Volo, ubi ego Gaius, ibi tu Gaia

      Она медленно поднималась по широким каменным ступеням, незримой нитью, соединяющей нынешнее с прошлым. Руины некогда великого храма возвышались над девушкой, вызывая лёгкий трепет в груди. Даже порушенный он не утратил былого величия, стойко давая отпор неумолимому времени. Длинная красно-оранжевая ткань застилала глаза, сохраняя лишь силуэты, подсвеченные мириадами огней. Нагини точно шагала по звёздному пути, неминуемо приближающему к исполнению заветного желания.       Багровое платье горной рекой струилось по ней, затянутое на талии лишь поясом из овечьей шерсти. Двойной геркулесов узел стягивал стан, делая вдохи мелкими и короткими. Однако все неудобства стоили того. Старинный ритуал, созданный великими волшебниками прошлого, просочился даже в магловские обычаи, давая им шанс обнаружить его среди забытых свитков минувшего. Ныне никто не использовал древнюю магию, и та канула в Лету, чтобы быть найденной величайшим магом современности — Томом Марволо Реддлом.       Девушка нервно вытерла ладони об одежду, на щеках заалел стыдливый румянец, скрытый чернильным небом. Ожидание, многие годы приносившее лишь страдание и боль. Отчаяние, пропитывающее каждую клеточку тела, отступало. Сегодня всем мукам пришёл конец. Проклятие, многие поколения портившее кровь их рода, спадёт. Том обещал ей, и Нагини верила. Он всегда держал своё слово.       Последняя ступень осталась позади, когда пред девушкой открылась чудовищная картина. Внутри храма Юпитера, неестественно залитого алым огнём, находился огромный алтарь, за коим уже стоял человек в чёрной мантии, изучавший внутренности белоснежной свиньи. Он внимательно вглядывался в печень, чуть поблёскивающую в свете круглых золотых лампад. Следующим Нагини увидела Тома, в римской тоге со зловещим клинком в руке. Странное и одновременно завораживающее зрелище. Непослушные кудри, прищуренный взгляд карминовых глаз. Ослепителен, точно божество, сошедшее с Олимпа.       Глупое, любящее лишь его сердце дрогнуло, почти позабыв жуткое зрелище, происходящее за спиной мужчины. Долгие годы запертое в крепкие оковы оно вырвалось и более не терпело преград. Однако громкий человеческий стон привлёк её внимание, и лишь тогда Нагини начала осознавать, сколь ужасен будет ритуал, что Том отыскал в пыльных и потрескавшихся пергаментах.       Ровно пятьдесят жертв. Одна душа за каждый год, прожитый ею.       Она желала свободы, желала избавления. Но такой ли ценой? Вопреки испытаниям, выпавшим на долю девушки, Нагини сомневалась. И эти сомнения страшным ядом растекались по венам, жгли и терзали. Готова ли к столь кровавой дани? Не станет ли волшебница той, кого искренне призирала?       Громкий голос резко вырвал её из мыслей, ускорил время. Мужчина, что занимался гаданием, воздел руки к небу, знаменуя благость происходящего. Маледиктус дёрнулась, принимая поражение и неготовность к подобному. Однако Том оказался быстрее. Он разжал кулак, обнажая пять изящных перстов, и невидимые наблюдатели отделились от островков теней, приближаясь к невинным людям.       Мужчины и женщины, скованные железными оковами, задёргались, закричали от первобытного ужаса, накрывшего храм, зазвеневшего в воздухе. Короткие цепи, сковывающие их, затрепетали. Жаркий, удушающий ветер подхватил чудовищную какофонию, разнося ту на многие лиги, насвистывая адскую колыбельную среди руин былого величия. Нагини не могла спасти всех, но решила попытаться вызволить хотя бы одного.       Слишком мягкосердечна.       Она бросилась к ближайшей женщине, возле коей ещё не стоял незнакомец. Длинное платье путалось в ногах, вуаль ухудшала видимость, а липкий, холодный пот скользил по телу. Девушка почти добралась, но всего в шаге угодила в крепкое кольцо обжигающих рук. Шум смолкал, увядали людские жизни, лишь одинокая фигура трепетала в футе от них. Белоснежный костяной кинжал, словно молния, передавался от одного палача к другому, норовя свершить великий грех, собрать кровавую дань.       — Ты почти свободна, — опаляющий кожу, словно солнце в пустыни голос, раздался над ухом, — почти свободна, моя Нагини.       Поздно. Слишком поздно маледиктус сообразила, что Том увлёк её к замёрзшей от парализующего страха женщине. Их пальцы переплелись, сомкнулись на холодной и липкой рукояти кинжала. Неужели?..       Последняя жертва.       — Они связаны. Магическая цепь оплела души, ставшие платой за твою. — Он направил остриё, но нет, не в грудь, где билось испуганное сердце.       Реддл бережно и крепко держала Нагини. Она взглянула в широко распахнутые глаза женщины. Мольба и ужас смешались воедино. О, как волшебница хотела бы ответить на зов, спасти… Однако распятой на древних плитах уже нельзя было помочь, и все присутствующие ясно осознавали это.       Грубый, почти нечеловеческий рывок, и клинок плавно вошёл в податливую плоть. Но Том не отпустил её, почти издевательски медленно повёл вбок, вспарывая живот жертвы. Та металась, билась в агонии. Жуткий животный вопль навсегда засел в голове Нагини. Горячая кровь окропила их руки, лишь после мужчина отпустил волшебницу.       Отшатнувшись, маледиктус чуть не упала в тёмно-багряное море. В ночи казалось, словно неряшливый студент опрокинул заполненную доверху чернильницу. Жидкость растекалась по мрамору, тускло поблёскивая. Тела, едва дёргающиеся, были зловещими островками в каракатичном море. Из раскрытых чрев выглядывали клубки коралловых змей, едва шевелящихся. Головы запрокинуты в небо на одинокую мангецу, что бледнее цитрина, а внутри лишь всепоглощающая скорбь. Зрачки заволакивал последний морок. Не единого облака на бархатном небосводе, дабы Нагини могла во всей красе лицезреть цену своей свободы. Люди ещё живы, но лучше бы были мертвы, избавлены от боли.       Однако она не почувствовала долгожданного облегчения. Проклятье продолжало струиться по венам, порочить чистую кровь. Горькие слёзы обиды застыли в глазах. Неужто всё напрасно? Отчаяние липкими щупальцами обвивало её, утягивая в пучину рухнувших надежд.       Уверенный толчок в спину, заставивший Нагини сделать несколько шагов к алтарю, ненадолго высвободил из трясины безвыходности.       Том.       Её Том.       Он уверенно притянул девушку к себе, увлекая к жертвеннику. Приспешники тени, расправившиеся с остальными несчастными, исчезли, забрав с собой гадателя и его инструменты. Расстояние стремительно сокращалось до тех пор, пока маледиктус не смогла самостоятельно рассмотреть небольшие дырочки в мраморе, чрез которые по узким желобам кровь стекала вниз.       — Ты ведь усомнилась во мне? — Пальцы болезненно укусили бок, наверняка оставив четыре округлых, как соя отпечатка. — Я дал тебе слово и сдержу его.       Мгновения приторной патокой тянулись, затягивая неизбежное. Том повернулся к ней, и луна посеребрила тонкие аристократические черты. Их пальцы вновь переплелись, когда мужчина заговорил. Магия заискрилась в воздухе, вытесняя кислород, задребезжала в камне, сгустила чернильную жидкость, пронзила теплящиеся последними крохами жизни тела.       — Visne matrona familiae meae esse? — спокойно начал он, по-видимому, завершающую часть ритуала. Нагини никогда не видела его целиком, лишь короткие строчки, что должна была заучить.       — Volo, ubi tu Gaius, ibi ego Gaia, — тихо вторила она. Чары с каждым вдохом проникали всё глубже, оплетали лёгкие тончайшей паутиной. — Visne pater familiae meae esse?       — Volo, ubi ego Gaius, ibi tu Gaia. — Вихры силы текли по телу, проникали под кожу. Маледиктус видела, как золотые нити перетекали с Тома на неё, связывая их единым узором.       — Ubi tu eris, ibi me invenies.       В глаза до болезненной рези ударили солнечные лучи, освещая памятник империи. Спустя мгновение всё исчезло, оставив лишь мрачно переливающиеся узоры на коже.       — Неужели я свободна? Но почему не чувствую изменений? — Волшебница попыталась вырвать руки, проверить, подействовал ли кровавый ритуал, но мужчина продолжал бескомпромиссно удерживать её на месте.       — Это не простые чары, моя Нагини. — Он аккуратно и резко дёрнул девушку на себя, впечатывая в крепкую грудь. Чуть склонившись Том подхватил её под бёдра и посадил на алтарь.       Нагини вскрикнула, перестав ощущать твёрдую землю под ногами. От холодного мрамора тянуло жертвоприношением и силой, сырость пропитывала юбку. Реддл ленно потянул вуаль, наконец взглянув без лишних преград в ониксовые глаза возлюбленной. Это слово всегда казалось девушке слишком громким, дабы величать себя. Однако как ещё можно было назвать ту, ради которой он совершил столь многое? Все мысли и предрассудки стёрлись, исчезла разница в возрасте, казавшаяся пропастью, остался лишь он. Том.       Чёрный сияющий водопад хлынул вниз, пачкаясь об остатки крови. Но кого волновали подобные банальности? Весь мир поблёк, погрузился в первозданный хаос, мрачное ничто. Остались лишь горящие закатным светилом очи напротив.       — Особый брачный ритуал, практикуемый со времён Римской Республики, — его дыхание опалило губы Нагини, вынудив быстро облизнуть их, как путник, иссушенный жаром среди барханов, — связывание душ, единение тел. Нам требуется лишь скрепить его, подтвердить данные обеты.       Кинжал неуловимым движением распорол пояс, давая волшебнице вкусить первый полноценный вдох за весь вечер. От Реддла пахло озоном, предвещая грозу и неминуемое очищение. Его пальцы нарочито бережно коснулись подола платья, медленно потянув наверх. Остывший после дневного пекла воздух лизнул обнажённые лодыжки, пробираясь внутрь. Девушка задрожала, предвкушение змеёй, готовой к атаке, свернулось внизу живота. Трепет всколыхнулся внутри тонкими крыльями бабочки.       Она стала Галатеей, а он — Пигмалионом, что со странным, несвойственным трепетом изучал совершенную статую из слоновой кости. Но Нагини и впрямь была красива, даже без чувств, застилавших взгляд. У себя на родине, в Стране восходящего солнца, девушка считалась эталоном: округлое, как полная луна лицо, высокий лоб, глаза — лепестки персика, тонкая фигура. Здесь же, в эмиграции, превратилась в животное, что показывали в цирке на потеху толпе. Однако встреча с Томом изменила всё, вновь заставила ощутить собственную нужность, ценность.       Волшебник, словно уличный фокусник, вытянул из ниоткуда серебряный кубок и сделал крупный глоток. В нос ударил давящий аромат трав и чего-то до боли знакомого, но едва уловимого. Прохладная кромка коснулась губ, и горечь заполнила рот.       Нагини вздрогнула. Тепло, что грело в первые мгновения растеклось по телу, горящей лавой, выжигая все, кроме боли. Дикая агония вцепилась в податливую плоть. Казалось, кости ломались, грозя вырваться наружу, мышцы разрывались, оставляя девушку наедине с мукой и проклятием, что ныне продолжала быть неотделимой частью её естества.       Холодная рука вырвала волшебницу из забытия лишь на мгновение, сулившее вечное заточение в кошмаре, претворённом в жизнь. Том бескомпромиссно толкнул маледиктуса в плечо, почти опрокинув на алтарь. Мёртвые камни впились в спину, давя на позвонки острой крошкой. Однако мужчина не медлил, не позволял даже секунде пропасть задаром.       Тонкая, почти невесомая ткань, служившая неким щитом от мира, вспорхнула вверх, беспрекословно подчиняясь сторонней воле. Чужих рук стало слишком много, пылающая вязь лишь добавляла странности происходящему. Голову кружило от сладости и боли происходящего. Том, словно одержимый, касался тела Нагини, оставляя на коже пурпурные гортензии. Сад отчаяния и наслаждения. Сад Прозерпины.       Она металась по камню, в полной мере не осознавая происходящего, лишь светящиеся полосы нитью Ариадны вели деву по лабиринту страданий. Первый толчок принёс ощущение правильности сего ритуала, наконец, полностью отринув воспоминания о несчастных жертвах. Агония спадала, уступая место чему-то новому. Появлялась лёгкость, а Том двигался, не давая и мгновения на передышку. Иссушённый путник в пустыне. Губы клеймили всё, до чего дотягивались, принося странные отголоски пьянящей свободы. Золотые завитки на Реддле блёкли, перетекая на Нагини, соединяясь в замысловатый узор. Однако она уже не обращала внимания на мир, поглощённая возлюбленным.       Никогда ещё волшебница не чувствовала себя так хорошо. Нескольких резких движений бы хватило, дабы заветное наслаждение затопило её полностью, сменило выворачивающиеся от боли мышцы приятной судорогой. Но порой мечты оставались только мечтами.       Из горла вырвался саднящий крик, когда лезвие, выточенное из бедренной кости её матери, пробила их ладони насквозь, сцепляя рода и навеки меняя судьбу. Сквозь пелену слёз, застилавших глаза, Нагини видела решимость в потемневших глазах Реддла. Оставался лишь один путь — вперёд. Она и не заметила, как золотая паутина окутала плоть, а теперь пылала ярче солнца и звёзд, пронзённая ритуальным кинжалом.       Однако больше деву поразило, что Том ранил и себя. Не должен был, волшебница знала об этом наверняка, но сделал. Зачем? Какие цели он преследовал? Вопреки любви, цветущей в сердце, девушка не могла найти разумной причины. Сентиментальность явно не вписывалась в характер Реддла. Так что же? Ответа не нашлось. Да может и не требовалось.       — Ты более не маледиктус. Свободна от проклятья, — совсем тихий смешок прорезал Варфоломеевскую ночь, — ты сменила одни цепи на другие, моя Нагини. И от меня избавиться тебе увы уже не удастся.