Мы едем домой

- Зомби,- сказал отец, захлопывая дверь. - Зомби, серьезно? Что за вудуистская херня?- я включил навигатор: ехать нам предстояло три часа, пробок впереди нет. - Ну вот так получилось. Американцы их назвали “гули”. От слова “гуль”. Гули-гули, блин. - И что? Ходят, мычат и ищут мозги? - Хуже. Он резким движением затянул ремень - еще чуть-чуть, и сработала бы блокировка - и зыркнул на меня нетерпеливо, чтобы я тоже пристегнулся. По его виду и так было понятно, что тянуть нельзя: вспотевший, глаза горят, руки трясутся. Он у меня нервный, конечно, но отделять злаки от плевел умеет. Дело явно серьезное. Мы вырулили со двора на проселочную дорогу; она была колдобистая, но он все равно втопил, не жалея подвеску электромобиля. - Черт дернул на дачу ехать. Надо было дождаться, пока все тесты закончатся,- он хлопнул кулаком по колену,- успеть бы теперь. Они уже город перекрывать начали. - Что там конкретно случилось и почему ты мне это рассказываешь после того, как полез в погреб за картохой? - Саныч позвонил. Сказал, что эта хрень передается воздушно-капельным, причем исключительно тем, у кого группа крови бэ-три. У нас таких сотрудников -- трое человек на всю лабораторию. - Включая нас. Везёт как утопленникам,- вздохнул я,- и что? - Надо срочно ехать сдавать анализы. Потом в изолятор. Тебе тоже -- мы же с тобой контактируем. Я прикинул: в нашем военном городке живет три тысячи человек. Сколько у нас людей с бэ-три, кроме нашего семейства? Человек триста, может, триста пятьдесят. Перекрыть въезды и выезды -- дело пары минут: у нас всюду блокпосты, город-то закрытый. Ничего, словом, катастрофического. - Ну и что это за хрень? И почему название такое пафосное? Он покачал головой, пожевал губы; явно не мог подобрать слова. Потом глубоко вздохнул, как всегда перед долгим монологом, и заговорил: - Человек теряет рассудок. Даже не так. Личность он не теряет. Все зараженные отзываются на свои имена, могут вести разговор… Но у них как будто тумблер переключился. Все их приоритеты сводятся к одному: убивать все живое и жрать его. Вот представь: абсолютно нормальный человек. Может использовать компьютер, решать уравнения, вести разговор. Но при этом честно тебе говорит: я, Петр Петрович, хочу убивать. Вот как подростком секса хотелось, или как есть хочется, когда голодный… У меня одно на уме. Я пытаюсь об этом не думать -- не могу. Смотрю на тебя -- и представляю, как перегрызаю тебе глотку. Вижу кактус в горшке -- растоптать его хочу, пока в зеленую кашу не превратится. И съесть, что останется. Ничего больше в мыслях нет, хоть волком вой. И смотрит на тебя через стекло -- понимаешь, это обычный человек. Только белки глаз черные -- симптом такой, пигмент почему-то в стекловидное тело просачивается. Выглядит жутковато, но терпимо. Если в глаза не смотреть -- обычный мужик. Но сунешь ему в комнату манекен -- в клочья разорвет тут же, пока не поймет, что не живой. А потом будет в дверь биться, потому что в окошке руку чужую увидел. И ничего ты с этим не поделаешь. Он тебя просит ток в камеру подать, чтобы больше не мучиться, но нельзя: надо исследовать. - Однако,- тут уже я вздохнул,- и откуда эта зараза? Мы выехали на шоссе; темнело, и дорога была совершенно пустой. Вокруг -- лишь безжизненная степь на многие и многие километры. Дачный поселок мы делили с другим городом, он был в часе езды в противоположную сторону. Рассказанное отцом было неприятным, но не казалось мне фантастическим. В наши лаборатории постоянно привозили новые штаммы, в том числе заграничные, иногда носителей - людей или животных - или их тела. В одном корпусе велись исследования новых патогенов, в другом -- разрабатывали средства для борьбы с ними, в третьем пытались переделать их во что-нибудь полезное: использовать обезвреженный вирус для рекомбинации ДНК, заставить новую бактерию убивать сорняки, но не трогать злаки. В городе каждый либо занимался биологией, либо ходил с автоматом вдоль забора. - Вспышку зафиксировали в тюрьме близ Оссоры. Зону закрыли, всех, кого могли, изолировали, но носителей живыми взяли очень мало -- сам понимаешь, с такими-то симптомами. Потом написали американцы: у них такая же хрень случилась в деревне на Аляске. Они нам передали всю информацию -- клиническая картина сошлась один в один. Они же первыми обнаружили, что на больных хорошо действует электричество. - В смысле? - В смысле -- вообще их очень трудно убить. Мы вскрывали тела -- там по два рожка из калаша в каждого всажено. Не умирают от выстрелов в голову, в сердце, даже после полной кровопотери сохраняют некоторую активность. А вот хороший удар током -- и всё. - Так что это все-таки за штука? Кто ее сделал? Он пожал плечами. - Я не представляю, кто такое сделать мог. Свези нас, американцев, китайцев всех вместе, дай сто миллиардов баксов -- мы даже близко не подойдем. Не потому, что не захотим, просто не сможем. Это бактерия, причем страшно хитрая. Она не просто поражает мозг и воздействует на высшую нервную деятельность, она заставляет метастазы прорастать по всему организму -- у тебя появляется новая нервная ткань по всему телу. Она создает параллельную систему управления. Попутно сильно ускоряет восстановление тканей. Но заметь: все это не превращается в рак. Человек не начинает пускать слюни и не покрывается опухолями. Он не теряет интеллект, да еще и становится более живучим. Причем все это -- только для того, чтобы бросаться на окружающих. Может, кто-то и рад бы такое придумать, но у нас знаний на такое не хватит. И есть там еще одна особенность… Я не знаю, мы не до конца ее проверили. Звучит больно бредово. - Не томи, оно все звучит бредово. Я как будто Рен-ТВ включил. Не хватает только нацистов и инопланетян. - Ну как бы тебе сказать… Мы когда допрашивали живых зараженных -- они рассказывали, что помнят мысли тех, кого убили. Они наследовали их воспоминания, могли назвать по именам родственников, телефоны, адреса. - Где-то услышали и вспомнили. - Да и мы так думали! Нам американцы тоже об этом рассказывали -- говорят, в той деревне была туристка из Китая. Приехала за вечер до начала событий. Ее один из пациентов встретил на улице, свернул шею и частично съел. Так вот, он начал понимать китайский. ФБР проверило все его досье -- он никогда не учил вообще никакие языки. Кроме того, он знал родителей этой туристки, пин-коды ее карточек. Смог описать содержимое чемодана. - Сама рассказала небось перед смертью -- думала, грабитель. - Они тоже не верили. Да и проверить такое тяжело -- мы же не будем пациентам людей отдавать на съедение ради эксперимента. - Он у нее мозг сожрал? - Нет, щеки. Я фыркнул. - Генетическая память? “Ассассинс крид”, да? Отец отмахнулся. - Сам знаю, звучит как бред. Оно все бредовое. Машина неслась на всех парах; в былые времена такого и вообразить нельзя было. Отец не любил ни быструю езду, ни экстремальный спорт, даже катание на лошадях не одобрял -- всегда боялся, что кто-нибудь разобьется, что-нибудь сломает, ударится головой. Из-за этого даже не позволял маме садиться за руль -- сам всюду отвозил. Перестраховщик, каких поискать. В работе это тоже проявлялось: протоколы безопасности соблюдались до последней буквы, сотрудники всегда в максимальной защите, чистота -- как в операционной. Если при таком раскладе бактерия просочилась наружу -- значит, пути передачи оказались сильно сложнее, чем можно было предсказать. - Они, в смысле больные, сами идут на сотрудничество. Сдают все анализы, отвечают на вопросы, составляют отчеты. Одного пришлось заковать -- пытался голову разбить о стену. Когда спросили -- рассказал, что убил друга, и не мог себе это простить. Они все понимают, что с ними произошло, что сами натворили. Раскаиваются, но контролировать себя не могут. Нам попался только один буйный. Постоянно лез драться, все ломал, хамил. Вывихнул санитару кисть, когда тот поднос с едой просовывал в кормушку на двери. Не было бы рядом солдат -- так поди, без руки оставил бы. Вот на нем в итоге электричество и испытали. Это было не в мою смену. Саныч показывал запись -- его ткнули парой щупов, и он как будто сгорел изнутри. Послали американцам подтверждение, что метод работает. Он устало потер глаза. Да уж, вовремя мы на фазенду поехали крышу чинить. А с другой стороны -- кто мог знать наперед? У нас с отцом выходные редко совпадают, вот как случай выдался -- так и поехали. Поработали, навели порядок, собирались картошки с тушенкой пожарить да под коньяк на ночь угоститься… А теперь -- отец мокрый, с одышкой, вцепился в руль -- аж пальцы побелели; ну а я сам не знал, что думать -- бояться, переживать, или просто покориться судьбе? Как приедем -- наверняка посадят в бокс порознь, потом недели две общаться с внешним через микрофон и толстое стекло. - Набери матери. У нее все нормально? Я взял телефон. Она ответила сразу; голос взволнованный, но без паники. Мама всегда была неким светочем здравомыслия в семье: когда отец паниковал и носился туда-сюда, она смотрела на мир трезво и холодно, и обычно была права. - Мне папин коллега позвонил… Да, я сейчас собираю вещи -- повезут в обсерватор. Выезд из города закрыли, но вас пропустят, естественно. Весь научный блок опечатан. Всем сказали сидеть дома, машинами не пользоваться. Ходят по квартирам, собирают анализы. Говорят, кроме вас из города никто не выезжал. Вы на даче с кем-нибудь пересекались? - Нет, не сезон еще. Кроме нас, во всем поселке -- никого. - Ну и отлично. Давайте, езжайте к нам. Все уже ждут. Я откинулся на сидении назад; сколько у нас проводилось тревог и учений на такую тему? Это в обычных городах могут быть неразбериха и паника: верхи будут думать, как под шумок оторвать кусок от бюджета, а низы -- как бы обойти любые ограничения и заразить побольше близких. У нас публика живет либо образованием, либо уставом; если сказали сидеть дома -- будут сидеть, даже если Годзилла придет. - Хорошо, что она не с нами,- вдруг сказал отец,- хоть кто-то должен остаться. Она, наверное, тоже подхватила; я ведь вчера заходил домой. Американцы говорят, симптомы проявляются через сутки. Развивается очень быстро -- человека переключает буквально сразу. Надеюсь, ее поместят под наблюдение, и если что -- вылечат. Правда, пока никто не знает, как это лечить. А, кстати, еще одна штука. При уничтожении носителя бактерии погибают почти сразу. Я когда осматривал тела - и нашего буйного, и привезенных из тюрьмы - сам видел. Нервная ткань как будто самовозгорается, ничего живого не остается. Занятно, да? - Хорошо,- я пожал плечами,- значит, мы с тобой -- единственная угроза эпидемиологической безопасности. Живые и пока еще не кусаемся. Он покосился на меня, и мне показалось, что у него исчезли глаза; но потом я понял, что они просто стали целиком черные -- только угадывался силуэт серой радужки. Машина остановилась. - Давно это у тебя?- спросил я, отстегивая ремень и готовясь выскочить наружу. - Заметил десять минут назад. Полезно иногда в зеркало заднего вида смотреть. Возьми шокер из бардачка. Он вышел наружу первым; отступил на несколько шагов назад, когда я вылез с другой стороны. Его всего трясло. - Открой капот. Обрежь красный провод на двигателе. Не бойся, он обесточен. Перебрось его на крыло машины. - Зачем?- я крепко стиснул шокер, хотя не был уверен, что смогу ударить отца. Если он бросится на меня… Наверное, смогу. Не знаю. - Этой штукой,- он указал на мое оружие,- ты мне ничего не сделаешь. Она слишком слабая. А вот электродвигатель выдаст достаточную мощность. Мы же с тобой вместе смотрели то видео по электробезопасности… Быстрее! Я перочинным ножом перепилил толстый кабель, слегка срезал изоляцию и прислонил медные жгуты к корпусу машины. - Теперь сними вон ту желтую пластиковую крышку. Это аварийный старт. Его подать туда разряд -- ты можешь завести двигатель. Только сам стой подальше, чтобы тебя не достало. Мои руки будто бы стали чужими; я сорвал защитную пластинку, прочитал равнодушно “Ручной запуск. Использовать только квалифицированным специалистам!” и ткнул в него стальными щупами шокера; голубая вспышка разряда -- и машина зарычала, а по корпусу ее побежали крошечные белые молнии. - Времени мало, сейчас сработает защита,- сказал отец,- потом… Вызови помощь. Пусть тебя заберут. И передай маме, что я люблю ее. И тебя тоже. Я не успел ничего ответить; он шагнул вперед и схватился за борт. В его лице не было ни страха, ни боли, одна лишь спокойная решимость. Я хотел его остановить, рванулся навстречу, разумом понимая, что не успею. Вдруг мы сможем его вылечить? Я бы запер его в багажнике, связал бы… Не бывает безвыходных ситуаций. Будучи ученым, он сможет помочь своим коллегам даже с той стороны окна обсерватора -- и наверняка первым выйдет из него живым и здоровым. На кой чёрт он это делает? Мы ведь знаем, чего ожидать, и наверняка скоро найдем, как бороться! На какую-то долю секунду электрические змейки объяли его разом почерневшее тело, а потом -- яркая вспышка ослепила меня. Перед глазами стояла сплошная пелена, будто от долгого взгляда на солнце. Теперь отпечаток медленно сходил с роговиц -- сначала стало видно черное небо, потом появился серый асфальт. Отец лежал по другую сторону корпуса -- мне были видны только его кроссовки. Непослушной рукой я достал телефон, набрал номер мамы. Она подняла спустя восемь гудков -- когда я уже думал положить трубку. - Алло, вы скоро?- она звучала взволнованно,- у нас весь город на ушах стоит. Меня поместили под наблюдение. Перекрыли все дороги, но вас, конечно, впустят. - Мы не сможем приехать,- сказал я; слова выходили с трудом, губы будто склеились,- у меня включена геолокация. Пусть приедут по моим координатам. - Да, хорошо, я передам. Как вы там? - Не очень. Ждем подмоги. - Скоро приедут. Целую, родной. - И я тебя. Телефон почему-то был перемазан кровью; я сунул его в карман и осмотрел себя -- руки, футболка, штаны, все было залито. Я заглянул в салон, не открывая дверь -- вдруг напряжение еще осталось? Однако приборная панель показывала зеленые огоньки, будто ничего и не случилось. Шокер валялся на полу под бардачком. Странно, он ведь только что был у меня в руке... Я долго не мог решиться взглянуть на отца; но интуиция тянула меня к нему, и внутренне сжавшись, я обошел машину спереди. Воображение нарисовало страшное обугленное нечто -- но ошиблось. Его одежда не была тронута пламенем, да и волосы выглядели так же, как и обычно. А вот шея… Она была разорвана почти до кости -- и я не представлял, чем такое можно было сделать. Нож? Топор? И кто, почему, когда? Меня замутило. Я снова вынул телефон; открыл журнал звонков, чтобы позвонить маме… И увидел: сегодня я звонил ей только один раз. Только что. Селфи-камера показала вместо глаз две черные дыры, а губы, щеки и шея были перепачканы алым и бурым. Я достал шокер из салона, потом поднял капот. Язык скользнул по зубам и уловил сладковатый привкус мяса. Он дурманил. Хотелось еще. А кроме того -- ощущая его, я будто чувствовал отголоски чужих мыслей. Теперь они были уже совсем слабыми, совсем не такими настоящими, как полчаса назад. Но мне хватало. Вот -- красный кабель и желтая нашлепка аварийного пуска. Медные нити легли на корпус; щелчок -- и белые молнии побежали по металлу. Спасибо тебе, папа. Теперь я знаю, что делать.