Запретный плод

      Никогда не знаешь наверняка, как обернется жизнь, стабильность которой в один миг может пойти под откос. Вчера вы были родовитыми дворянами, не знающими ни в чем нужды, а уже сегодня вынуждены думать, как бы не опуститься на самое дно. И даже не до конца понятно, как к этому вообще можно было прийти: то ли от неправильного управления поместьем, то ли от любви главы семейства — Вацлава — к роскоши и азартным играм. И даже применение силы к крепостным, на удивление, не помогало — напротив, они лишь озлобились, что один раз даже чуть поместье не сожгли. Безусловно, хотелось поскорее из этого выбраться, и желательно без особых потерь, да и единственная дочь уже была взрослой и готова на выданье. Жениха ей стали подбирать ещё лет так с четырнадцати, но от большинства из них юная Селина нос воротила. Или сами юноши, после нескольких встреч, отказывались брать её в жены, ссылаясь якобы на отвратительный характер девушки. Но, очевидно, сейчас уже нельзя было медлить, да и Селину можно будет познакомить с женихом непосредственно во время помолвки, а заодно и поставить перед фактом, дабы вновь не начала противиться.       И жениха ей нашли довольно быстро, пусть и не без помощи друзей, к которым, правда, тоже появлялись вопросы, учитывая столь сомнительные связи, ведь, по слухам — да и судя по внешности, далекой от славянской — он был евреем или имел еврейские корни. Одно другого лучше, ничего не скажешь. С другой стороны, он богат, а значит сможет покрыть их долги. Но, благо, долго уговаривать его, чтобы познакомиться с Селиной, не пришлось.       Мужчина сам по себе оказался представительным и довольно обаятельным, на вид приятный и куда более молодой, чем есть на самом деле. Судя по первой встрече, ему явно нетрудно поддерживать хорошую беседу и производить впечатление вежливого и интеллектуального. Ну а что, собственно, и говорить, если Азриэль Левит, будучи купцом из духовенства, смог заслужить дворянский титул и иметь состоятельный капитал да имение в Крыму, прям у Чёрного моря? Даже странно, что жены у него до сих пор не было, только лишь связи, одна из которых почти закончилась помолвкой, но судьба не сложилась у обоих, как надо. Немного эксцентричный, но безусловно вежливый и харизматичный тип. Знаки внимания Селине он оказывать не стеснялся от слова совсем. К первой же встрече приготовил подарок — малахитовые серьги, посчитав, что к цвету глаз они подойдут хорошо. И всё время спокойно улыбался, походу, действительно находя Селину в чем-то привлекательной особой, своим статным ростом даже к ней чуть склоняясь и целуя тыльную сторону ладони. И смотрит, главное, очень прямо, почти глаза в глаза, словно пытается разглядеть чужую душу…       Но девушку это как раз и напрягало. Хотя, что уж тут говорить, в Левите её напрягало абсолютно всё чуть ли не с первых минут знакомства: начиная от имени с фамилией и внешности, и заканчивая поведением, которое казалось ей наигранным. Да и вообще, родители что, совсем честь с мозгами потеряли, раз готовы отдать её за грязного еврея, который Бог знает как капитал сколотил? Какая же мерзость!       Тем не менее, Валевская старалась вести себя прилично, легко улыбаясь гостю все то время, что он находился в их доме, и поблагодарив его за столь чудесный подарок, пусть и сама так и хотела дать ему пощечину и высказать все, что в принципе думает о нем. Но, тем не менее, решила сдержаться. А то родители снова скандал устроят и будут читать нотации о том, как ей важно выйти замуж за хорошего человека и в целом правильно общаться с людьми. Да и, если так подумать, то он может быть ей полезен. Людей с такими связями и богатством просто так не сыщешь. А учитывая их разницу в возрасте, то уже буквально через пару лет она сможет стать наследницей огромного капитала, которым сможет распоряжаться, как душе угодно. Ну, а если он умирать не захочет, то она ему поможет. Все же, шляхта тоже на руку никогда не была чиста, а значит можно будет узнать о способах, как убрать неугодного человека с дороги. Тем более, если у Азриэля много врагов, то желающие сделать это, помимо неё, однозначно найдутся.       И все же, пока ей нужно было думать не об этом, а о грядущей свадьбе, которая должна была состояться через несколько месяцев. Радовало лишь то, что деталями по большей части будут заниматься родители и её жених. Да и, справедливости ради, ей в целом было несколько безразлично, как все пройдет. Хотелось лишь больше насладиться свободной жизнью, когда ей не придется делить ложе и один дом с чуждым ей человеком грязного происхождения, которого придется ещё терпеть и слушать, а в костеле по воскресеньям ставить за него свечки за упокой. Да если бы одни свечки только помогали…       — Выглядишь… Очаровательно, — Азриэль не скрыл своей кошачьей ухмылки, когда Селину уже принарядили к брачной ночи и оставили на мягкой перине, прямо в ожидании своего новоиспеченного суженного. Она лишь глянула на него исподлобья, а губа заметно искривилась в антипатии, стоило ему только присесть к ней. Он не был уродлив, ни лицом, ни телом, нет… Одно его существование просто вызывало тошноту. А его любезность с ней уж тем более, особенно то, с каким упоением он смотрит на неё, как мальчишка…       И после этой ночи хотелось помыться, причем пальцами залезть под кожу и вырвать все прикосновения с мясом. Мало того, что он действительно оказался жидом обрезанным, так ещё и укусил её, придавив к кровати, чтобы не сбежала… Потом, конечно, извинился, и довольно искренне, даже рану обработал, но эта ночь была просто оскорбительной в самой своей сути. Как же ей стал просто ненавистен этот человек, который посмел заниматься с ней сексом и называть себя её мужем, пока она ходила отныне с его фамилией. Отвратительно.       Поэтому теперь она могла лишь молиться, чтобы Бог уберег её от беременности. Ещё не хватало понести от него и родить такого же смуглого жиденка. Было бы хорошо узнать ещё какие-то способы предохранения от беременности. Но главное, чтобы они не занимались этим слишком часто, а то ей придется очень сильно изворачиваться и тратить силы на такие незначительные вещи, чего ей, естественно, не хотелось. А пока, помимо свечек, также могла подавать записки за упокой в церкви. Ну, должно же помочь, да?       И, тем не менее, не смотря на столь негативный настрой Селины, их семейная жизнь в первые месяцы протекала довольно-таки спокойно. В постель её Азриэль затаскивал не часто, не бил и не унижал. Ну, а что ещё нужно для счастья? Но полька, мозг которой столько лет был поглощен нарциссизмом, просто не могла воспринимать все это, как нечто нормальное, даже просто как какое-то благословение свыше. Для неё это был максимум зеленый свет — можно начинать подминать под себя, а затем убить. И на все это уйдет примерно… Год-два. А то и меньше. Смотря, как быстро Азриэль сломается.       Посему, постепенно тучи начинали сгущаться. Селина сняла столь ненавистную ей маску милой и послушной жены, постепенно обнажая свою настоящую натуру. Ей не нужно особого повода для скандала — Азриэлю достаточно было сделать что-то не то, или не так на неё посмотреть, или сказать… Её поведение толком не предугадаешь, и, как следствие, было непонятно, как тогда вести себя, чтобы угодить ей. Но мужчина все это терпеливо выслушивал, стараясь утихомирить жену, а порой и отвечая на её выпады такой же агрессией. Пока что, правда, без рукоприкладства. И, тем не менее, ему самому надоело играть роль примерного мужа и семьянина, из-за чего он довольно быстро начал игнорировать Селину вне зависимости от того, где они находились: дома, в церкви, на балу… Кстати о последнем. Именно на балах Азриэль, помимо выпивки, очень любил заводить новые знакомства. А учитывая его врожденную харизму, которая буквально магнитом притягивала к себе взгляды окружающих и невольно заставляла внимать, то заводить нужные связи ему вообще не составляло труда. Он словно мог найти ключ к абсолютно каждому человеку, невольно завладевая его доверием. И из-за этого ему не было дела до жены, которая иногда звала его на танец или хотела что-то спросить, но в такие моменты словно переставала существовать для него, превращаясь в пустое место, что Селину безумно злило, но агрессировать она не решалась, пусть и все происходящее буквально давило на неё извне, заставляя вырываться с желанием кричать и истерить, подобно ребенку, на которого не обращают внимания и не дают любимую игрушку. Лишь переступив порог дома, Селина устраивала скандал, буквально крича о том, что Азриэлю на неё плевать и она искренне ненавидит его. Но ещё больше раздражала его спокойная реакция, будто бы все идет так, как и должно. Даже извиниться ни разу не соизволил!       И так начали пролетать месяцы…       Тем не менее, Селина не хотела просто смотреть на это, посему и также стала знакомиться с теми, кто знал Азриэля и имел с ним какие-то дела, пока он был занят другими. Представлялась его женой, вела непринужденные беседы, а потом могла бросить случайную фразу, будь то о его распутном образе жизни, домашней тирании и унижениях, а то и вовсе о кровавом навете… Не важно. Ей было важно увидеть страх в глазах людей и надеяться, что впредь они будут избегать его. И действительно, кто-то даже стал избегать его, явно опасаясь, что все сказанное его женой — правда. Как ни крути, а род Валевских тоже был уважаем, и её слова имели свой вес — пусть и довольно небольшой — среди дворянства, и казалось бы — Левиту не отвертеться, задета его честь и его происхождение, но он не разозлился. Наоборот — он страдал.       — Я так устал от собственной любви к ней и от её капризов, — его взгляд был тёмным, но при этом невероятно грустным, словно он вот-вот заплачет прямо в толпе гостей от этой несправедливости. — Она даже мои подарки больше не носит, хотя трачу я на них состояния целые, лишь бы она знала про мою любовь. Но честно, я так больше не могу, — он залпом отпил из бокала вина. — Она никудышная жена. Ни тепла дома, ни детей у нас нет по её вине.       И самое главное, что Азриэль прочти не лукавил насчет разлада в семье. Нравы того времени считали, что в отсутствии любви и заботы всегда виновата женщина, как хранительница очага, поэтому и стрелки все переводились точно на Селину. А как иначе? Наследников она в мир не принесла, хотя достаточно времени прошло с их женитьбы, про мужа слухи распускает, не любит его, что он аж никакой… Всякие сердобольные дамы лишь пуще тянулись из-за этого к Азриэлю, надеясь его утешить, и пару его подарков забрали они же, раз его жене они ни к чему.       И Селина заметила в какой-то момент, как на неё саму уже стали коситься, и как Азриэлю начали сочувствовать. И ей это, откровенно говоря, не нравилось. Теперь верили не ей, а ему. Верили, что это он от неё страдает, а не наоборот. Верят какому-то мерзкому жиду! А Азриэль даже на тот факт, что она распускает о нем грязные слухи, ничего не говорил… Теперь он просто игнорировал её. Её попытки поговорить или поскандалить. Её истерики, которые лишь участились вместе с ухудшающимся душевным состоянием. Девушку будто бы пожирало изнутри собственное эго, которое так жаждало чужого сочувствия и признания, но не получало. Словно паразит, живущий в ней, который сожрал уже все внутренние органы, и теперь принялся за тело, душу и мозг… Она чувствовала кромешную пустоту внутри, которую ничем не могла заполнить, как бы не старалась. А может, просто взять и отравить его? Хотя, это не вариант, так как он сейчас всеобщий любимец шляхты, и в его скорой смерти обвинят её. Как же все сложно…       И в один момент, от безысходности, Селина решила исповедаться, в надежде, что хотя бы после этого ей, возможно, полегчает. И вроде все было как обычно, пока в один момент, преодолевая стыд, она не спросила:       — Святой отец, а Вы берете натурой?       Целестин от такого вопроса даже несколько удивленно смотрит на девушку, которая как раз вспомнила несколько замятых конфликтов по поводу его связей с прихожанами… Довольно личного характера. Причем в одном из случаев даже с юношами. Да и слухи о втором каштановом банкете тоже в свое время умудрились облететь всю Варшаву, обрастая все новыми и новыми подробностями, как бы сильно это не пытались сокрыть. Тем не менее, священник недолго помолчал, а после, понизив тон, ответил:       — А Вам до этого какое дело?       И тут уже Селина поведала свою историю. Как родители обнищали, как выдали её за еврея, и как ей тяжело его терпеть, а он стал унижать её, из-за чего на неё начало коситься чуть ли не все высшее общество Варшавы. И сама даже не поняла, как уже лобызалась с Целестином, и это переросло в нечто большее… Краем сознания она понимала, что это неправильно и мерзко — иметь близость со священником, но запретный плод… О, один Господь ведает, как же он был сладок. И Селина по итогу не удержалась при виде него, сорвав и вкусив его, подобно Еве когда-то, которая в тот же миг столь низко пала, ослушавшись Бога. Да и Целестин сам был не против, казалось, щупая и целуя женское тело впервые за долгое время после тел мальчиков и юношей. Определенно, разнообразие нужно, и ему понравилось. А Селина впервые за столь долгое время ощутила какое-то облегчение.       Прелюбодеяние выдалось бурным, отчего сам Целестин не без удовольствия шлепнул Селину по ягодицам, как развратный пьянчуга какой-то, и улыбнулся. Грехи все ей в тот же миг стали отпущены, исповедь принята, но Божья кара долго ждать себя не заставила.       — Какого черта? — Азриэль выглядел ошеломленным, возможно, раненным в самое сердце, когда это увидел. Он смотрел на их мерзкие обнаженные тела и первое время не мог сказать ни слова. В его глазах, казалось, не было ничего… Отвращение только если, но оно было холодным, как месть, да и в этот момент словно уже не осталось того образа любящего мужа. Было только что-то бездушное, вообще параллельное какому-либо сочувствию.       — Сам не видишь, до чего свою жену довёл? — Целестину, конечно, желания читать проповеди не занимать, но Азриэль даже слушать не стал — схватил свою дражайшую жену за волосы и дал размашистую пощечину. Да не одну даже, и тут Целестин не мог ничего даже физически сделать.       — Оказывается, как мало нужно сделать, чтобы эта мерзкая сука легла под какого-то жирного священника, — Левит это произносит совсем непривычно для себя прошлого, но как будто бы куда более естественно. Он ухмыляется, смотря на то, как женские щеки багровеют от его же ударов, а там хватает Селину за подбородок, дергает её голову прямо к себе и говорит почти в лицо: — Сейчас я тебя прям такой, нагой и использованной, выдерну из церкви, к прихожанам, ко всем, кто будет стоять и смотреть на тебя, как на потаскуху. Все узнают, чем ты тут занималась вместо исповеди. Хочешь этого? Хочешь?       Женские глаза теперь наполняются слезами, и она поначалу лишь молча смотрит на мужа, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать. Какая же он сволочь. Мало того, что почти никогда не относился к ней нормально, так ещё и теперь опозорить хочет, окончательно разрушив репутацию её семьи. Чувствует, как где-то в душе прорастает злоба, и становится больно.       — Я… Я не хотела, — и теперь искренне надеется, что Целестин сейчас лишнего не ляпнет. Например о том, что она сама ему это предложила. — Прости меня. Пожалуйста! — голос срывается на последнем слове, но она всё ещё находится на грани перед срывом. — Я не хочу! Не позорь меня перед другими. Я не смогу потом вернуться домой, — буквально умоляет об этом и искренне надеется, что он смягчится. В нём действительно после что-то смягчилось, но оно было скорее снисходительным. Он смотрел на неё сверху вниз, будто на клопа, и с явным превосходством, хотя ведь должно быть наоборот, а после кинул снятую одежду прямо в руки Селины.       — Одевайся, — смилостивился, надо же. — А то смотреть на твое тело более не хочу. Противно.       По логике вещей, Азриэль больше никогда не прикоснется к ней, потому что такую продажную и видеть невозможно. Но дома к вечеру всё обернулось по другому: зажал на кровати, всё белье на ногах разорвал и выбросил к черту, а сам овладевал законной женой почти всю ночь, без передыха, не давая и шанса вырваться. Селина кричала, проклинала его и все-таки разревелась, кажется, впервые в своей жизни чувствуя такую боль, помимо физической ещё и душевную. Всё от того, что он совершенно не слышал её, не подчинялся, а по сути делал с ней, что захотел, и противостоять она этому не могла. В его руках был козырь — факт измены, о которой не должен знать никто, а поэтому Валевская не могла особо рассказать, как он теперь ночами напролёт или по углам против воли её берёт, а если сопротивляется — бьёт и напоминает о том, какая она грязная потаскуха и как весь род её опозориться, если правда выплывет наружу. Почему же такой грязной потаскухе не нравится, когда её берут при каждом удобном случае, как последний раз в жизни?       Её изнутри сжирала ненависть, что теперь, по сути, это он хозяин родового имения, а не она. Юридически, конечно, ещё нет, но все правила игры пишет Азриэль и меняет только Азриэль, полностью окружив себя всем необходимым для этого — связями, фактами, играми в несчастного влюблённого, нелицеприятным говором про Селину, чтобы крайней в любом случае осталась она. Он долгое время ходил в шкуре ягнёнка, чтобы она даже не догадывалась о его сущности волка и полагала, что всем спектаклем руководят Валевские. Селина сама не поняла, как стала частью игры, в которую её втянул Азриэль, теперь чувствуя полную вседозволенность благодаря самой Селине и имея достаточно власти и хладнокровия, чтобы втаптывать её в грязь.       Убивать он её, к слову, не собирался, нет. Это хоть и было бы оправданно, если факт с изменой станет общественным, но самому марать руки не сильно хотелось. Больше Левит уповал, что Селина рано или поздно сломается от такой жизни на правах чужой игрушки, поэтому либо сама станет безвольной куклой, либо наложит на себя руки. Азриэль склонялся больше ко второму варианту, да и с ним было легче тогда переписать имущество Валевских на своё имя.       Селина чувствовала, как её жизнь идет ко дну. Как будни стали сереть, а жизнь становиться все более чуждой. Когда она перестала чувствовать себя в безопасности в собственном доме и была словно в подвешенном состоянии, ведь если она откажет мужу в близости — он все расскажет другим, и она окончательно будет вычеркнута из этого общества при том, что другие члены шляхты тоже далеко не святоши.       И смогла выдохнуть с облегчением, когда Азриэль уехал в Пруссию на несколько месяцев по делам, и её никто не трогал. Пусть и некоторые дворяне спрашивали её о муже и о её состоянии, а другие и вовсе посмеивались, а то и избегали её. Брезгуя, как каким-то ничтожеством, хотя она не была ни в чем виновата. А сама стала думать, как бы избавиться от ненавистного мужа. Легко, и быстро.       Обвинить в чем-то? Да дворяне же на его стороне, а адвоката проплатит. Подослать кого-то? Тоже сомнительно — могут закрысить. А если отравить? А что, это быстро и незаметно. Осталось только яд раздобыть. Впрочем, не сказать, что это составило особого труда, пусть и за неразглашение продающему пришлось натурой заплатить. В день Х, по возвращению мужа, Селина приказала приготовить ужин. И, казалось, ничего не предвещало беды, пусть и полька буквально с замиранием сердца лицезрела, как Азриэль, ещё до начала приема пищи, стал принюхиваться к своей еде, явно заподозрив что-то неладное. От куриной ножки исходил едва ощутимый запах миндаля, тянущийся буквально тончайшим шлейфом, который просто так не ощутишь, если не принюхиваться. В тот же миг девушка рванула со своего места на второй этаж, но, к несчастью, её догнали. Что было дальше, она помнила довольно смутно. В памяти остался только град ударов, из-за которых она и потеряла сознание, а когда очнулась — увидела десятки гематом на теле, а между ног — небольшую лужу темно-алой крови, которой была покрыта и большая часть промежности. Бедра будто бы сломали, и двигаться было до безумия больно. Её смогли поднять только слуги, отнеся свою панну в покои и обработав раны, пусть и даже после этого Селина ещё несколько раз приходила в себя ненадолго, а потом теряла сознание.       Простить такое покушение Азриэль уже не мог совершенно, поэтому решил вбить последний гвоздь в крышку гроба. Он публично рассказал об измене Селины, и резонанс пошел мгновенно, обрастая слухами и сплетнями. Конечно, их семейные отношения и так были натянуты, но чтобы изменить собственному мужу со священником! Репутация была уничтожена, шаткое положение их отношений рухнуло окончательно, но Азриэлю было на это плевать, потому что тут уже не только нечего спасать, но между ними с женой ничего и не было.       В один момент он даже предложил своим приятелям из светского круга позабавиться с женой, раз у неё опыт не меньше, чем у проститутки, из-за чего… Достоинство Селины было окончательно растоптано. Она попала прямиком в Содом, где в ней не видели человека — кусок мяса только, причем низкопробного, поэтому устроили ей личный Ад, где Селина была грязью под ногтями, человеком без какого-либо уважения и авторитета, и всё из-за еврея, который вовремя застал её со священником.       Но что поделать — от суда уже не отвертеться. Краем уха до Валевской долетели слухи, что у Азриэля самого есть беременная любовница на стороне, из Пруссии как раз, и этим можно было попытаться повернуть стрелки на неверность самого Левита, но увы. Её лишили имущества из-за неверности законному мужу, и Азриэль имение почти сразу продал за хорошие деньги и с самими деньгами уехал. Селину, считай, бросил. Сказал: «Иди, куда хочешь», — и на этом история их брака и кончилась.       И Селина была вынуждена вернуться домой. Правда, её и там не приняли.       — Ты должна была помочь нам, а вместо этого вся Варшава гудит о том, как какой-то жид отсудил все наше имущество, застав тебя со священником!       — А вы как хотели? — огрызнулась Селина. — Вы сами виноваты, что из всех дворян выбрали именно его.       — Я для тебя нормального будущего хотел, а ты опустилась до шлюхи портовой! Чтобы мы не предлагали — тебя все не устраивало. Раз так — устраивай свою жизнь теперь сама, если не нравится, как мы это пытались сделать.       Валевская со злостью глядит на отца. Да он хоть знает, через что она прошла в этом браке? Азриэль игнорировал её, брал против воли и бил, если она отказывала ему, а потом отдал её своим знакомым, которые по очереди брали её на протяжении нескольких ночей. Собрав немногочисленные вещи, девушка ушла из дома. В империи теперь точно не вариант оставаться… На восток она ехать не желает, а вот немецкому и французскому её учили когда-то. Собственно, недолго думая, Селина и села в одну из повозок, направляющуюся в столицу Пруссии. После долгой и изнурительной дороги были ещё несколько часов поиска жилья, когда она наконец смогла снять небольшую комнатушку в довольно дешевом и простом миетхаузе, а перед этим заодно нашла и бордель, где её приняли на работу. Ну, а что? Ей терять уже нечего, пусть и было даже несколько мерзко от мысли, что ей придется прогибаться под незнакомцев, как это, по сути, было в Польше. Но, благо, «желтый билет» смогла получить довольно быстро, а там и через несколько дней начали капать первые деньги.       Зачастую даже дворяне попадались, да и отваливали прилично, что не могло её не радовать. Один такой её три раза за неделю оприходовал, а после интима ещё долго мог обнимать и целовать, даже толком ничего не говоря. И разглядывал её даже с каким-то любопытством.       — Дворянка? — мужские пальцы касаются женской ладошки. — У крестьянок такую бледную и хорошо ухоженную кожу редко встретишь.       — Ну… Да, — Селина уводит взор. — Меня муж бросил, развелся и забрал все деньги, и уехал к своей беременной любовнице. А мне пришлось идти работать… вот так, — тут же включает актрису: готова чуть ли не заплакать перед собственным клиентом, которому, по логике вещей, должно быть вообще плевать на это.       Но взгляд Мартина даже несколько смягчается, когда он услышал это, и после нежно целует Селину в щеку, обнимая её.       — Я мог бы жениться на тебе. У меня ни жены, ни любовниц. Главное, чтобы ты здорова была.       Полька даже оживилась, услышав это, что аж чуть ли не замурлыкала и прижалась к Мартину. Судя по деньгам, что он оставлял, явно не бедный, а значит выйти за такого замуж было бы выгодно. Главное, чтоб до него не дошла информация о произошедшем в Варшаве, но это вряд ли.       — Я была бы премного благодарна тебе. Да и я здесь работаю всего три недели: не факт, что успела что-то подцепить.       — Ну вот пусть проверят, и сможешь жить у меня.       А проверили её и правда довольно быстро, посему уже через пару дней она переехала в имение Мартина. Он происходил из рода Вальпотов, которому было уже несколько столетий. Да, от настоящей роскоши они были далеки, но и не бедствовали. Пусть и с наследниками пока что все было туго: Мартин был одним из двух сыновей своей матери, который дожил до совершеннолетия, пока их третий брат умер ещё во младенчестве, после чего Лисэль больше не смогла понести. У его брата-близнеца уже была семья, а у него с этим все было туго, так как до помолвки пока ни с кем так дело и не дошло. Посему и решил, что жениться на обесчещенной польской дворянке и восстановить её репутацию заодно было бы не так уж и плохо. А что? И семью создаст, и благое дело сделает. Тем более внешне она ему действительно понравилась, да и если дворянка, значит по уровню образования не уступает ему.       Поэтому, недолго думая, когда Селина более-менее освоилась, он решил познакомить её и с остальными.       Главой семьи был Герхард фон Вальпот — человек военный, но при этом набожный, поэтому всегда имел на жизнь довольно жесткие консервативные взгляды. Лисэль приходилась ему сестрой, посему Мартин с его братом были племянниками и вопросы решались всегда через Герхарда, в том числе женитьба на ком-либо. Сам глава, к слову, тоже второй раз женой обзавелся, но это не умалило его скептического отношения к Селине, которое появилось почти сразу.       Да и в целом, кажется, большинству Вальпотов Селина не очень понравилась. Фридрих — отец Мартина — косился на потенциальную невестку наравне с Герхардом, да и, едва узнав, что Селина полька, и вовсе не постеснялся при всех сказать: «Ты зачем животное в дом притащил?». Тут уже сама Валевская хотела возмутиться, но не решилась: лучше прикинуться бедной овечкой, которая за себя постоять не может, чтобы у Мартина лишних подозрений не возникло.       Они не так уж и часто собирались все вместе за семейным ужином, пусть и в основном всё проходило спокойно. Но, как видно, только не в этот раз. Фридрих разговорился с Селиной, но через какое-то время простой диалог перешел в словесную перепалку, и полька по итогу ляпнула на свою голову, что все протестанты будут гореть в Аду. Можно сказать, почти подписала себе смертный приговор, ибо ещё пару столетий назад её бы за такие слова точно в живых не оставили, или отдали бы в самый грязный бордель города, где она довольно быстро подцепила бы какую-нибудь гнусную болячку и умерла.       — Ну и вали в Польшу дальше со священником спать, раз здесь не нравится, — Лотта — супруга Оскара, брата-близнеца Мартина — особо церемониться не собиралась, да и в общих чертах была ознакомлена с этим делом, не так давно прогремевшим на всю Варшаву и даже вышедшим за её пределы.       — Лотта! — Оскар тут же одернул её, и она хотела возмутиться, но не решилась: лишь увела взгляд в сторону, глянув на Герхарда, который сам от такого заявления был, мягко говоря, в шоке, и его жену, которая, казалось, была немного напугана происходящим и явно про себя молилась, чтобы они друг друга не переубивали тут.       — А ты вообще сиди тихо, — рявкнул Фридрих. — По происхождению недалеко от неё ушла, — хотя все же не мог в какой-то степени не согласиться с ней, ибо Лотта, пусть и была еврейкой, но ни у неё, ни у её семьи, сомнительных связей не было. Да и хотя бы лютеранкой была и никогда не возмущалась, что её семья была вынуждена креститься, чтобы жить нормально. Ещё бы она возмущаться смела. А Селина буквально с порога о своей позиции заявила, причем, как Вальпотам показалось, совершенно бескомпромиссной.       — Но, по крайней мере, за ней не замечено такого послужного списка, как вот… За этой, — Герхард, тем не менее, сам кивнул на Селину, не слишком уж любезно. После даже нахмурился. — Могу предположить, что за Мартина она выходит ради денег, и неизвестно, как она этими деньгами будет распоряжаться и не изменит ли ещё раз. По хорошему её бы в монастырь, на самом деле.       — Я, вообще-то, не только из-за денег за него замуж хочу, — уж строить из себя благородство и говорить, что хочет она за Мартина исключительно по любви, Селина не хотела. Да и это даже звучало бы смешно. — Деньгами мне не давали особо распоряжаться. Да и то, что меня бывший муж отдал в бордель, не говорит о том, что мне теперь прямая дорога только в монастырь!       — Да и тем более, не тебе с ней жить, а мне. И меня она полностью устраивает…       — Ага, нас она только не устраивает, — себе под нос произнес Оскар, и тут же поймал возмущенный взгляд брата.       — А тебя не спрашивали, — тут же добавил Мартин.       — Естественно, — Оскар закатывает глаза, но говорит предельно спокойно. — Ты будто бы в целом не особо готовился к тому, что у тебя за твой выбор спросят, хотя прекрасно знал, что поляков у нас не любят.       — Лучше бы вы так пеклись о происхождении своих жен, — Мартин смотрит на Лотту. — Одна жидовка, — а после на Риану — жену Герхарда. — А вторая вообще белобрысая смесь из румын, цыган, и, дай Боже, немцев.       Риана на такое заявление глазами хлопает, а Лотта лишь тяжело вздыхает, ненадолго прикрыв черные глаза. Надоел. Зато Герхард, как только услышал такие выпады уже на честь своей жены, ощутимо помрачнел, что не предвещало ничего хорошего.       — Ещё раз откроешь свой поганый рот в сторону моей жены или жены брата — у тебя тоже денег не будет, — он после уже даже не сдержал фырка. — Будет твоя ненаглядная натурой зарабатывать, у неё это прекрасно получается. Тебе аж настолько понравилось, что решил взять в жёны. Да чтоб в жены взять девку из борделя! — на этот моменте Герхард даже голос повысил и он зазвучал мощнее и раскатистее благодаря тембру. — Ещё и которая приходит в чужой дом и строит из себя авторитет! Она здесь никто, ясно? И никем и останется. Мне плевать на её дворянское происхождение, от её титула только слово разве что.       — Моему роду, вообще-то, примерно столько же лет, сколько и вашему. Поэтому мой титул — не пустое слово, — подаёт голос Селина. — И после замужества я не собиралась ходить в бордель. Мне это незачем, — пожимает плечами. Вот же сволочь он. Ещё будет тут наезжать на неё. У самого жена шлюха, небось. Которая, правда, за время ужина даже голос не подала. Может, он дома с ней обращается также, как Азриэль с Селиной, вот и сидит такая тихая. Правда, Риана после уже осторожно коснулась руки мужа, будто стараясь его как-то успокоить, но говорить не решалась.       — А до этого была прям веская причина изменять и ходить в бордель? — старший Вальпот не унимался, хоть и после подостыл, когда обратил внимание на Риану. — У нормальной верующей женщины не будет и мысли отдавать себя за деньги или предавать законного мужа. Какая из тебя христианка после этого?       Тут уже Селина хмурит светлые бровки.       — Я не ходила в бордель до этого и не изменяла мужу. Я же говорю: он продал наше имение, меня сдал в бордель, а сам укатил к любовнице.       Оскар и Лотта в этот момент переглянулись, пока семитка даже губу закусила, дабы случайно не выдавить смешок. Цирк, да и только. Рассказать бы Мартину, как его ненаглядная спала со священником, с мужем, и с теми, с кем ей это было выгодно. А таких было… Довольно много. Но непонятно, поможет ли это, ибо, судя по всему, мозги она ему хорошо промыла.       — Но если ты родовитая дворянка, значит, хорошо образована, — голос наконец подает Риана, глянув на Селину и иногда мельком поглядывая на мужа. — А значит, могла уйти из борделя, если бы хотела. Хотя бы в ту же богадельню, если осталась без денег, или приют Магдалины.       Но полька лишь глянула на неё с тенью презрения. Да она ей буквально смерти пожелала только что!       — Да, и сгнила бы я в застенках какого-нибудь приюта. Не тебе судить, куда мне нужно было идти.       — Но у тебя были все возможности, чтобы уйти, даже если отдал муж, — Риана пожимает плечами. — Даже просто на производство, — уже и забыла, что негоже благородной дворянке руки марать. Хотя сама Риана была из обедневшего дворянского рода, да и тратиться на неё не шибко хотели, из-за чего самый простой труд по типу уборки был ей не чужд, и, если бы она не вышла замуж, то и могла уйти работать прислугой в дом побогаче.       — Оказалась бы ты в моей ситуации — не рассуждала бы о том, куда мне нужно идти. Хотя у тебя шансов в таких заведениях выжить было бы ещё меньше, чем у меня, — Валевская разглядывает собеседницу, волосы и ресницы которой были буквально белыми, кожа бледной, а глаза — голубыми. — Банально потому, что тебя бы в них не приняли даже, и сама бы явно ручки марать не захотела бы.       Риана на это лишь тяжело вздыхает. Нет, определенно, спорить с ней бесполезно. Пусть Господь образумит её.       — Тоже верно.       — Ты бы лучше побеспокоился о целомудрии своей жены и о рождении детей, чем о том, где и с кем я сплю. Радуйся, что я вообще женюсь и обо мне слухов ходить больше не будет, почему же я не женат до сих пор, — Мартин обращается к Герхарду. — А слухи о том, что я взял в жены проститутку, быстро утихнут, и на вас это никак не повлияет.       — Ты просто пойми, что своей глупой влюбленностью в падшую женщину можешь обесчестить весь наш род, — Вальпот произнёс это сурово, пускай уже спокойнее. — Поэтому либо отказываешься от свадьбы, либо род от тебя отрекается. Незачем мне змею на груди греть, а ты можешь хоть до смерти ходить бездетным, но без клейма мужа проститутки. Тем более я тебя уже предупредил, чтобы ты в сторону моей жены рот не открывал.       Тут уже Мартин, немного подумав, просто встал со своего места, а следом потянул за собой и Селину, по итогу покинув зал.       Повисло молчание.       Фридрих на такое даже поморщился, словно от мигрени, а там и потер переносицу. Ну вот почему у него сыновья такие идиоты?       — Завтра его из завещания выпишешь или сегодня? — после поинтересовалась Риана, глянув на мужа.       — Думаю, сегодня, — Герхард тяжело вздохнул, закрыв глаза и опустил плечи. Тяжело, даже очень.       Конечно, Мартину был не шибко приятен тот факт, что от него буквально открестились родные за женитьбу на польской дворянке, в то время как от его братца за женитьбу на еврейке-простолюдинке откреститься мог разве что отец, ну и Герхард ворчал, но из завещания Оскара при этом выписывать не собирался. Но по итогу они потом все равно стали более-менее нормально воспринимать Лотту, которая особых поводов для гнева праведного не давала. А ему значит, придется как-то самому вертеться. Может потом и получится уговорить Герхарда вписать его в завещание.       Но сейчас нужно было решать вопрос со свадьбой, который оказался даже сложнее, чем он думал. Он католиком становиться не собирался, а значит креститься нужно было Селине. Которая, правда, и сама этого не хотела, и от одного только диалога об этом кривилась.       — Ты либо крестишься, либо уходишь обратно в бордель. От меня и так семья отвернулась, и не хватало ещё, чтобы помимо слухов о том, что я женился на проститутке, говорили, что я прогнулся под тебя, — хотя непонятно, правда ли его заботило то, что будут о нем говорить люди, или это все же личные принципы.       — Но мне не нравится лютеранство! — Селина строит невинный расстроенный взгляд. — Может, ты лучше перекрестишься просто?       — Ты меня не слышишь? — он изгибает светлую бровь. — Я тебе уже предложил два варианта, и никакие альтернативы не рассматриваю.       Полька обиженно дует губки и отворачивается, пока Мартин лишь тяжело вздыхает и выходит из комнаты. Ну, пусть думает. Выбор у неё в любом случае небольшой. Да и ещё он под женщину не прогибался. И по итогу Селина нехотя, но согласилась креститься, пусть и даже после этого на прихожан и пасторов в кирхе могла коситься. Но хотя бы не агрессировала, пусть и все равно мысленно желала гореть им всем в Аду. Такие Рая не заслуживают, что поделать?       Через полгода они уже поженились, и, не прошло и года, когда Селина родила первенцев-близнецов, а ещё через несколько лет дочь. Вроде и их семейная жизнь была довольно спокойной. Они с Мартином друг другу не досаждали, да и Селина старалась сохранять свой невинный образ, и ей это не сказать, что слишком сильно мешало. Одна проблема была: хотелось подзаработать, ибо ей заработанных Мартином денег не хватало. Из-за этого она также иногда ходила по ночам подрабатывать в бордель. И нельзя сказать, что её старания подзаработать не окупались…       Один раз даже попался уж больно диковинный для Пруссии мужчина, по крайней мере одним своим смуглым, почти коричневым цветом кожи, но при этом европейскими чертами лица. Суровый взгляд, рассеченная шрамом бровь, довольно длинные чёрные волосы и испанский акцент, но при этом с довольно неплохим знанием немецкого. Пил себе в сторонке, но Селина решила и с ним заиграться, потому что у иностранцев почти всегда были деньги, раз уж они приехали, а этот, тем более, явно издалека… Сделала из себя ласковую обольстительницу, на что этот сначала сморщил нос, будто видя эту наигранность ради денег, но в итоге… Деньги она получила, потому что нужно ему было, как видно, хотя бы немного остудить свой вольный пыл.       И Селину это вполне устроило. А что? Совместила приятное с полезным, и в тот же день переспала ещё и с мужем. В надежде, что если забеременеет, то только от него. И в этот раз ведь действительно забеременела, о чем узнала уже на пятом месяце, ибо до этого живот и не разрастался, да и других признаков как таковых не было. Только один вопрос стал её всё больше беспокоить: а точно ли ребенок от него? Вдруг он или она родится похожей на одного из её клиентов. И её опасения подтвердились, когда в конце марта Селина родила смуглую девочку с темным пушком на голове. И именно в этот момент осознала, что муж либо смилуется над ней, либо отошлет в монастырь. Естественно, Мартину хотелось посмотреть на дочь, пусть и смущало поведение слуг, которые даже несколько мялись, говоря ему о том, что жена родила. От того становилось любопытнее, что же там такого. И он дар речи потерял, когда увидел дочь, причем сразу было ясно, что она от другого мужчины. В этот момент он почувствовал искреннюю злобу к ныне спавшей жене, но ничего ей говорить не стал — лишь приказал через несколько дней сослать её в монастырь вместе с дочерью. И только сейчас осознал, что брать дворянку с такой сомнительной репутацией действительно было фатальной ошибкой. Она ни сколько не изменилась, а все, что о ней говорили — правда. Значит, к связи со священником её не принудили, мужу она изменила добровольно, причем с десятками других. И ему она тоже изменяла. Его любовь была ей не нужна, ибо секс ей был важнее чего-то возвышенного. Ну, теперь пусть отдувается в монастыре. Быть может, что-то да поймет. Жалко только, что его дети без матери остались. С другой стороны… Такая мать их бы ничему хорошему не научила.       И по итогу чуть ли не коленях умолял Герхарда вновь переписать часть имущества на него, стараясь убедить, что он больше не женится, а если и женится — то на дворянке или простолюдинке с нормальной репутацией, но уж точно не польке. Правда, Герхард на это лишь специально вежливо улыбнуться, чтобы сказать:       — Нет, — и выдворить Мартина. И, в целом, тут уже вряд ли можно было как-то повлиять, особенно на человека, который честь и слова ценил больше, чем милосердие.