Без слов

Половицы жалобно скрипнули. Микаса поморщилась, сделав ещё один шаг. Она остановилась и медленно обвела взглядом узкое пространство коридора. С одной стороны расположились широкие окна, уходящие прямо под высокий потолок. Местами стёкла были покрыты не то копотью, не то грязью минувших дней. Атмосфера стояла мрачная и удручающая. По другую сторону темнели очертания разношерстных дверей. «Неужели студия здесь?» — в её голове вопрос прозвучал с едким пренебрежением. Директор картинной галереи «Координата», Зоэ Ханджи, отправила Аккерман разобраться с пропавшим художником. Парень исчез на две недели, задолжав работу одному из клиентов галереи. Зоэ не сообщила ровным счётом ничего о несобранном творце. Попросту не успела, ведь утром в офис ввалился очередной толстосум, желавший потратить кругленькую сумму на облагораживание своего загородного особняка. Микасе ничего не оставалось, кроме как стянуть бумажку с адресом со стола начальницы и тихо выскользнуть за дверь. И вот теперь Аккерман безуспешно слонялась с этажа на этаж бывшего промышленного здания в поисках злосчастной студии. Помещения переделали в офисы и сдавали под разные нужды. Казалось, широкие двери вдоль узенького коридора никогда не кончатся. — Четыреста три? Или четыреста пять? — тихо пробурчала девушка, вглядываясь в полумраке в клочок бумаги. — Чёрт бы побрал твой почерк, Зоэ… Микаса постучала по холодному железу в надежде услышать человеческий голос. Чем дольше она здесь находилась, тем неприятнее себя чувствовала. На улице стояла невыносимая жара. Солнце безжалостно нагревало городской асфальт, заставляя людей искать спасение в кондиционируемых ресторанчиках и супермаркетах. Разгорячённую кожу девушки обжигал контраст температур. Внутри здания было слишком холодно. Белая рубашка без рукавов противно прилипла к спине, создавая ещё бо́льший дискомфорт. Микаса сжала зубы и отлепила от себя ткань. Она зло одёрнула бежевые льняные шорты вниз. «В следующий раз Зоэ сама попрётся в эту дыру!» — мысленно огрызнулась Аккерман. Начало не предвещало ничего хорошего, и Микаса была уверена, что и в студии её ждёт разочарование. Наверняка, художник даже за кисть не брался. Оставалось надеяться, что он хотя бы успел поработать с эскизами. Когда ответная тишина затянулась, Микаса двинулась к следующей двери. На удивление та была деревянной со вставками из матового стекла. Девушка вновь постучала. Было сложно разглядеть хоть что-то, но, кажется, внутри было пусто. Лишь лучи солнца из больших окон пробивались в офис. — Л-а-а-дно… — протянула Аккерман и прошла дальше. — Четыреста семь? Микаса нахмурилась, присматриваясь к цифрам на бумажке. — Хм, может, это действительно семь? Неприятный стук трелью нарушил тишину коридора. Чёрное железо дрогнуло под натиском кулака. Дверь была не заперта. Микаса осторожно потянула ручку на себя и ступила в темноту. После небольшой прихожей она вышла на ослепительный свет. Девушка прикрыла глаза рукой, чтобы привыкнуть. — Извините, было открыто, — она проморгалась и осмотрела помещение, попутно поправив чёрную сумку на плече. Запылённая мастерская пахла растворителем, старым деревом и чем-то неуловимо тёплым. Высокие серые стены, облупленные и шероховатые, несли на себе следы былых промышленных лет. Слишком высокие окна, заклеенные в углу пожелтевшей бумагой, пропускали рассеянный свет. Неподалёку разрослась рощица комнатных растений. Их листья тянулись вверх в поисках солнца. Вдоль одной из стен были выстроены зеркала, замысловатые украшения из ротанга и перепачканные гипсовые головы. Рядом — старая деревянная лестница, ведущая в тёмное никуда. Посередине стоял диван, укрытый лоскутным покрывалом, на котором, кажется, кто-то недавно сидел. На полу раскинулся тёплый, потёртый временем ковёр, хранящий на себе следы множества шагов. Между неразобранных холстов, рулонов холщовой ткани и банок с кистями виднелся мольберт, перед которым сидел парень. Художник оказался спиной к выходу, поэтому не заметил Микасу, либо упорно делал вид, что не замечает. — Кхм, — она намеренно громко прочистила горло. — Здравствуйте. У вас дверь была открыта, я… Художник повернулся, и она осеклась. Его глаза расширились в удивлении. — М-микаса? — Жан? — Аккерман сделала неуверенный шаг вперёд, всматриваясь в его лицо. — Кирштейн?

***

Музыка звучала снизу — словно кто-то оставил телефон, и теперь назойливый звук рингтона всё не мог утихнуть. Жан пнул чужой окурок и закинул голову назад, прислоняясь к холодной стене. — Может уже перестанешь страдать? — Конни затянулся и выдохнул сизый дым в сторону. — Скажи ей уже. Выпускной как никак… — И зачем? — Кирштейн покосился на друга из-под прикрытых ресниц. — Она всё равно вьётся вокруг Йегера. Всегда вилась. — За тем, что послезавтра ты сваливаешь учиться в другой город, и вы больше не увидитесь. Сам же говорил… — Ты придурок или прикидываешься? Не улавливаю логики. Конни протянул ему бутылку из-под кока-колы, в которой предусмотрительно протащил водку. Довольствоваться школьным пуншем в такой день было бы настоящим святотатством. Слишком много они пережили в этих стенах, чтобы поминать дни клюквой. — На душе легче станет. Не будешь мучиться бесконечными «если». Жан сделал глоток и скривился. Чересчур сладко. — Плевать, — он закрутил крышку и вернул бутылку Конни, ударив той в грудь друга. — Пошли, а то всё пропустим. Спрингер придержал колу, чтобы не упала, и безразлично пожал плечами. Затушив сигарету, Конни проследовал за Жаном по лестнице вниз. Он прекрасно знал, что друг хорохорится, лишь бы не предаваться бесконечной тоске, которая закрадывалась внутрь, стоило тому увидеть Микасу. Они быстро миновали два пролёта, юркнули в коридор и, как ни в чём ни бывало, пошли в актовый зал, где торжествовали выпускники. Прежде чем зайти внутрь, Конни молча посмотрел на друга, словно хотел спросить: «Ты уверен?» Жан кивком указал на дверь, и Спрингер повиновался. Щербатый дискошар отбрасывал свет повсюду. Меченные бликами выпускники двигались хаотично, но общий ритм улавливался благодаря гулкому биту. Ребята двинулись в гущу событий. Жан не хотел видеть Микасу. Не потому что ему было обидно или грустно, а потому что он хотел запомнить её такой, какой она была всё это время — застенчивой, но решительной, улыбчивой, но по-своему задумчивой. Но не рядом с ним. Они дружили со времён средней школы. Микаса сразу привлекла его внимание. Девочка в чёрной форме — на ней будто всё сидело чище и аккуратнее, нежели на других. Чёрные, гладкие волосы, ровные, блестящие пряди, которые в дальнейшем она зачем-то обрезала. Лицо бледное, почти фарфоровое. Серые глаза — с той глубиной, из-за которой хотелось отворачиваться и смотреть дольше одновременно. Она стояла спокойно, почти отрешённо, слушала чью-то речь — не ёрзала, не хихикала, не пряталась за спины подруг. И Жан тогда поймал себя на странном ощущении — будто воздух вокруг неё дрожал чуть иначе, будто она выделялась на фоне серой, шумной толпы чем-то невидимым. С того самого дня он начал замечать её всё чаще: в коридоре, на переменах, за партой у окна. Он не знал её имени, не знал, с кем она дружит — но каждый раз сердце невольно отдавалось глухим стуком, когда взгляд вдруг цеплял знакомый изгиб плеча или касался серых глаз. А затем Жан набрался смелости и познакомился. Как оказалось, Микаса недавно переехала в их город с приёмной семьёй и названным братом. Ей было непросто заводить знакомства, но отказываться от общения она не собиралась. По её словам, Эрену, брату, тоже будет нужна компания, когда он снова станет ходить в школу. Вскоре Жан начал слышать имя Эрена всё больше, что невероятно выводило его из себя. А когда им довелось познакомиться, то первое, что случилось между ними, была драка. Микаса тогда перестала разговаривать с ним на две недели, и он мог поклясться, что это было его худшее время в средней школе. Постепенно они узнавали друг друга больше. Дружеские чувства крепли, но для Жана всё было иначе. Он поздно осознал природу её привязанности к Эрену. Поздно для того, чтобы не сделать хуже самому себе, но перестать общаться не мог. Во время подготовки к выпускным экзаменам он помогал ей с тестами по алгебре. Она смешно хмурилась и тяжко вздыхала, когда очередное уравнение заходило в тупик. Ему нравилось, как она вздыхала. На сдвоенных уроках физической подготовки она давала фору парням, из-за чего те злились. Уступать Аккерман — настоящее унижение. Но Жан плевать хотел на задетую юношескую гордость. Он просто преодолевал забег в паре с ней, чтобы видеть, как она рвётся вперёд. Жан ревностно оберегал эти воспоминания и попросту не мог разделить их ни с кем больше. Засранец Конни знал, всё видел. Потому и пытался подтолкнуть Кирштейна к действиям. Парень прикрыл глаза и сделал вдох-выдох. Шум давил на виски, а кола с водкой неприятно плескались в пустом желудке. — Чёрт, — шёпот утонул в рёве музыки. — Хэй, Жан! — радостный крик Хистории внезапно послышался сбоку. — Идём к нам! Одноклассница потянула его за руку к остальным. Их лица мелькали в беспорядочной карусели танца. Они улыбались, а он был рад забыться. Круговорот непонятных движений и соприкосновений тел будоражил кровь, пробуждал приятное ощущение счастья. Веселье продлилось недолго. Зазвучала мелодия медленного танца. Диджей пробубнил что-то про необходимость найти пару и искренние признания. Жан лишь отмахнулся от ребят и пошёл к стене, где давно заметил хмурящегося Райнера. — Чего такой кислый? — Жан прислонился плечом, снисходительно осматривая профиль друга. Не смотря на Кирштейна, Райнер буркнул: — Сам-то чем лучше? Жан хотел что-то ответить, но замер, увидев её. Он тут же попытался выпрямить плечи, держаться ровно, но, кажется, всё равно выдал себя с потрохами. Они медленно двигались в ритме музыки. Микаса — в светлом, почти серебристом платье, с тонкими лямками и открытой спиной. Эрен — с ладонью на её талии, склонив голову к её уху, что-то шепча. Хотелось отвернуться — не смог. Словно вбитый гвоздём в пол, он стоял и смотрел, как она улыбается — этой мягкой, по-настоящему искренней улыбкой, которую он столько раз мечтал увидеть по отношению к себе. Микаса повернулась, положив голову на плечо Эрену. И увидела его. Их взгляды встретились.

***

Жан застыл, едва успев отложить кисть. — Что… что ты тут делаешь? — он наконец встал, подхватив со спинки стула тряпку. Микаса смотрела на приближавшегося к ней мужчину и едва ли могла узнать прежнего Кирштейна. Он был выше. Гораздо выше, чем в старшей школе. Раздался в плечах, подтянутый и стройный. Кожу тронул лёгкий загар, а волосы явно выгорели. «Неужели, вместо работы две недели валялся на пляже», — невольно подумалось ей. — Я… ну, — она запнулась, когда он встал напротив нее, вытирая руки от краски. — Я из галереи. «Координаты» если быть точнее. Вот уж не думала, что пропавшим художником окажешься ты. — Пропавшим? — Жан засунул тряпку в карман джинсов. — А-а-а… Она скрестила руки на груди и постаралась придать себе деловой вид, пока внутри всё клокотало от нахлынувших чувств. Микаса не могла объяснить себе, почему она почувствовала распирающую радость и всепоглощающую грусть одновременно. Хотя, может и могла… — А? Серьёзно? — усталое раздражение вернулось к ней, яро отразившись в голосе. — Моя начальница две недели не получала от тебя вестей о заказе. Отправила меня… сюда. Я думала, здесь будет сидеть бестолковый лентяй, но… — Но? — Жан одарил её выразительной заговорщической улыбкой. — Но я не помню, чтобы Жан Кирштейн был неорганизованным и безответственным, — Микаса смерила его ледяным взглядом, который тут же растаял под солнечной мягкостью его глаз. — Сколько мы не виделись? — он задумчиво склонил голову к плечу. — Лет семь-восемь? — Около того, — Микаса опустила руки, а потом, будто не зная, куда себя деть, вцепилась в ручку сумки на плече. — Не знаю. Кирштейн сделал ещё один шаг и теперь практически нависал над ней. С присущим ей упрямством она подняла голову. — Тогда почему ты решила, что я тот же «Жан Кирштейн», которого ты знала? Лицу стало жарко. Микасу словно поймали в ловушку. А ей-то казалось, что это она имеет право выставлять претензии. — Ну… эм… — Прости, — выдохнул он, устало проведя рукой по волосам. — Просто… Ладно, не важно. Всё почти готово. Пойдём. Аккерман последовала за ним, в мыслях проклиная себя за то, что повелась на такой очевидный флирт. Или же это жара расплавила ей мозги, и теперь Микасе виделось то, чего нет? Они прошли в дальний угол ближе к лестнице, которая, судя по всему, вела на небольшой чердак, переделанный под жилое помещение. — Вот, — Жан ловко подкинул одну из рам с холстом. — Здесь работы ещё на неделю примерно. — Неделю?! — Микаса недовольно воскликнула. — Твой заказчик требовал картину в прошлую пятницу. Сегодня вторник, Жан. Парень никак не отреагировал на её сердитое замечание и поставил холст обратно на стойку. — Слушай, — он повернулся. — Тебе наверняка плевать, по какой причине я пропустил дедлайн. Так что давай я просто позвоню Зоэ и сообщу всё, как есть. Если тебе так боязно, приходи и проверяй. Микаса дала себе мысленную затрещину за бестактность. Она действительно не поинтересовалась, что заставило художника так задержаться. Это могло быть что угодно: от личной болезни до, не дай Бог, смерти кого-то из близких. Скрывшись за привычной сдержанностью, она кивнула: — Хорошо. Договорились. Пауза. Между ними застыло пространство, густое от невысказанных слов и незаданных вопросов. Неловкость. Он смотрел на неё совершенно безучастно, будто бы пару мгновений назад вовсе не старался смутить. Микасе стало не по себе. Кажется, Жан действительно больше не был тем добродушным парнем, с которым она дружила в школе. Да и имела ли она право… — Тебе, наверное, пора, — его голос прервал неудобную тишину. — А мне стоит вернуться к работе. — Да, прости, — Микаса полезла в сумку, чтобы достать визитку галереи. — Вот, держи. Тут номер офиса Зоэ. Ой, у тебя скорее всего есть… Ты ведь на контракте, да? Жан взял протянутый картонный прямоугольник с золотистым сечением. Минималистичный шрифт очерчивал название галереи и цифры вместе с адресом. — Да, но не помню, записывал ли номер Ханджи, — он махнул визиткой в воздухе. — А неустойку всё равно придётся обсуждать, так что — спасибо. — Тогда я действительно пойду, — Микаса поправила сумку и пошла к выходу. Остановившись у двери, она обернулась: — Я попрошу твой номер у Зоэ и наберу, как соберусь навестить тебя. Жан уже стоял у мольберта и, не поворачиваясь, отсалютовал рукой. Микаса, поражённая подобным безразличием, вылетела из студии и прижалась к стене коридора. Она несильно ударилась затылком, чтобы привести себя в чувство. Облупившаяся краска посыпалась за шиворот. — Фу! — Аккерман отряхнула ворот рубашки и провела по коротким волосам, стряхивая остатки. «Вот так подарок судьбы, ничего не скажешь», — Микаса тяжело вздохнула и поплелась к выходу из здания. В глубине души она понимала, что не имела права на радушный приём или добрые посиделки от человека с их общей тенью прошлого. Он был прав — они знали друг друга давно. Столько воды утекло, всё изменились, в том числе и она. Оказавшись снаружи, Аккерман почувствовала, как горло тут же перехватила духота. Девушка достала телефон и набрала Зоэ, чтобы отчитаться. В конце концов ей нужно было получить одобрение на последующие визиты к Жану, которые она, кажется, действительно хотела нанести.

***

Жан, чуть опершись на край мольберта, прикрыл глаза. Всё казалось почти сном: её голос, движение рук и губ, едва уловимый запах духов. — Только её здесь не хватало… — устало пробормотал он и сел нормально, чтобы осмотреть холст. Сколько всего не сказано. Сколько всего уже не имеет значения. Он зло откинул кисть и посмотрел в окно, чтобы не сорваться под гнётом эмоций снова. Жан полагал, что у судьбы есть изощрённое удовольствие отнимать у него людей, после чего подбрасывать сюрпризы прямиком из прошлого. И зачем он только предложил ей навещать его? Что за идиотское решение? Теперь уже неважно. Ему придётся столкнуться с ней, с неудобными разговорами и молчанием. Пусть так. В этот раз он не попадёт в силки, грозящиеся придушить всё то живое, что осталось в нём.

***

— Надеюсь, сегодня я увижу куда больше, — сказала Микаса, переступая порог. В её голосе сквозила ирония, но взгляд был цепким и внимательным. — И тебе привет, — Жан выпрямился, убрав палитру в сторону. На мольберте красовалась почти завершённая работа. Цвета ещё дышали, влажный блеск масляных мазков ловил свет из окна. Микаса подошла ближе, попутно бросив сумку на диван. Она наклонилась, пристально разглядывая полотно. Линия её шеи напряглась, когда она чуть наклонила голову, — и он поймал себя на том, что откровенно пялится. Одёрнув себя, Жан поспешил заметить: — Уже почти готово. — Почти, — повторила она задумчиво. — Но, знаешь, почти нас с клиентами редко устраивает. Ты ведь понимаешь? Он глухо усмехнулся: — Какая ты деловая. Микаса повернулась к нему и одарила многозначительной улыбкой. — Не ты один изменился, — бросила она, разогнувшись. Ещё раз осмотрев картину, Аккерман уточнила: — Зоэ сказала, вы договорились к следующему понедельнику? — Угу, — Жан отошёл в сторону, вытирая кисти о тряпку. — Кофе будешь? — У тебя есть молоко? «Всё ещё не любит горькое», — невольно пронеслось у него в голове. — Кажется, есть сливки. — Пойдёт. Краем глаза Жан заметил, как Микаса начала бесцельно осматривать его мастерскую, бродя от одного предмета к другому. За стеклом барабанил дождь. Обычное дело после стоявшей долгое время жары. День уже шёл к закату, и налитые свинцом облака создавали впечатление ночи. Сегодня была пятница. Наверняка, у многих сорвались планы из-за ухудшившейся погоды. — Давно арендуешь? Жан повернулся на её вопрос, Микаса обвела пространство студии рукой. Продолжив заваривать кофе, он ответил: — Около года. До этого было место на окраине города. Однако, за последнее время дела… — он осёкся, но, быстро собравшись, продолжил: — пошли в гору. Поэтому позволил себе перебраться в центр. Аккерман подошла к столику, на котором расположились кухонные принадлежности и небольшая электрическая плитка. Она стала наблюдать за процессом через его плечо, из-за чего Жан отодвинулся в сторону. Слишком близко. — Но ты выбрал это здание. Я слышала, что его скоро снесут. Он взял две небольшие чашки с разными рисунками. — Пусть так. Как только отправят оповещение — съеду. — Хм-м-м… Жан налил кофе, добавил сливки в кружку Микасы и протянул ей напиток с вопросительным взглядом: — Что? Тишина — густая и тяжёлая — заполнила мастерскую. За окнами было холодно, но под тонкой плёнкой внешнего спокойствия всё кипело. Она смотрела пристально. — Почему ты не попрощался со мной тогда? — Аккерман задала вопрос, не мигая. Взяв чашку, она осторожно отпила. — Микаса… — Жан сделал глоток и отвернулся, уперевшись ягодицами в край стола. Его взгляд блуждал по комнате, избегая встречи с её. — Ты знал, что я спрошу. — Знал. — Тогда почему? — Какой смысл обсуждать это сейчас? — он оставил кофе и сложил руки на груди. — Ты был моим другом, а затем исчез, не сказав ни слова. Перестал отвечать на сообщения. Я пыталась узнать у Конни, где ты поселился, чтобы… — Чтобы что? — Жан резко повернулся к ней, Микаса вздрогнула, чуть не уронив горячий напиток. — Навестить меня? Не неси чушь. Твои мысли были заняты другим: поиском работы, заботами о семье, Эреном. Меня там никогда не было. — Неправда! — в её восклицании промелькнула обида. — Я бы никогда… Я бы пришла тебя проводить. Я бы хотела... чтобы ты остался в моей жизни. Жан провёл рукой по лицу, устало вздохнул. Собравшись с мыслями, он спокойно сказал: — Слушай, Микаса… То, что было в прошлом, осталось там, — неосознанно он шагнул чуть ближе. — Мы взрослые люди. Я не понимаю, чего ты добиваешься этим разговором. Она чуть приподняла бровь, уголки губ дрогнули: — Добиваюсь?

***

— Эрен? Стоя на пороге, Микаса ошеломлённо оглядывала небольшую гостиную их квартиры, превратившуюся в склад из разбросанных повсюду вещей. — Что происходит? Эрен! Она сбросила сумку с плеча и прошла к спальне, медленно оглядывая беспорядок. Складывалось впечатление, что он что-то усердно искал. Микаса зашла в комнату и замерла в дверях. Эрен сидел на кровати, зарывшись лицом в ладони. — Эрен… — повторила она, тише. Он не шевелился. Только плечи подрагивали — почти незаметно, будто от холода. Или от чего-то сильнее холода. Она медленно подошла, опустилась на корточки перед ним и осторожно коснулась его руки. — Посмотри на меня. Что происходит? Эрен медленно убрал ладони от лица. Глаза у него были покрасневшие и влажные, будто он долго не спал. Но вряд ли плакал. — Я не могу здесь оставаться, — глухо сказал он. — Ни в этой квартире, ни в этом городе. Всё напоминает о них. Микаса сжала его запястье: — Мы оба остались. Они ушли — да, но мы живы, Эрен. Вместе. Разве ты хочешь, чтобы я тоже осталась здесь одна, среди этих стен и теней? Он отвернулся. — Я всё испортил. Я думал, если уеду… если исчезну, тебе станет легче. Ты ведь сильная, ты справишься. — Нет, — твёрдо сказала она. — Мне не станет легче, если ты уйдёшь. Я потеряла родителей — я не хочу потерять тебя. Молчание. — Ты слышишь? Сколько раз мы говорили, что в случившемся нет твоей вины. Он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то сломанное, отчаянное — но где-то глубоко всё ещё теплилось доверие. Микаса медленно села рядом, обняв его за плечи. Он прислонился к ней, тяжело выдыхая, как будто впервые за несколько дней позволил себе отдохнуть. — Хорошо, — прошептал он. — Я останусь.

***

Наутро она проснулась одна. В комнате было так спокойно, словно накануне отгремел шторм. Свет просачивался сквозь неплотно прикрытые шторы. Микаса протянула руку — кровать рядом была пуста. Одеяло холодное. — Эрен? — позвала она, садясь. Ответа не последовало. Она спокойно встала и прошла в гостиную. На столе лежала записка. Всего одна. Сложенная пополам. Трясущимися пальцами она развернула её. Почерк был неровным, словно он писал на бегу:

«Прости. Я не могу. Если останусь — потону. Э.»

Бумага выпала из её рук. В горле встал ком. Микаса не плакала. Только смотрела в пустоту, будто силой взгляда могла что-то изменить. И всё, что осталось — холодная постель, пустая комната и чувство, будто её грудь выпотрошили.

***

Молчание на секунду затянулось. Микаса сглотнула, поставила чашку на стол, не сводя с него взгляда. — Добиваюсь? — повторила она, голос чуть дрогнул. — Может быть, раз мы такие взрослые, как ты считаешь, можно наконец говорить правду и действовать без оглядки? Жан качнул головой. — Ты же всё решил за меня. Решил, что я не хотела бы тебя видеть? Что мне нечего было сказать? Это было нечестно. Он не ответил. Лишь сжал челюсть. Его грудь едва заметно поднималась и опускалась — слишком ровно для человека, у которого внутри всё горело. Микаса ждала. Он чувствовал, как она давила. Запасов её терпения оказалось куда меньше, чем он предполагал. — Сначала ты… потом родители, потом Эрен. Вы все оставили меня одну. И я.. я… — голос Аккерман внезапно охватила подкравшаяся истерика. — Я ведь… Жан словно видел её впервые. Кажется, раньше ему не доводилось лицезреть Микасу настолько эмоциональной. Возможно, со стороны могло показаться, что она просто глубоко дышит. Но он мог поклясться, что ещё мгновение и она перейдёт на плач. — О чём ты говоришь? Микаса нервно растёрла ладонями и без того красные щёки. — Пару секунд назад ты сказал, что прошлое осталось в прошлом. — она отвернулась к окну: — Неважно, Жан. Ты всё-таки прав. Не знаю, чего я добивалась. Аккерман подошла к дивану, чтобы забрать сумку. — Закончи картину. Я заеду в понедельник. Он наблюдал, как она быстро ретируется из студии. Жан вскинул голову и тяжело вздохнул. — Чёрт! — Кирштейн выругался сквозь зубы. — Подожди! Он быстро оказался рядом. Пальцы не сильно, но уверенно сжались на её запястье. Их взгляды скрестились, и в эту секунду всё вышло из-под контроля. Жан пытался объяснить себе причину порыва, но получалось плохо. Он так хорошо справлялся до того, как она появилась и вскрыла старые раны и обиды эти грёбанным вопросом. Плевать. Хватит размышлений. Их достаточно в его голове: терзающих, вызывающих сомнения, пробуждающих страхи. Жан притянул её и поцеловал. Он почувствовал, как она выдохнула сквозь поцелуй, явно не ожидав подобного. От нахлынувшего волнения его собственное сердце билось где-то в горле. Кирштейн ждал, что она оттолкнёт его, влепит пощёчину и с грозным криком покинет студию. Но этого не произошло. Он слегка отстранился и задержал взгляд на её лице. Микаса не дрогнула. — Что ты делаешь? — Действую без оглядки, — прошептал он и снова поцеловал её. Её руки упёрлись в его грудь, но не оттолкнули. Наоборот, пальцы вцепились в ткань футболки. На секунду она подалась назад, встретилась с его глазами, и тут же потянулась вперёд, перехватывая инициативу. Это был поцелуй с болью, с неразрешённым прошлым, со всей той яростью, обидой и голодом, что копились годами. Стоило ей дать волю чувствам — приглушённо простонать в ответ на его дерзкий укус в шею, как Жан потерял контроль. Подхватив её за бёдра, он прижал к себе, вынуждая обвить его торс ногами, и направился к дивану. Опустив Микасу перед собой, он быстро стянул футболку. Аккерман времени зря не теряла, ловко расправившись с пуговицами рубашки, но большего не успела. Жан стянул её шорты и разом подмял под себя. Он видел, как её дыхание стало чуть глубже. Своё держал под контролем с трудом. Микаса неотрывно смотрела на него, в волнении прикусывая губу. Её вызывающая сосредоточенность только разжигала в нём желание. Она двинулась вперёд в жажде поцелуя, но Жан мягко остановил её. Он стремился уловить каждую её реакцию, запомнить каждое движение и вздох. Рука скользнула по её боку, в жесте была откровенная жадность. Мягкая плоть груди приятно заполнила его ладонь. Он с удовольствием отметил, что Микаса не надела лиф. Жан услышал, как у неё перехватило дыхание, стоило ему обвести большим пальцем затвердевший сосок. Он медленно наклонился к её уху и, почти касаясь губами, прошептал: — Ты уверена? — Да... — её голос прозвучал хрипло. — Я хочу этого. Она застонала, когда его пальцы крепко сжали её бедро — это был немой ответ на её просьбу. Жан был так близко, что Микаса безошибочно почувствовала, насколько он возбуждён. Её ладони неторопливо и жадно скользили по его торсу. Казалось, она хотела изучить его до последней детали. Под её пальцами мышцы невольно напрягались, а сдерживать нарастающее напряжение становилось всё сложнее. Жан прижался губами к её шее, задержавшись там, будто вдыхал её запах, запоминал вкус кожи. В каждом поцелуе чувствовалось желание, тонкая грань между нежностью и жаждой обладать. — Ты прекрасна, — прошептал он, обдавая её тёплым дыханием. Микаса замерла, приподняв его за подбородок. Мгновение она изучала лицо Жана, как будто видела впервые, следуя от одной черты к другой. Он почувствовал себя уязвимым. Её пальцы всё ещё держали его за подбородок, едва касаясь, когда она вытянула шею, чтобы приблизиться. Когда их губы соприкоснулись, поцелуй оказался не стремительным, не жадным — он был глубоким, медленным, как признание без слов. Пальцы Микасы скользнули от его подбородка к шее, словно старались удержать этот момент. Жан снова обхватил её грудь, то нежно лаская, то с силой сжимая, играя на грани. Вторая рука медленно опустилась вниз, прокладывая путь между их телами, к самой кромке её белья. Он разорвал поцелуй, чтобы увидеть её лицо. Его пальцы медленно оттянули край белья и скользнули вдоль чувствительных складок, исследуя не тело, а границы дозволенного. Микаса судорожно втянула воздух, когда Жан погрузил пальцы глубже. — Уже такая влажная, — произнёс он, обводя средним пальцем клитор невыносимо медленно, дразня. — Скажи, чего ты хочешь, Микаса. Хочешь, чтобы я заполнил пустоту внутри тебя? Присвоил себе? Жан спрашивал хриплым шёпотом. Он наклонился, оставив поцелуй у основания её шеи. — Хочешь забыть всё, кроме того, как я проникаю в тебя, глубоко, до самого конца, м? Кирштейн поднял голову, чтобы вновь увидеть её лицо, в котором смешались желание и беспомощность. — Чувствуешь? Щёки Микасы пылали, губы приоткрылись, когда он добавил второй палец, растягивая её. Жан склонил голову к плечу и слегка согнул фаланги внутри. — Я жду, — пробормотал он. — Д-да… ч-чёрт… пожалуйста, — выдохнула она, дрожа. — Хочу тебя… Хочу, чтобы ты меня трахнул. Сейчас. Бёдра Микасы начали двигаться навстречу его руке, словно тело само знало, чего жаждет. Для Жана это был безмолвный, отчаянный ответ — её потребность, её желание быть с ним без остатка. Не колеблясь, он одним решительным движением убрал последние преграды между ними, сбрасывая остатки одежды — и свою, и её. Теперь между ними не было ничего лишнего. Он подхватил её за бёдра, приподнимая и направляя, и одним сильным, уверенным движением вошёл в неё до конца. Его дыхание сбилось, и голос сорвался в полустоне: — Чёрт, Микаса… Жан застыл, впитывая ощущение её изнутри. Она была горячей, тесной, поглощающей. Её тепло окутывало, нежно принимая его, а внутренние мышцы сжались, будто стремясь удержать, впустить глубже, стать с ним одним целым. Эта вспышка между ними стёрла всё. Нельзя было поддаваться. Нельзя было допускать этого. Но это было слишком сильное напряжение, срывающееся в поцелуях, в хватке рук, в сплетении тел на грани контроля. Он оттолкнул всё лишнее — мысли, сомнения, опасения — и начал двигаться, вбивая ритм, твёрдый и неумолимый. Звуки их тел, влажные, глухие удары кожи о кожу, отдавались эхом в комнате, сливаясь с прерывистым дыханием и стонами, в которых давно не осталось сдержанности. Микаса, теряясь в водовороте ощущений, обвила его талию ногами, прижимая ближе, жадно, будто хотела раствориться в нём. Её ногти вонзились в спину, оставляя царапины, от которых он только сильнее застонал — хрипло и низко. — Я… я почти… — её сиплый голос прорезал звенящую пелену, в которую Жан погрузился, ведомый жаждой ощущений. Он глухо прорычал от удовольствия, продолжив в том же темпе ещё несколько яростных толчков, прежде чем резко выйти из неё. Порывисто шлёпнув по внутренней стороне её бедра, он негромко скомандовал: — Шире. Микаса подчинилась, не задумываясь. Тогда он взял её за запястье и направил пальцы к её собственному телу. Она сразу поняла, чего он хочет, и, не отводя взгляда, начала ласкать себя, кончиками пальцев касаясь клитора. Жан не мог оторваться от этого зрелища. Его дыхание стало рваным, когда он обхватил себя и задвигался — быстро, грубо, как будто с каждым движением пытался догнать нарастающее напряжение, уже стянувшее низ живота. Он смотрел только на неё — её полуоткрытые губы, дрожащие пальцы между бёдер, и знал: он не продержится долго. — Тебе нравится? — голос Микасы дрожал от сдерживаемого напряжения, и всё же она старалась говорить уверенно. Её пальцы продолжали скользить между влажных складок, задевая самую чувствительную точку. Новая волна возбуждения прокатилась по его телу, накрыв с головой, острее, чем прежде. — Пожалуйста, Жан… кончи со мной, — прошептала она, ускоряя движения и балансируя на пределе. — Чёрт, Микаса… что ты со мной творишь, — сорвалось с его губ почти болезненно. Он сжал член крепче. Движения стали торопливыми и неровными — живот стянуло от стремительно нарастающего напряжения, доводимого до предела её словами, её видом, её голосом. Его тело выгнулось в последнем рывке — он запрокинул голову, грудная клетка напряглась, и в следующую секунду его накрыл оргазм. Он ударил мощной волной, пронзив до дрожи, вырывав из него сдавленный, низкий стон. Стоило ему сорваться, как Микаса не выдержала. Вид Жана в момент оргазма, его голос, его искажённое наслаждением лицо — этого оказалось достаточно для её собственной разрядки. Она вскрикнула, громко и беспомощно, словно вся суть её свелась к этой вспышке. Тело напряглось, пальцы задрожали между ног, продолжая неосознанные движения. Он открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как она сгорает для него. И в этот миг Жан понял — ничего прекраснее он не видел. Микаса дрожала в остатках оргазма, дыхание рвалось с её губ, щёки пылали. Она молча протянула к нему руку, и он сразу взял её в свою ладонь, поднимая к себе. Тишина. Только учащённый стук их сердец, ещё не пришедших в норму. Они оставались в объятиях друг друга какое-то время, не двигаясь. Жан всё ещё тяжело дышал, грудь вздымалась неровным ритмом. Он чувствовал, как дрожь понемногу отступает, оставляя за собой усталость и тихое, почти осязаемое спокойствие. Умостившись на тесном диване, Жан прижал Микасу к своему боку. Теперь она лежала рядом, всё ещё горячая и влажная от удовольствия, с полуопущенными веками и приоткрытыми губами. Она не говорила ничего, просто переплела пальцы с его, сжав их с неожиданной мягкостью. Жан перевёл взгляд на их руки, затем на её лицо. Она выглядела уязвимой, но не подавленной. Он уже видел её такой раньше. В те редкие моменты, когда они были наедине, и ему удавалось копнуть чуть глубже. Он осторожно притянул её к себе, укладывая на грудь, чтобы обнять. Прижал ладонь к её спине, гладя её по пояснице. — Ты в порядке? — спросил он почти шёпотом, губами касаясь её виска. Микаса кивнула, зарывшись носом в его шею. — С тобой — да, — прошептала она в ответ. Жан замолчал. Он чувствовал её дыхание на коже, её сердцебиение, вибрацию слов, сказанных слишком честно. Вся эта обнажённость, тепло и доверие казались слишком близкими. Чересчур настоящими. Он не знал, что должен чувствовать. Желание — да. Привязанность к прошлому и былым чувствам — возможно. Но будущее? Не сейчас. Он не мог или не хотел представлять, куда всё это может привести. Теперь, когда это случилось, в голове поднималась тишина. И в ней жили сомнения. Он продолжал гладить её по спине, словно пытался заглушить что-то этим движением. Жан позволил себе остаться с ней в этом моменте — пока…

***

Дверь в мастерскую была привычно приоткрыта. Микаса толкнула её ладонью, и знакомый запах масляных красок, дерева и пыли ударил в лицо. Она вошла, прижимая к груди тонкую папку с бумагами — документами, подтверждающими получение картины и счётом. Словом, всем необходимым в её обычный рабочий день. Оказавшись здесь сегодня, Микаса явно чувствовала, как её сердце билось быстрее. После того безрассудного вечера она не могла перестать думать о нём. Как он смотрел на неё после, не отпуская руку. Как целовал её лоб на прощание. Внутри всё гудело от надежды. От странного, но упрямого ощущения, что всё только начинается. Всё может быть по-другому. — Жан? — позвала она, ступая внутрь. Ответа не последовало. Вместо этого она услышала мужские голоса, звучавшие сухо и по-деловому. В глубине студии суетились двое грузчиков. Один аккуратно упаковывал холст в защитную плёнку, второй ставил ящики с пометками: «Беречь от влаги», «Галерея «Бургундия»», «галерея Л.» Микаса застыла на месте. — Простите, — обратилась она к ближайшему мужчине. — А Жан? Жан Кирштейн здесь? Тот мельком взглянул на неё и безучастно пожал плечами: — Художник-то? Не. Ещё в выходные всё оформил. Сказал, что мы можем забирать по списку. Вы из галереи? — мужчина кивнул на её папку. — Да... — выдохнула она. Микаса подошла ближе, глядя на то, как тщательно обматывают плёнкой картину, которую он создавал для их клиента. Рядом с ящиками лежали бессмысленные предметы, больше ненужные своему хозяину: свёрнутый тюбик краски, очки, пустая кружка с потёками кофе. — Он ничего не оставил? — почти шёпотом спросила Микаса. — Записку? Сообщение? — Нет, мэм, — мужчина мотнул головой, даже не глядя. — Сказал, что сам свяжется при необходимости. Микаса кивнула, хотя смысл слов оставался где-то на краю сознания. Всё, что она ощущала — это гул в ушах и ледяную тяжесть под грудной клеткой. Не сказал ни слова и ушёл. Как знакомо. И всё, что осталось — запакованная картина и новый порез на сердце.