jasmine and scars.

Смех девочек ещё вьётся в воздухе прозрачной лёгкой пеленой, соскальзывает по стенам, тает в полумраке комнаты, как пар от только что выпитой содовой. Руми закрывает дверь за спиной медленно, как можно тише, будто боится кого-то разбудить. Комната встречает её глухим безразличием: мягкий отсвет фонарей с улицы скользит по полу, не касаясь ни одного из предметов по-настоящему. Свет, лишённый тепла, точно её личное здесь присутствие, лишённое жизни. Стоит на пороге, сжимая пальцы, губы застыли в полуулыбке, натянутой и чужой, как очередной сценический макияж после шоу. Вроде отпуск взяли, а выступать всё-таки приходиться. Спрятать глаза за линзами, тело за пёстрым костюмом, сердце за ритмом, душевные тягости и желания вовсе скрыть от себя самой за бессмысленными самоубеждениями. Никто не учил, как жить после примерки на себя новых личин, и, уж тем более, никто не подсказал, каково это — остаться, когда тот, чьё существование ты считала проклятием, вдруг стал самым родным. Конечно, это глупо и... необоснованно? Враг, по факту, да и знакомы всего-ничего, откуда всем этим чувствам взяться? Но, быть может, так оно и происходит обычно. Перед своими то и заикнуться о личном не думала, не имела представления, как вообще можно им что-то рассказать. Нет-нет, девочки по-настоящему родные и Руми доверяла... Честно. Да, не всё и не сразу, но ведь это не о новом ухажере рассказать и не о детских выходках, вроде «я вот когда-то стащила в супермаркете жвачку, только никому не говори, это мой страшный секрет». Страшно, действительно очень страшно, уж ни в какие сравнения с признанием в том, что являешься злом, против которого вместе стояли годами. А здесь так удобно получилось. Или неудобно, чёрт его знает. Но Джину увидел всё сам, раскрыл тайну досрочно, не желая того сам, ему бы тоже, наверное, не смогла рассказать будь это обычная беседа посреди мордобоя, но обстоятельства сложились не спрашивая разрешения. От того и было легче. Чужаку легче открыть душу, чужак как пустой лист, на котором ещё нет ни твоей истории, ни интересующих тебя впечатлений. Он не знает тебя, не будет судить сквозь призму прошлого, не напомнит о том, кем ты был вчера, в его глазах можно быть кем угодно. Не близкий друг, не семья, не коллега, между вами нет истории, чувств, боли и вины — конечно, легче говорить начистоту. Без необходимости фильтровать, да и не факт вообще, что в жизни тот задержится и вспомнит этот разговор. Вот и посадила саму себя на крюк. Руми опускается на край кровати, не разуваясь. Её движения медленные, почти осторожные. Подушка холодна, как и всё в этом помещении, вокруг уйма вещей, которые раньше не выпускала из рук, а сейчас не понимает на кой ей столько всего, даже блокнот для идей не вспомнит когда открывала за ненадобностью, а по чистому желанию или приливу вдохновения. Давно не плачет, уже не может, все истерики и яркие навязчивые мысли в разуме и в воздухе растворились вместе с ним. Джину. Демон, которого должна была уничтожить и правда стремилась во имя миссии. Чудовище, носившее маску спокойствия и незаинтересованности, с глазами, в которых не отражались звёзды, только ночь с золотыми лунами. Он был ошибкой и стал исключением, был врагом и стал той тенью, в которой Руми можно спокойно дышать. Невозможная дружба? Больше, но всё ещё неуместная привязанность. Узы, которые нельзя назвать и отпустить нельзя; нельзя отречься и отвыкнуть от невообразимой лёгкости и свободы. Как банально, быть не в состоянии отмахнуться от чего-то хорошего. Джину смеялся сдержанно, почти иронично, улыбался, не кривя душой, тянул руку, не прося взамен, и знал, когда ей страшно. Ему бы и не нужно было спрашивать, окажусь рядом, почему она дрожит в перерывах между выступлениями, почему её руки пятнаются солью даже на репетициях, за кулисами и глубоко-глубоко за тремя закрытыми дверьми. Теперь его нет. Руми помнит по сей день, как сегодня, до мельчайших осколков, улетающих прочь, как его тело рассыпалось в пыль, как пепел растворился безвозвратно, а процесс она отменить не смогла. И смогла бы ли? Не столько думала о том, что же случится с Джину заверши они борьбу успешно, сколько о том что это всё будет значить в глобальном плане. А он… выбрал пожертвовать собой ради того, чтобы она осталась, отдал свою сущность, чтобы спасти её жизнь, и ушёл, не попросив и не дождавшись благодарности. Даже не попрощались как подобается. Только этот странный гул внутри, будто осталась часть его и всё, что раньше казалось игрой обречённой на поддержание общего блага — сцена, фанаты, свет софитов — теперь блекнет перед тем тихим, человечным последним взглядом. На тумбочке всё ещё лежит его браслет, найденный прямо на сцене посреди тысяч мерцающих конфетти. Наверное, случайно сброшен или во время его распада «отторжен» демонической сутью. Теперь Руми держит его, как реликвию. Может, когда-то аксессуар будет вызывать приятную ностальгию об одном демоне, оказавшимся слишком сердечным для обоих миров, но сейчас лишь боль и отчаяние настигают, застилая пеленой глаза, накрывая жалостью о том, что не успелось. Девушка ложится, как в бездну. Свет на потолке меркнет, дыхание ровное, даже слишком, и только имя внутри — рваная мелодия, которую нельзя ни допеть, ни забыть, ни записать куда-то, а хочется. То ли рука не поднимается, то ли и записывать нечего.

Джину. Джину. Джину.

Несколько медленных, вязких минут скользят по комнате незаметно, так и час-два проходят, и день за днём; и тишина, кажется, прорастает сквозь стены: только далеко за окном ветер хлопает кем‑то забытым бельём, отмеряя чужое, неподвластное Руми, время. Та лежит, глядя в потолок, пока сердце, исхлестанное памятью о демоне, затихает, не гулкое, чтобы не потревожить этот хрупкий покой. Дыхание то же. Движений нет. Руки вразброс по постели, глаза не здесь. И вдруг глухой удар, словно тяжёлый груз упал прямо на балкон. Или за ним. Как-то всё стало громким. В звуке нет угрозы, но в нём нечто настойчивое, как зов по ту сторону сна. Руми бросает взгляд на закрытые шторы, и в груди поднимается странное предчувствие, обжигающее сильнее страха. Она поднимается, босые ступни шуршат по полу; ладонью раздвигает ткань, и ночной свет фонарей заливает балкон бледным серебром. Там, на плитке, лежит перевёрнутый глиняный горшок с жасмином — тем самым, которым она заменила старых усохший, а теперь упрямо растила после гибели демона, надеясь оживить запах, что напоминал о нём. Земля россыпью темнеет на кафеле, но взгляд Руми цепляется не за это. Прямо у разбитого горшка стоит тигр — крупный, чёрные полосы на его сине-голубой шкуре дрожат в мерцании неона. Мощные плечи кажутся выкованными из тени и газового огня, однако в янтарных глазах — не ярость, а растерянность: он бережно толкает носом упавший горшок, затем лапой, будто хочет исправить содеянное. На голове хищника, нелепо и трогательно, покачивается крошечная, по сравнению с тигром, птица, будто подобранная корона с ещё одной короной собственной. Боль и изумление пронзают её разом. Он ведь тоже должен был исчезнуть, верно? Родной тигр, он правда был таким частым её гостем, что стал своим, и позабылось вовсе, что тоже приписан к демонам. Да не просто к демонам, а к самому Джину приписан. Мало того, в легендах охотниц тигры — проводники между мирами, но видеть такого существом плоти и крови, здесь и сейчас, должного быть далеко в другом мире… Руми перехватывает дыхание, прижимает ладонь к груди, ощущая, как под пальцами бешено бьётся сердце — не от ужаса, а от той же нотой надежды, что заставила её посадить жасмин. Это сон? И тигр, словно слыша её мысли, поднимает голову. Их взгляды встречаются, и золотистые зрачки кажутся узнающими, слишком человеческими, будто Джину смотрит сквозь них. Зверь раскрывает пасть без рыка и без оскала, а с его языка легко соскальзывает визитная карточка. Или приглашение. Чёрт его возьми, какая разница? Карточка падает на плитку, переворачиваясь в воздухе хлопком, и Руми, все ещё будто завороженная, выходит на балкон, чувствуя под ногами холод камня и раздавленные лепестки. На картонке адрес в пригороде, чёрная шляпа, выведенный лаком, и лаконичный, как выкрик в темноте, вопрос: «Неожиданно?». Дрожь проходит через каждую жилку, и то, что ещё минуту назад было пустотой, наполняется ранним, едким светом решимости: если этот знак послан оттуда, где ныне Джину, она не имеет права медлить. Руми хватает куртку, шнурует кроссовки, бросает последний взгляд на тигра, пока тот спокойно наблюдает, словно страж порога, и уже в следующее мгновение дверь хлопает, а коридор прожигает её стремительный бег. В груди всё ещё гул потери, но над этим гулом поднимается новая нота: возможность услышать его последнее слово — или напоследок отдать своё. Облака, как тяжёлые волны, лениво плывут над городом, стирая свет с неба, будто кто-то нарочно прячет звёзды, чтобы ночь казалась длиннее. Улицы отражают неон, будто пролитую память, машины стремительные, безжалостные проносятся мимо, как мысли, от которых невозможно спрятаться. Руми бежит, цепляясь за реальность одной рукой — в её ладони сжата визитка, и пальцы пылают, словно бумага вот‑вот вспыхнет, сожжёт кожу, оставит метку, докажет: всё это не иллюзия, не сон и не очередной провал в тоску, где побывала неисчислимое количество раз за недолгую разлуку. Она не думает, просто бежит. Воздух хлещет по лицу, лёгкие рвутся на части. С каждым шагом и поворотом узкие переулки словно сжимаются вокруг, бетонные лестницы вырастают одна за другой, точно город сам ведёт её туда, где кончается земное. Тело давно уже на пределе, но внутри что-то древнее, вырвавшееся из боли, зовёт вперёд. Легенды, которые казались просто сказками для охотниц, вдруг обретают вес: башня на крыше — место, где встречаются с концом или с началом, на что надежд больше. Спасибо, что научил по-настоящему надеяться. Девушка карабкается всё выше. Железо под ногами гремит, как сцена под каблуками во время сольной партии, только вместо аплодисментов её встречает стук крови в висках и обжигающая пустота в груди. Каждый пролёт лестницы — как год без него, как признание в том, что она бы отдала всё, лишь бы ещё раз услышать его голос. Наконец последний пролёт. Её руки дрожат, дыхание рвётся в клочья, но толкает дверь, и мир вдруг распахивается перед ней. Резкий, острых холод ветра встречает её, лицо обжигает, пальцы немеют, растрепанные волосы хлещут по щекам. На крыше пахнет пеплом и густой, как никогда, ночью. Он там. Стоит у самого края — высокий, словно вырезанный из тени. Чёрное пальто трепещет за спиной, будто крылья, короткие волосы колышутся в потоке воздуха. Чёрная шляпа закрывает половину лица, но Руми не нужно видеть его глаза, знает, кто перед ней. Знает по изгибу плеч, по тому, как он держится на грани, будто балансирует между исчезновением и возвращением. Позади него — город, пульсирующий огнём: лампы, окна, фонари, сплетённые в карту жизни, из которой вырвался… или, в которую пришёл сказать важное, хоть бы не единожды и напоследок. Думала, этого тоже будет достаточно, но сейчас эгоистично осознаёт, что нет. У неё в груди что-то ломается и в следующее мгновение, не думая и не сомневаюсь, снова срывается на бег. Просто бросается вперёд, к нему, сквозь ветер, страх и всё то, что разрывает изнутри с той самой минуты, как исчез. Бросается, потому что иначе начнёт сжигать и сгорит сама. Прорывается через вихрь холодного ветра, словно сквозь занавес из лезвий, и крик срывается с горла: — Джину! — вспугивая даже сонные огни небоскрёбов. Кажется, ещё миг  и пальцы сомкнутся на ткани его плаща, но тень перед ней иссыхает, растворяется в дымчатых языках, оставляя после себя лишь горький запах озона. В спину обрушивается голос, знакомый до дрожи: — Ты всё так же не умеешь останавливаться. Я горжусь тобой. Руми разворачивается; сердце опрокидывается в пустоту, будто потерянный ритм басовой партии. Он стоит у противоположного края крыши, всего три шага отделяют их, но это расстояние шире любого океана. Лёгкая сутулость плеч, полущёк прикрыт полем чёрной шляпы, и всё же достаточно взглянуть в эти тёмные, неподвижные глаза, чтобы понять: не иллюзия всё это и не мираж, не сон и не проделки воспалённой несчастной фантазии. Перед ней тот, чья смерть перевернула её мир, тот, кто когда‑то шёпотом учил её не бояться собственной тьмы. Сотня слов роится в горле, но выходит лишь приглушённый шепот: — Это правда ты? Или смерть явилась к нам в личине? Почему я не могу коснуться тебя, если ты рядом? Джину молчит, и от молчания тише не становится, рой в голове всё нарастает и, кажется, не все голоса принадлежат ей самой. — Эх, Руми, как ты не понимаешь? Пока держишь боль мёртвой хваткой, я останусь призраком твоей тени и смутным силуэтом в сновидениях, — выдыхает парень. Его взгляд скользит по её плечам, задерживается на свежих белесых отметинах. — Новые шрамы… они так тебе к лицу, но ты носишь их, как кандалы, Руми… Она делает шаг вперёд, перебивая его тем самым, пальцы дрожат, будто струны, перетянутые до хруста, а плечи лишь пуще ёжатся от негодования. — Да, я не пойму. Если ты лишь моя тень, почему отказался уйти? Зачем снова пришёл, если не позволяешь отпустить? Ох, как глупо. Вопросы совсем другие, но как их озвучить? Как собрать воедино и спросить о важном? И долго ли обещает быть этот разговор? Жнец поворачивается к светящейся паутине улиц под ногами, и голос становиться тихим, как вечерняя сирена, плывущая сквозь стекло: — А почему ты до сих пор безмолвствуешь о самом важном? Слова оседают внутри неё, тяжёлые, как раскалённые слёзы; язык будто рассекает кровь, но она не смеет прятаться. Видит, таки. Понимает, пусть и не находится бок о бок, как тогда. Чего и следовало ожидать. Луна, зависшая над ними неподвижным зеркалом, освещает невозможную и всё же неожиданную встречу, и стены её сердца трещат, точно ещё один вдох и она скажет то, что боялась признать самой себе. На краю крыши, между двумя ударами городского неона, она впервые чувствует, что шаг к пропасти и шаг к правде — это одно и то же движение. Тёмная гладь ночи нависла над крышей, будто стараясь погасить даже тусклый отсвет далёких фонарей. Ветер бестелесной стражей кружит вокруг двух фигур, разрывая фразы на невысказанные вздохи. Руми, едва переводя дыхание после бешеной погони сквозь каменные ущелья города, прижимает горячую визитку к груди, ровно доказательство того, что не сошла с ума. Дрожащим шёпотом пытается найти хоть одну опору в неверной реальности: — Я не понимаю, кто ты теперь… Тень? Дух? Кара? Или всё‑таки тот, кого я полюбила? Почему мне нельзя дотронуться до тебя? Почему? Джину делает едва заметный шаг назад; плащ трепещет, как крыло, лицо извергает тёплую улыбку. Наверное, смотрит, как на дуру, не внемлющую советам и нареканиям, и что с того? В глубине его спокойного, но выгоревшего голоса живёт усталость и та тонкая нежность, к которой она привыкла: — Если ты коснёшься меня, я не уйду так, как должен. А ты… не сможешь идти дальше. Я пришёл напомнить: ты жива, и потому обязана продолжать путь. Слёзы внезапно застилают Руми глаза, но девушка старается не издавать ни звука, поглощая ненавистный ком и запиная глубоко под рёбрами. —  Отпустить? Ты просишь меня отпустить… А кто отпустит тебя? Кто простит то, что сделала я? — сдавленно спросила она и шагнула вперёд. Джину склоняет голову. —  Я простил уже тогда. Но ты сама  — нет. Опять держишь всё внутри. Это та же ошибка: прошлый раз молчание почти разорвало тебя. Расскажи близким, справься в этот раз, это не сложно, веришь? Дай им разделить твою боль, не прячь её под идеальной маской, Руми, я ведь говорил, как это губит. Колени подгибаются, она опускается на корточки, сжимая ладонь у сердца, будто пытается удержать его от распада. —  Но если демоны исчезли, почему всё внутри остаётся таким чёрным? —  Демоны не всегда порождения бездны, кому, как тебе этого не знать. Иногда это мысли, которые ты прячешь. Слова, которые не произносятся. То, что мы не видим, не перестаёт существовать, — ответил он, отведя взгляд к огнями мерцающего города. Руми поднимается медленно, как будто сбрасывает невидимый груз. Подходит ближе, шаг за шагом, собираясь с силами. Сердце стучит так громко, что боится — он услышит и исчезнет. Хочется вырвать его, как и мысли из головы, как и воспоминания из раненой души. —  Мне нужно просто… знать, что ты здесь, почувствовать это в последний раз. Они замирают почти вплотную, разделённые лишь пульсом ветра. Янтарные глаза Джину отражают её дрожащий облик, и в этом отражении она вдруг видит себя живой, несмотря на все шрамы. Молчание между ними натягивается, угрожая сорваться звонким криком. Обещала себе, что не станет, да и он просил этого обещания. Если себе поклясться можно, и предать себя не страшно, то ему бы больше не смогла. Всё‑таки девушка делает последний, решающий шаг, врывается в предел, который сама же пообещала не пересекать. Движение резкое, отчаянное: Руми тянется вперёд, и её губы находят его губы. Мир захлебнулся в мгновении, запах ночи и надвигающегося дождя, солёная влажность слёз, вкус, который невозможно будет забыть и не захочется. Лишь бы плотнее прижаться, сильнее поддаться и разрешить вести себя хоть в саму преисподнюю. Джину не исчезает сразу, напротив, позволяет этому поцелую случиться, будто и хотел, чтобы она забрала ту самую искру, которой не хватает ей самой. Позволяет углубить поцелуй, охотно двигается навстречу за тянущими плащ руками, и отвечает без горестно и живо. Только когда Руми, рыдая, отстраняется, Джину отвечает тихой, почти детской улыбкой прощения и скрытой гордости за её смелость. Впервые за это время Руми дышит полной грудью, и сердце больше не рвётся наружу, а снова бьётся в ритме жизни. Ночные тучи движутся медленно, словно тяжёлые своды, прикрывая город от лунного света, где‑то внизу гудят машины, однако их шум приглушён, будто мир сам умолк ради того, что происходит на крыше. Серебристый ветер касается кожи, и Руми, стоящая к парню вплотную, чувствует, как под пальцами тают очертания его шеи, и этот обманчивый жар теперь единственное, что ещё отделяет реальность от сна. Хоть бы это всё не было сном. Но… Если и так, он приятен. Их губы только что встретились, расстались, согрелись, и вновь хладеют, лишь тишина стабильно вспорхнула, будто сама вселенная задержала дыхание. Слёзы текут по её щекам ровно, как мягкий дождь, а Джину так и не отстраняется, хоть его контур уже расплывается, словно дым, прорывающийся сквозь свет Луны. Он улыбается с той же тихой ироничной нежностью, что когда‑то помогала ей не убояться собственного сердца, и шепчет. — Чего ещё я мог от тебя ожидать. Руми в ответ только дышит, пальцы дрожат, когда проходят сквозь его плечо, в этот раз он не становится твёрдым. Снова страшно и зыбко, снова мысли о том, как завтра будет и будет ли вовсе. — Не сдержалась, — признаётся она едва слышно. — И правильно, — отвечает он и, будто спеша успеть до окончательной тьмы, добавляет: — Надеюсь, когда мы встретимся в следующий раз… миру не понадобится новый Ханмун. Последний слог тает, и с ним тают очертания Джину  — нет вспышки, нет грома, только затихает шорох плаща, растворяясь в духе ночи. Руми остаётся одна, ветер играюще перебирает пряди её волос. Ещё секунду смотрит туда, где только что был он, стараясь запечатлеть пустоту, как фотографию, чтобы позже рассказать себе о произошедшем и воспроизвести сотню раз. В мыслях, перед сном, после нового дня масок, перед… И после, и перед, и в любой момент, когда это не сможет стать реальным. Колени плавно опускаются на шершавый бетон, словно тело вспоминает древний ритуал смирения. Она прижимает ладонь к груди, чувствуя живую, пульсирующую, разъедающую, боль. Но сердце ещё бьётся. Дотронулась, нельзя было, а что теперь? Кто не сможет никогда стать отпущенным, он или она? Джину не отталкивал, не храбрился, может, их эгоизм разделен и дарован вселенной пополам. Как знать… Воздух пропитан лёгким ароматом жасмина, как если бы визитка продолжала тлеть где‑то в складке куртки. И сквозь этот запах, сквозь шорохи и далёкий низкий гул города, шепчет: — Надеюсь, когда мы встретимся в следующий раз… миру не понадобится новый Ханмун.