За секунду до... Джастин

Я смотрел на тебя глазами влюбленного идиота,

рифмовал бездарно падение вниз с состояньем полета,

каждый раз умирал, видя как кто-то походя, вскользь,

ненароком становится очередным «навсегда».

Повторял дурацкую мантру — он канет в Лету,

я снова воскресну, буду рядом, снова бессмысленно, зато честно. Каждый раз, каждый долбанный раз вместо ответа

на меня твоими глазами, не моргая смотрела бездна…

Еще-одна-Малфой

      Сколько времени лежал, боясь шелохнуться, прижатый горячим любимым телом, я не осознавал. Просто затерялся в мыслях, терзавших меня уже несколько долгих дней.       Брайан уснул практически сразу, едва успев стянуть презерватив и, завязав узлом, бросить в мусорную корзину. Такое привычное действие, знакомое до мельчайших движений кончиков пальцев заставило сердце болезненно сжаться и пропустить пару ударов.       Не знаю на самом ли деле Брайан спал или притворялся в попытке избежать еще одного душераздирающего прощания, но дыхание его было ровным и размеренным, как у человека, которому не о чем беспокоиться.       Сомнения все еще не отпускали меня, хотя билет лежал во внутреннем кармане куртки, а чемодан, подаренный Брайаном буквально на днях, терпеливо ждал у двери.       Я не мог себя понять. Меня разрывало надвое: одна половина неудержимо стремилась в Нью-Йорк, другая же отчаянно цеплялась за Питтсбург. Точнее за ту жизнь, что была у нас здесь. Это маленькое слово «мы» имело громадное значение, причем не только для меня, но и для Брайана тоже, хотя он никогда не признает этого вслух. Но слезы, застывшие в его наполненных болью глазах, сказали больше, чем язык за все пять лет наших неотношений. Я едва сдержал порыв послать к черту и Нью-Йорк, и перспективы, что прочила Линдси, и возможный гипотетический успех молодого дарования, да все, что призрачно маячило на горизонте, и остаться с тем, кто был смыслом жизни так долго, и до сих пор оставался им же.       Но уверенность в том, что Брайан мне не позволит проебать все к херам, зарубило неожиданный порыв на корню. И мы просто занялись любимым делом, не сговариваясь, решив как следует трахнуться напоследок, что всегда было лучшим выходом из всех проблем, стало таковым и сейчас. Это было нежно, медленно и душераздирающе трепетно, словно он боялся сделать мне больно… или себе? Я чувствовал себя хрустальной статуэткой, которую холят и лелеят, сдувая непрошенные пылинки. Как непривычно было видеть подрагивающие пальцы, скользящие по моей коже едва касаясь, но я понимал причину и в тот момент принимал Брайана таким… новым и незнакомым.       Я посмотрел на будильник, стоявший на тумбочке: до отлета еще почти три часа, но если я сейчас же не уеду, то не уеду никогда. Как можно осторожнее я выбрался из-под Брайана и улизнул в ванную, где упругие струи горячей воды смыли вдруг прорвавшиеся слезы, заметая следы моего преступления перед собственной совестью.       Я точно знал, что Брайан уверен в нашем расставании — научился читать его, как открытую книгу — сегодня он прощался со мной навсегда, и я готов был убить себя за то, что не смог разубедить его упертую натуру. Что бы не обещал, в его глазах читалось недоверие. Он искренне думал, что, сев в самолет, я выброшу его из своей жизни, забуду, перечеркну все, что было, и заживу новой жизнью, без него, без прошлого, но с надеждой на грандиозное будущее. Неужели он так плохо меня знает? Обидно, черт возьми. Но Брайан это Брайан. Его нужно принимать целиком и полностью во всех смыслах, или не принимать вовсе.       Я принял, смог примириться с каждым отдельно взятым тараканом в его голове, следовал нелепым принципам и надуманным правилам. И мне это даже нравилось. Веселая свободная жизнь и первая оглушительная любовь существовали в идеальном симбиозе. И чтобы я все это похерил одним мазком кисти? Да никогда! И потому решил исчезнуть с радаров Брайана на некоторое время. Да, это было жестоко по отношению к нам обоим. Меня ломало, как наркомана, сидящего на «белом китайце». Каждый день, час, минуту — да чего там — каждую гребаную наносекунду я хотел оказаться в его объятиях, лететь к нему, бежать, ползти, чтобы вновь почувствовать его тепло. Он не покидал мои мысли ни днем, ни ночью. Но самым печальным было то, что я не мог рисовать ничего, кроме Брайана. В каждой картине, написанной на дорогом холсте, или в наброске на дешевой салфетке в какой-нибудь забегаловке обязательно присутствовал его образ — так или иначе. Он стал для меня наваждением, незримым сталкером, сам того не подозревая.       Деньги от продажи «Гнева» утекали как пресловутый песок сквозь пальцы. Спасибо Дафне, что не приходилось платить за квартиру. Но работу искать было необходимо. И мне повезло, издательству неподалеку требовался иллюстратор. Моя детская мечта стать мультипликатором вылилась в иллюстратора. Конечно, диплома ПИФА не хватало, но портфолио и «Гнев» добавили пару плюсов, и я был принят на работу с испытательным сроком. Мне нравилось рисовать персонажей для детских книжек. И теперь Брайан Кинни увековечен в образе Трубадура, жаль в образе принцессы художник не мог изобразить себя.       Я продержался месяц, целый гребаный месяц, полный бессонных ночей и проведенных, словно в тумане дней. Не знаю, кого благодарить, если в бога я не особо верю. Наверное, спасибо судьбе и, конечно же, Брайану за друзей, ставших той семьей, которую не смог разрушить мой гомофобный папаша. К сожалению, здесь нашлись только приятели, с кем можно было потусить и даже трахнуться, но не поговорить по душам и не поплакать в плечо. Все, кто остался в Питтсбурге, держали меня в курсе жизни Брайана, кроме, естественно Майкла. Но я и не ожидал, что он примет мою сторону, хотя Бен звонил иногда, внося свою лепту. И даже навестил однажды, приехав на какую-то конференцию в Нью-Йорк. Как же я был рад увидеть знакомое лицо. Думал, разорвет от переизбытка чувств. А Бен просто прижал меня к себе, пока я рыдал ему в плечо, и гладил по голове. Он все понимал, и я был благодарен за молчаливую поддержку.       Время шло, мне посчастливилось оказаться среди десятка начинающих художников, чья выставка проходила в галерее «Jack Hanley Gallery», где для меня оставили западную стену. Я был крайне удивлен, что мои картины обзавелись ценниками в первые полчаса шоу. Я заработал двадцать пять тысяч долларов за каких-то тридцать минут! Это был невероятный успех — именно этого ожидал от меня Брайан — славы, популярности и удовлетворения амбиций. Что ж, если он этого хочет, он это получит. Я вернусь в Питтсбург с гордо поднятой головой и не позволю ему вновь дергать за ниточки, кукловод доморощенный! Теперь у меня не только была цель, но и появились возможности для ее скорейшего достижения.       Я писал как одержимый картину за картиной, выплескивая на холст все нерастраченные чувства и бушующие эмоции. Все то, что копилось внутри, не находя выхода, приобретало образы. Но главным, по-прежнему, оставался Брайан. Конечно, для непосвященных это были всего лишь абстракции, но я видел в хаотичных мазках кисти глаза, подернутые дымкой похоти, губы, приоткрытые в ожидании поцелуя, мягкие каштановые пряди, спадающие на лоб, длинные чувственные пальцы, игравшие на моем теле, как на хорошо настроенном музыкальном инструменте. И из этих кусочков собирался весь незабываемый образ мистера гребаного Кинни. Не знаю, что видели другие, какую информацию считывали, рассматривая мои работы, но почему-то все, как один подолгу задумчиво стояли у каждой, словно погрузившись внутрь себя.       Вторая выставка случилась спустя почти год, но теперь нас было только двое. Кристина работала в стиле натурализм, и наш агент настоял на создании игры контрастов. И от этого шоу только выиграло! Натурализм и абстракционизм — две противоположности, взаимоисключающие друг друга, привлекли внимание критиков и прессы. Шесть недель галерея принимала десятки посетителей ежедневно, все полотна были забронированы, обретя владельцев, которые получат их после окончания выставки. И только одна картина не продавалась. На ней был изображен ОН. В ярких сплетениях разноцветных линий нечеткий темно-серый силуэт, словно уплывающий вдаль. Я старательно работал над созданием оптической иллюзии, и понять движется силуэт к зрителю или от него было практически невозможно. Для меня он двигался навстречу…       И я ждал. Ждал, что он появится, как тогда, на той первой выставке… Я следил за Брайаном, оставаясь незамеченным. И как удержал себя от безрассудного желания броситься к нему, повиснуть на шее и никуда не отпускать, сам не знаю. Наверное, помогло то, что он пробыл недолго, вдруг исчезнув за углом и больше не появившись.       Теперь я старался не пропускать ни дня из тех шести недель, отсиживая задницу в кабинете директора, время от времени выглядывая в зал. Но он так и не появился. Сгорая от разочарования, я позвонил Синтии — она пыталась выпихнуть Брайана в Нью-Йорк, ссылаясь на привередливых клиентов, но была послана в неповторимом стиле мистера Кинни и, в конце концов, сдалась. Что ж, проигранная битва не есть проигрыш в войне.       О начинающем художнике, ворвавшемся в мир искусства, написали «ARTnews», «NY Arts Magazine» и «Flash Art», я дал десяток интервью и с трудом вытерпел несколько фотосессий. Желающих заказать картину у Джастина Тейлора оказалось достаточно, чтобы обеспечить меня работой до следующего Рождества. И это было замечательно! Моя мечта приближалась со скоростью экспресса Нью-Йорк-Вашингтон! Совсем скоро, прихватив стопку журналов с моей персоной на разворотах, я ворвусь в лофт и прижму Брайана к стенке своими достижениями. Посмеет ли он их проигнорировать?       Но жизнь оказалась гораздо сложнее. Или легче? Я заметил его в толпе… Неожиданно. Словно невидимая рука толкнула в спину, и я оказался внутри ресторанчика, куда заходить вовсе не планировал. Незаметно оглядел зал… Брайан, как будто прячась, занял столик, стоявший за вычурной мраморной колонной, и сев вполоборота к залу, принялся внимательно изучать меню.       Мне не просто хотелось подойти, меня тянуло к нему с невероятной силой, и я внезапно осознал насколько скучал по нему, как тосклив и безрадостен Нью-Йорк, если рядом нет Брайана. Сделав пару глубоких вдохов, я принял безучастный вид и позволил официанту проводить меня за столик, откуда мог видеть его во всей красе. А он — нет, если только обернувшись…       Он никуда не торопился, что-то подхватывал вилкой и отправлял в рот, соблазнительно облизывая губы, его точеный профиль казался каменно-непроницаемым на фоне белой стены, и я старался запечатлеть в памяти этот момент, чтобы позже перенести на холст — у меня уже возникла в голове идея для новой картины, которую снова никому не продам.       Сам того не замечая, я барабанил пальцами по столу. И видимо так громко, что Брайан медленно повернул голову… и наши взгляды пересеклись…       Четыре… три… два…