only one of us walks away

Гви-Ма не выдвигает требования так, как ты ожидаешь от монстров. Он не появляется в дыму или пепле, не повышает голос и не оскаливает зубы. Он просто возникает — в один момент Джину сидит в тихом лаундже с теплойющей в руке водой, а в следующий — король демонов уже напротив, будто старый друг. Нога на ногу, глаза блестят, улыбка вежливая и безупречная, как у человека, который вот-вот предложит тебе контракт с ограниченным сроком, о котором ты уже знаешь — пожалеешь. — Ты справился хорошо, — говорит Гви-Ма, голос его гладкий, как электрический шум. — Лучше, чем я ожидал. Толпа тебя обожает. Твои товарищи тебе доверяют. Даже твои песни… обладают некой зловещей прелестью. Джину не отвечает. Он смотрит в нетронутую воду в своих руках, будто отражение в ней моргнёт первым. Будто оно покажет ему кого-то другого, а не того, кем он притворяется. — Ты хочешь выбраться, — продолжает Гви-Ма с той же улыбкой. — Я могу тебе это дать. Джину сглатывает: — Какова цена? Гви-Ма чуть подаётся вперёд, будто собирается поделиться секретом между старыми друзьями. — Ты отпускаешь ее. Нет нужды спрашивать, кого он имеет в виду. Как только слова срываются с уст демона, в груди Джину застывает холод и начинает медленно расползаться, неумолимо, будто его собственные рёбра обращаются в лёд. Тебя. Конечно же, это ты. Ты — с этими глазами, в которых слишком много понимания, и руками, которые всегда находят его, когда он начинает тонуть. Ты, кто никогда не вздрагивала от худшего в нём, кто никогда не просил больше, чем он мог дать. Ты, кто шла рядом, не ища славы, кто обнимал в тишине, когда его голос был слишком охрипшим, чтобы петь. Ты, кто ни разу не пытался его спасти — просто остался рядом, даже когда он бы не осудил, если бы ты ушла. И теперь ему нужно выбирать между тем, что он считал своим самым заветным желанием — свободой — и единственным человеком, который делал клетку терпимой. Он бродит по городу той ночью, будто улицы могут дать ему ответ. Будто свет фонарей и тихое гудение машин могут сказать правду. Капюшон натянут низко, руки глубоко в карманах, он делает вид, что просто один из миллионов прохожих, а не человек, стоящий на грани распада. Городу нет до него дела. Он движется, равнодушный. В 3:47 утра он оказывается у твоей квартиры. Не по решению — тело само ведёт его туда, будто гравитация сильнее всего там, где ты. Он стоит у твоей двери и не стучит. Не двигается. Просто смотрит на слабый свет из окна и гадает, о чём ты сейчас мечтаешь. Есть ли он в этих снах. Будешь ли ты ещё видеть его после этого. Он думает оставить что-то — записку, воспоминание, песню. Но зачем, если суть сделки — ты всё забудешь? На следующий день ты находишь его на крыше агентства — худи наполовину расстёгнуто, рукава закатаны, обнажая полузажившие синяки. Костяшки пальцев сбиты. Ветер дует так сильно, будто пытается столкнуть его вниз. — Не думала, что найду тебя здесь, — мягко говоришь ты, шагнув в леденящий холод. Он не смотрит на тебя. — И не собирался быть здесь. Ты встаёшь рядом и смотришь в небо — бледно-серое, как радиошум. — Тяжёлая ночь? — Худшая, — отвечает он и почти усмехается. Почти. Он всё ещё не смотрит на тебя. Ты чувствуешь это — что-то не так, что-то ломается. Но ты не давишь. Ты никогда не давишь. Поэтому просто говоришь: — Что бы это ни было… тебе не нужно нести это в одиночку. Он молчит. Ты не знаешь, что это — последний раз, когда его сердце откликнется на твой голос. В ту ночь он целует тебя, как будто это единственный язык, на котором он ещё умеет говорить. Его руки дрожат, когда касаются тебя, дыхание сбивается, будто каждая секунда — ворованное время. И когда ты тянешься к нему, он прижимается к тебе, как молитва. Ты не спрашиваешь, почему всё это похоже на прощание. Просто обнимаешь крепче. Он хочет сказать: не забывай меня. Хочет сказать: я люблю тебя — не как признание, а как якорь. Как нечто, что удержит тебя рядом. Но он не говорит ни слова. Только шепчет твоё имя, будто оно — единственное, что ещё держит его вместе. Сделка заключена за минуту до полуночи. Гви-Ма не празднует. Он не хохочет, не ухмыляется. Просто кивает, как человек, довольный неизбежным. — Готово, — говорит он. — Ты купил себе новое начало. Джину не чувствует, что его спасли. Он чувствует себя опустошённым. Он выходит из круга один, метка на запястье исчезла, душа снова принадлежит ему — и всё это не имеет значения, потому что ты больше не принадлежишь ему. Он всё равно идёт тебя искать. Надежда — глупая вещь, но он всегда был немного безрассудным, когда дело касалось тебя. Ты сидишь на диване, листаешь что-то в телефоне, одета в один из тех слишком мягких свитшотов, которые носила после патрулей. Поднимаешь глаза, когда он входит — непринуждённо и тепло, как в любую другую ночь. Но твоё лицо не меняется. Нет лёгкой улыбки. Ни малейшего изменения в осанке. Только вежливое недоумение. — Привет, — говоришь ты. — Вам чем-то помочь? Твой голос. Точно такой же. Но в нём — словно нож. — Я… — начинает он, и голос срывается. — Я кое-что забыл. Ты неуверенно машешь рукой в сторону квартиры: — Можете посмотреть. Я ничего не находила. Он не двигается. Просто стоит, как человек, который забыл, как дышать. Ты снова отворачиваешься к экрану. Он смотрит, как ты тихо смеёшься над чем-то. Смотрит на подъём и опускание твоей груди. На изгиб твоей улыбки. И понимает — всё ушло. Не просто воспоминания о нём — о Джину, которого ты знала по имени, в лицо, который засыпал рядом с тобой, а ты слышала, как бьётся его сердце. Ты забыла ту часть его, что ещё была человечной. Ты не забыла Джину. Ты забыла того, кто позволил тебе любить себя. Он уходит молча. Оставляет дверь открытой на полсекунды дольше — на случай, если ты вдруг… Но ты не идёшь за ним. Никогда не пойдёшь.