Инстинкт добычи

— Чан-Чан-Чан… — словно в молитве, быстро-быстро, очень жалобно. Минхо ещё надеялся достучаться. Но Чан был непреклонен. Позорное мхмм из уст злого и сурового Минхо. Хищный оскал на лице доброго и милого Чана. Химия, держать в узде которую не способен ни один из них. Минхо по своей природе был так мягок и тих, что невольно притягивал резкого и громкого Чана. Волк сомкнул челюсть на пушистой белой шёрстке и не отпускал до тех пор, пока добыча не затихла. Загривок в жёстком захвате саднил и кровил, но кролик не пытался вырваться. Он не хотел, чтобы волк слезал с него. Кролик наслаждался весом хищника, что почти лишал дыхания и воли. Чан натурально рычал в ответ на мелодичные поскуливания и ухмылялся тому, как непроизвольно поднимался зад кролика под ним. Было жарко, было приятно, было до сведённых истомой бёдер хорошо. Когда собственное возбуждение липко взбиралось по спине, Минхо чувствовал себя годной для случки сукой, которая попалась под горячий стояк местного самца, впавшего в гон. И Минхо был счастлив оказаться подмятым этим самцом. Минхо был счастлив подставлять холку под его клыки. Минхо был благодарен за каждую метку, оставляемую на его теле безудержным, голодным волком. Но перед этим, конечно же, раздразнил хищника настолько, что у него крышу снесло от адреналина. Чан был захвачен азартом охотника, наконец поборовшего свою добычу, что так усердно отбивалась и пыталась сбежать. Сперва не во всю силу, словно неуверенный в том, насколько сильно обороняться, Минхо отталкивал так, как делал всегда, когда они дурачились. Потом, когда ответная сила стала переходить границу шуточной или дружеской борьбы, Минхо запаниковал. Он вскинулся и забился в чудовищной силы руках, что заперли его в ловушке. Никогда они не думали, что придётся в самом деле мериться силой и сражаться за жизнь. А именно это, по мнению Минхо, и происходило. Хищник смеялся и наблюдал за отчаянными метаниями добычи, терпел удары и укусы. Ради него самого и терпел. Даже позволил немного побегать, чтобы кролик потешил свои пустые надежды. Добыча всё равно будет схвачена и прижата к земле мёртвой хваткой. Бешеный стук загнанного сердца и благоговейный страх над большим и сильным. Довольное мурчание с удовлетворённым порыкиванием над такой маленькой, но сладкой добычей. — Ты пахнешь как парное молоко… Попробовать тебя на вкус хочется даже сильнее, чем сочный стейк. Первый укус прямо в загривок заставил замереть и окончательно обмякнуть. У тебя инстинкт добычи, малышка. Зачем ты бежал? Минхо прикрыл глаза и прислушался к дыханию взбесившегося Чана. Воздух выходил из него с придыханием, словно и он сейчас жмурился, смакуя чувства. Минхо умел надолго замирать, чтобы выжить. Умел терпеть и ждать. Чан не умел. Он продержал зубы сомкнутыми всего пару секунд, чтобы следом перехватить холку удобнее и затрепать кожу из стороны в сторону. Минхо тоненько заскулил в испуге. Он не мог судить об ущербе, когда его уязвимое место так сильно горело в тисках острых зубов. Было страшно и до покалывающих пальчиков волнительно. Жар от тела исходил чудовищный, Чан буквально пылал желанием, недвусмысленно притираясь твёрдым пахом к ягодицам Минхо. От такого напора Минхо едва держался, подрагивая в ослабевших бёдрах. Было стыдно до ужаса. Хотелось его до слёз. — С… — ему пришлось сглотнуть, чтобы выговорить хоть одно слово. — Сними. — Мм?.. — не отрываясь от холки, Чан не расслышал. — Сними с меня… Всё. И с себя. Сейчас. С громким чмоком Чан оторвался от кожи, расцветшей его следами. Стянул с себя промокшую футболку. По его виску катилась капелька пота, которую он спешно утёр влажной футболкой, которую следом отбросил в сторону. Минхо в это время получил свободу и возможность вдохнуть полной грудью. Он приподнялся и неловко стянул с себя верх, аккуратно складывая рядом. Небольшая передышка оказалась совсем короткой и едва заметной, потому что рука тут же вернулась на предплечье, привычно скручивая лицом вниз. Чан не посмотрел ему в глаза перед тем, как нагнуть и стянуть штаны с бельём. Он не сказал и слова перед тем, как уткнуть лицо Минхо между подушек. Они не прекращали эту игру ни на миг. Просто Минхо верил в свою безнаказанность как ни во что другое. Но судьба была на его стороне далеко не каждый раз. И Чан был здесь сегодня как раз для того, чтобы доказать это. — Хёёён… — которое работало обычно, сейчас потонуло в ворохе ткани и синтепона. Чуть погрубевшая от тренировок ладонь уже раздвигала ягодицы, чтобы получить своё извращённое удовольствие от шелковистости нежной кожи. Минхо поджался от неожиданности и дискомфорта царапающих его пальцев. Но даже это было не так страшно и плохо, как должно бы быть, когда тебя вот так берут силой, стискивая кожу до синяков… Чан был бесцеремонен, но не был жесток. Он не давал Минхо фору, чтобы извернуться или поменять позу. Он делал то, что хотел. Брал, что хотел. Чан хотел Минхо. И он брал его. Брал так, как ему хотелось. Первый толчок — самый томительный, глубокий. После него — уже ничего человеческого. Только животный темп долгожданной случки, совсем не человеческие звуки удовольствия в стонах, рыке и скулеже. И шлепки, шлепки, шлепки их тел без остановки и чёткого ритма. Быстро, отчаянно, так сильно. Прижатая до звёзд удовольствия перед глазами сука и самец, что вяжет её, кончая глубоко внутри и оставаясь сверху долго, не покидая пульсирующего, горячего нутра. Чтобы почувствовать ещё. Чтобы получить ещё. Выжать до остатка. Мозолистая рука обхватывает до боли налитую головку так, что его член внутри сжимают непроизвольно. Такие правильные и незамысловатые движения кулака вверх-вниз, и ладонь наполнена семенем, а мышцы внутри сокращаются так сладко, что самец твердеет вновь. Неумолимо. Глубоко внутрь. И так по кругу. Всегда. Его сука. И его самец.