In Perpetuity

— Два галлеона, шестнадцать сиклей и двадцать два кната, пожалуйста. Северус, внезапно охваченный паникой, растерянно уставился на жалкую горстку монет в своей руке. Звук, с которым он выложил монеты на прилавок, показался оглушительным. Лихорадочно шаря по карманам обеими руками, он обнаружил лишь один-единственный, ничтожный кнат — последний, что мог добавить к этой убогой кучке монет. Он отстранённо отметил, что эта горка чем-то напоминает его самого. — Здесь один галлеон, пятнадцать сиклей и два кната, — сухо заметила продавщица, будто ставя под сомнение его способность к арифметике. — Что из товаров вы желаете убрать? Не поднимая взгляда, Северус вновь уставился — теперь уже на столь же унылый выбор своих покупок. Что убрать? Водка — мерзость, конечно, и сильнее всего бьёт по карману. Тем не менее, она — единственное, что в последнее время позволяет ему хоть как-то заснуть и заглушить мысли. Нет, водка должна остаться. Что важнее: туалетная бумага или яблоки? Так ли уж нужно ли ему молоко? Или можно обойтись без хлеба? Пожалуй, чёрный чай не настолько мерзок, как ему казалось. А может, лучше вообще от него избавиться? Или всё же от водки?.. Хотя именно она на пару часов помогает не чувствовать холода, а о включении отопления и речи быть не может. — Сэр, вы задерживаете очередь. Пожалуйста, определитесь с выбором. Выбор. Казалось бы, что может быть проще? Люди по всему миру выбирают что-то каждый день. Нужно лишь сделать выбор. Один-единственный, ничтожный выбор. Но перед глазами пляшут варианты, издеваясь, насмехаясь. Ладони становятся влажными от пота. Как, чёрт побери, день за днём, люди справляются с принятием решений?! Позади начинают слышаться раздражённые голоса. Ему и без того достаточно унижения. Как будто мало того, что ещё несколько лет назад он не знал подобных проблем. Тогда он принимал решения. Тогда он ещё мог. Но тогда всё было… совсем по-другому. Тогда он ещё не был таким, как теперь. — Сэр. — Я заплачу, — раздался голос — спокойный и до боли знакомый, как и магия, мягко коснувшаяся его плеча. — Два галлеона с чем-то, верно? — На прилавок легли три золотые монеты. — Оставьте сдачу себе. Северус закрывает глаза — новая волна стыда накатывает, сталкиваясь с невыразимым облегчением. Когда он снова открывает их, благодетель уже успевает левитировать покупки в сумку, а его собственные монеты в тот же миг возвращаются к нему в карман. Снейп оборачивается — и оказывается лицом к лицу с Гарри Поттером. Ситуация была бы смешной, если бы окончательно не вывела его из душевного равновесия — которого и было-то всего ничего. Слова благодарности застревают в горле, но так и не срываются с губ. Когда Поттер подхватывает сумку и берёт его под локоть, Северус, словно бессловесная кукла на ниточках, позволяет увести себя. Примерно таков и уровень его умственных способностей в последнее время. А когда-то его называли гением. Ха. — Ты выглядишь ужасно, — первым делом произносит Поттер, когда они оказываются снаружи, на пронизывающем холоде. Северус смотрит на улицу, на толпы снующих мимо людей. Он не может отрицать очевидного: он всегда был невзрачен, а теперь — с многодневной щетиной и грязной, кое-как заштопанной мантией — выглядит просто кошмарно. По крайней мере, он так полагает. В зеркало он уже давно не смотрится. — Тебе не стоило этого делать, — тихо говорит он. — Ты оставил свои собственные покупки… — Пустяки. Я просто зашёл чтобы выбрать какие-нибудь специи, хотел поэкспериментировать. Они подождут. Северус неловко поёживается. Его неловкость лишь усиливается, когда он замечает, что прохожие начинают их узнавать: кто-то замирает с раскрытым ртом, кто-то бросает недоброжелательные взгляды. Наверняка со стороны они представляют собой любопытное зрелище: безупречный герой, ставший аврором, и публично осуждённый Пожиратель Смерти, ныне лишённый магии. Ему всё ещё снятся суды. Парадоксально, но сны о заключении не тревожат его — он почти жаждет их. Там не нужно было принимать решений. Всё необходимое для его существования у него было. Азкабан показался бы раем по сравнению с этим адом. — Слушай, — говорит Поттер, — может, пойдём куда-нибудь, где потише? Сейчас у меня только обеденный перерыв, так что времени немного, но оно есть. Он должен был ответить: «Нет», «Уходи». Или, возможно: «Пошёл ты, Поттер!». Но, разумеется, согласился.

***

К счастью, Поттер ведёт его в маленькое маггловское кафе всего в двух кварталах от «Дырявого Котла», наложив чары гламура, скрывающие мантию Северуса. Его отношение приятно отличается от того, к чему Снейп уже притерпелся: вечно осуждающие взгляды ведьм и волшебников, плюющих в спину. Продавщица в лавке была, очевидно, редким исключением — если судить по акценту, то она совсем недавно приехала с континента. — Что ты будешь? — Я… то же, что и ты, — бормочет он. Поттер исчезает ненадолго — ровно настолько, чтобы Северус успел спросить себя: какого чёрта он тут делает. Уйти теперь уже не получится — для прохода через «Дырявый Котёл» нужна палочка, а рассчитывать на помощь посторонних по меньшей мере наивно. Хотя кого он обманывает? Как будто он хотел уйти: Поттер сказал ему больше слов, чем кто-либо за последние недели. Когда тот протягивает Северусу кружку с дымящимся кофе и — судя по виду — датскую слойку, это кажется почти кощунственным. Ещё более крамольной кажется мысль, что ему придётся её съесть. Но желудок предательски урчит, и, видимо, некоторые инстинкты всё же сильнее вежливости. Слойка такая воздушная, что тает на языке; ваниль взрывается на вкусовых рецепторах. На целых пять, слишком коротких укусов весь мир замирает, и даже Поттер исчезает из сознания. Затем Снейп открывает глаза и видит, что Поттер хмурится, глядя на него — и внезапно осознаёт, каким жалким зрелищем должен казаться. Он сглатывает и снова опускает взгляд. Поттер придвигает к нему свою тарелку. — Мою тоже забирай. — Нет, — отвечает Северус, и в его голосе звучит та вечная, до зубной боли знакомая слабость. — Ты не обязан… — Серьёзно, — перебивает Поттер. — Я и так ем слишком много всякой дряни. Мне не помешает сбросить пару килограммов. Вот поэтому и специи. Понимаешь — пытаюсь хоть как-то заставить себя действительно что-нибудь приготовить. Он делает глоток кофе. Северус повторяет его движение — так проще, чем встречаться со взглядом, в котором читается беспокойство. Если слойка была воплощением сладости, то кофе — тонким балансом горечи и особой кислинки, остающейся после каждого глотка. Боже, как он скучал по этому вкусу. — Что случилось? — спрашивает Поттер. Северус пожимает плечами, откусывая ещё кусочек слойки, чтобы выиграть себе немного времени. — Ты ведь был на вынесении приговора, — наконец произносит он. — Люди не особенно стремятся нанимать на работу того, кто не может колдовать, уж тем более — того, кто дважды клеймён. — Он закатывает рукав, демонстрируя тонкие цепочки рун, опоясывавшие запястья. Кто бы ни придумал эти блокирующие чары, он — настоящий гений. — Но приговор предусматривал, что Министерство обязано выплачивать тебе пособие. Достаточное для жизни, — отметил Поттер. Рот Северуса кривится в подобии улыбки. — Да. В зависимости от того, что понимать под словом «достаточное»… Долгое время они сидят молча. Северус доедает вторую слойку — на сей раз медленно, смакуя каждый кусочек. Он ни разу не поднимает взгляд на Поттера. — Это моя вина, — наконец говорит тот. — Я должен был настаивать, должен был следить, как у тебя идут дела. Но я решил, что тебе вряд ли будет приятно, если я начну совать нос… Да и сам был завален работой, закопался в ней, так что времени задуматься о чём-то почти не оставалось… Северус подавляет чувство, поднявшееся внутри. Оно опасно. — Ты не виноват, — произносит он, встретившись взглядом с Поттером — всего на миг, но этого вполне достаточно, чтобы тот понял: он говорит искренне. — Твоя защита была невероятно красноречива… Без неё… — Он сдавленно усмехается: не будь её, он бы сгнил в Азкабане. — Ты изменился, — говорит Поттер. — Разве? Изменился ли он? Всё, чем он был, всё, чем стал… не был ли он всегда лишь пешкой на чужой доске? Они так близко, что он ощущает мерцание магии Поттера — единственное, что ему самому осталось, — это чувствовать. Дар пустой, бесполезный, почти как прорицание. Аура Поттера теперь сильнее, чем в юности: она золотится, сияет изнутри — жаром, теплом, мощью. Северуса тянет к ней; он хочет укрыться её светом. Нет, он ничуть не изменился. — Изменился, — повторяет Поттер. — Три года назад ты бы заставил меня извиняться и разорвал бы в клочья за то, что вообще осмелился заговорить с тобой без позволения. Или, может, Поттер прав? Может, он и вправду изменился? Сложно сказать. — Я всё улажу. У меня есть связи в Министерстве, я поговорю с нужными людьми. Это, конечно, займёт какое-то время — бюрократия, сам знаешь, — но… Его перебивает жужжание где-то под мантией. Жужжал волшебный планшет с двусторонней связью, зачарованный для передачи сообщений. Северус был знаком с таким устройством только в теории — оказывается, в передовых разработках Министерство шагнуло далеко вперёд. — Мне пора, — чертыхаясь, говорит Поттер, на ходу строча ответ. Северус не может решить, стоит ли проклясть этот магический прибор или поблагодарить от всего сердца. Поттер покидает его у входа на Диагон-аллею, суёт ему в руку записку и небольшую баночку с летучим порохом. — Это адрес моего кабинета в Министерстве. Если меня там нет — скорее всего, я на площади Гриммо. Что бы тебе ни понадобилось, пока я пытаюсь всё устроить — всё что угодно — свяжись со мной, хорошо? Северус не помнит, кивнул ли он. Он знает лишь, что моргнул, а Поттер трансгрессировал. И после этого уходит и он.

***

После нормального человеческого общения в квартире кажется ещё холоднее, чем всегда. Северус привычно переступает выщербленный порог. Пакеты с продуктами он бросает у раковины. По крайней мере, теперь можно не беспокоиться, что молоко скиснет. Летом эта жалкая мансарда превращается в настоящую печь: солнце с нещадной яростью палит по крыше, пока последние капли влаги не остаются лишь в струйках пота, стекающих по позвоночнику. Раньше он никогда не задумывался об охлаждающих чарах, воспринимая их как должное. Наверное, стоит поесть. Две ванильные слойки и кружка кофе — не самый полноценный приём пищи, пусть и неожиданная роскошь. Да, поесть бы не мешало. А может, и побриться. Почитать что-нибудь, сыграть партию в шахматы с самим собой. Или прибраться наконец: перемыть гору грязной посуды, разобрать разбросанную одежду. Когда-то он был аккуратным. Разве нет? Он не может вспомнить. Возможно, порядок в его покоях в Хогвартсе был целиком заслугой домовых эльфов. Можно было бы потратить неожиданно сэкономленные деньги в «Кривой Ветви», купить разбавленного пива и забиться в дальний угол, наблюдая за местной публикой. Вряд ли кто-то в зале обратит внимание на убийцу, но если кто-то всё же решит затеять драку — защищаться ему теперь попросту нечем. И всё же стоило бы пойти. Наладить какие-то связи. Или, наоборот, сберечь деньги. Он должен… Правда в том, что он не имеет ни малейшего понятия, что, чёрт возьми, должен делать. Снаружи, в тёмных проулках Лютного, кто-то начинает громко ругаться. Северус прислушивается вполуха, пока не стихает шум, а потом делает самый очевидный выбор. Чистых стаканов не осталось, но это неважно. Водка обжигает горло, вызывает приступ кашля и по вкусу напоминает растворитель, но так даже лучше; всё именно так, как должно быть. Он закрывает глаза и тяжело сглатывает ком в горле, пока тишина вокруг не становится чуть менее гнетущей, пока стены не начинают нашёптывать правду — вместо того чтобы кричать её в лицо. Потом он заползает под ветхое одеяло, натягивает его на голову и слушает приглушённый стук собственного сердца, словно оно бьётся где-то в отдалении.

***

Ему снится, как Лили тащит его за собой через кустарник у реки, как ветви ежевики хлещут по лицу, цепляются за одежду. Ему снится, как её пламя облизывает его — алое, с оттенком карамели. Ему снится мать, умоляющая не уходить. Снится Люциус, властно удерживающий его плечо, тонкие, изящные пальцы, захватывающие затылок, и всё вокруг окутывает лёгкий иней — бодрящий, как первый вдох морозного воздуха в ясное утро. Ему снится, как пальцы Дамблдора мягко ложатся на его поясницу, ненавязчиво направляя его на первое преподавательское собрание. Снится, как он стоит на коленях перед Тёмным Лордом, голова склонена, и он тонет, тонет в волнах багрово-чёрного, чувствуя себя в безопасности, нужным, принадлежащим. Снится, как он вновь опускается на колени — теперь на краю утёса, пальцы срываются с влажной земли, скользкая земля уходит из-под ладоней, и он каждой порой чувствует шёпот ледяного ветра. — Ты мне отвратителен, — говорит Дамблдор.

***

Утром желание разыскать Поттера становится невыносимым. «Что бы тебе ни понадобилось...» — сказал он. — «Всё что угодно...». А Северус нуждается. О боги, как он нуждается. В тепле, в безопасности, в укрытии… но больше всего — в чём-то, за что можно зацепиться, чтобы не позволить себе соскользнуть в пустоту и потерять последнюю, и без того тонкую нить, связывающую его с миром. Он нуждается в том, чтобы не повторить ошибку. Уже в который раз. Столько лет он был глупцом: беззаветно, слишком веря, но при этом по-настоящему не доверяя никому. Его жизнь — постоянное повторение одной и той же проклятой истины: люди рядом, пока ты им что-то даёшь. Пока ты полезен. Пока тебя можно использовать. В конце концов, они всегда неизбежно уходят. Всё ведь до смешного просто — он давно должен был это усвоить. И всё-таки он не может не тосковать по ним. По Лили — с её бурной, всепоглощающей энергией, что увлекала его за собой. По Люциусу — с его безупречной дикцией, научившему его глушить грязноватую окраску родных звуков, метку происхождения, а позднее — ведущему его, словно по ниточке, через строки изящных, идеальных писем. По Дамблдору — возвращавшему ему смысл, когда тот, казалось, исчез окончательно; Дамблдору, напомнившему ему о цели, когда всё уже казалось потерянным, расчертившему каждый дюйм его пути настолько хитроумной схемой, что в ней не оставалось места для сомнений… Он скучает даже по Тёмному Лорду. А иногда боится, что по нему — больше всего. Как настоящий безумец. Нет, он не допустит чтобы Поттер стал ещё одной ошибкой в этом длинном ряду. Не должен. Не позволит… Желание гудит под кожей, живое, нетерпеливое. Он прячет ботинки как можно глубже в шкаф, подальше от соблазна, потом начинает метаться по комнате, пока в глазах не начинает рябить от резкого разворота на каждом четвёртом шаге. Он вытаскивает ботинки, снова прячет их, вытаскивает снова — и это уже нелепо. Жалко. Он должен быть выше этого. В ярости он швыряет их через всю комнату — они ударяются о полку, и книги с шелестом страниц сыплются на пол. А вот это — отличная мысль. Проблема в том, что он перечитал всё, что у него есть, от корки до корки, не меньше двух десятков раз. Тем не менее, он пытается. Но слова уплывают, не задерживаются в голове, и он даже не может вспомнить, что именно читает — а, оказывается, это Толстой. Интересно, есть ли у Поттера книги — такие, какие когда-то были у него. Должны быть. В памяти всплывает дом на Гриммо — с полками, гнущимися под тяжестью пылящихся томов. Конечно, если только Поттер не выкинул всё. Хотя, скорее всего, всё на своих местах, с парочкой современных изданий, заботливо подаренных Грейнджер — подарок на день рождения или к Йолю. Интересно, избавился ли Поттер от своей подростковой неприязни ко всему, что длиннее… «Война и мир» летит в угол комнаты вслед за ботинками — с громким, оглушающим стуком. И, на мгновение, этого всё ещё недостаточно — ему хочется разнести всё вокруг, разрушить и эту комнату, и себя самого, лишь бы перестать думать. Он возвращается в постель, натягивает на себя тонкое одеяло и слушает свист ветра через щель в оконной раме, которую можно было бы отремонтировать одним простым заклинанием. Он один. Один, один, один. Но это… к лучшему. Так — правильно. Так должно быть.

***

Когда его выдёргивает из оцепенения — не сна, даже не дремоты, — стук в дверь, в комнате уже кромешная тьма. Сердце моментально уходит в пятки. Всего два человека вообще удостаивают его дверь стука: его куратор по условному сроку и домовладелец, приходящий за арендой. Но для первого слишком поздно, для второго — слишком рано… Пальцы дрожат, но он всё-таки умудряется зажечь спичку — свеча вспыхивает, затрепетав жёлтым огоньком. Каждый шаг по холодному полу уносит частичку тепла, пока он направляется к двери — та открывается с мучительным скрипом. — Привет, — говорит Поттер с полуулыбкой. Северус не должен был открывать. Он ведь знал. — Не хочу лезть не в своё дело, — продолжает Поттер. — Просто… мне было как-то паршиво вот так взять и уйти вчера. Вот и подумал — зайду. — Он проводит рукой по взъерошенным чёрным волосам. — Можно? Северус должен бы захлопнуть дверь прямо у него перед носом. Не пускать его внутрь, не давать возможности разглядеть, в каком свинарнике он живёт. Остатки гордости всё ещё зарыты где-то в пыли под кроватью. Если он впустит Поттера — будет только хуже: насмешки. Или, того хуже, жалость. Но магия Поттера — как солнце в темноте. А Северус… Северус всегда был слаб. Он отступает в сторону. Когда Поттер взмахивает палочкой и два светящихся шара поднимаются в воздух, Северус закрывает глаза. Дурак, дурак, дурак. Трижды проклятый дурак — и ведь ничему его жизнь не учит. Лишь спустя несколько томительных секунд он заставляет себя взглянуть на гостя, чтобы в полной мере оценить масштаб ущерба. К его удивлению, на лице Поттера нет ни жалости, ни снисхождения — он научился держать себя в руках. Черты лица стали резче с тех пор, как Северус был его учителем: скулы обозначились чётче, линия подбородка стала твёрже. Ему идёт. — Здесь же холодина! У тебя что, нет отопления? — Это требует средств. Или... — Магии, — говорит Поттер с резким смешком, и Северус чувствует, как воздух задрожал, и магия гостя вспыхивает — будто раскалённые плети хлещут в разные стороны. — К чёрту всё это. Ты пойдёшь со мной. У меня столько свободных комнат, что я не могу придумать, что с ними делать. И все они тёплые. Это позор, что ты вынужден жить в таких условиях, когда тебе должны были вручить чёртов Орден Мерлина за всё, что ты сделал. Если бы я знал раньше… Северус даже не пытается возразить. Он слишком занят тем, чтобы удержать внутри облегчение, накрывшее его с головой. Поттер поворачивается, глядя на него, зелёные глаза вспыхивают за стёклами очков, и, возможно, Северус не сумел спрятать всех чувств — потому что линия его губ вдруг смягчается. — Конечно, я имею в виду, что ты можешь пойти со мной. Если хочешь. Северус не должен. Но все причины, удерживавшие его от того, чтобы найти Поттера ещё утром, вдруг стираются, исчезают. Остаётся только одно: первая логичная отговорка, за которую можно уцепиться. — Не думаю, что твоя… мисс Уизли будет в восторге от подобного… решения. На мгновение Поттер смотрит на него, как в школьные годы — тот самый озадаченный, совиный взгляд, каким он глядел на него всякий раз, когда не знал, как ответить на вопрос. А потом смеётся — и на этот раз не резко, а мягко, по-настоящему. Слишком уж завораживающе. — Прости, — говорит Поттер. — Ты, наверное, не читаешь газеты? Не могу поверить, что ты как-то умудрился… да неважно. Джинни там нет. Это не проблема. Есть только я. Что, конечно, может быть само по себе достаточной причиной отказаться — понимаю. Но всё же. Всё сигнализировало об опасности. Но Северус успокаивает себя — пока Поттер не знает правды… возможно, он всё-таки в безопасности.

***

Гриммо выглядит почти так же, как и во времена войны, за одним примечательным исключением: Поттер, к очевидному облегчению Северуса, таки избавился от вопящего портрета в прихожей. Хотя нет, не единственным. Поднимаясь за Поттером по лестнице, он замечает ещё одну перемену — уродливые головы домовых эльфов, прежде гордо взиравшие с декоративных настенных табличек, тоже исчезли. — Извини за пыль и беспорядок, — говорит Поттер. — Я уже сто лет собираюсь привести дом в порядок, но времени на это всегда не хватает. Северуса это отнюдь не беспокоит. Спальня больше всей его прежней квартиры, а главное — здесь тепло. Ещё теплее становится, когда Поттер одним взмахом палочки разжигает огонь в камине. — Ты ужинал? Северус не ел. Он вспоминает, что не обедал и даже не завтракал, и это объясняет многое — например, мелкую дрожь в пальцах, которую он не в силах унять. Он качает головой. — Ясно, — говорит Поттер. — Почему бы тебе не принять ванну, пока я сбегаю за едой? Это даже не приказ — скорее, ненавязчивое предложение, — но Северус, не колеблясь, хватается за него. Внутренний голос, твердящий об осторожности, он запихивает куда подальше. Горячая вода едва не убаюкивает его; прогоняет из костей холод, который стал уже почти родным. Вылезти из ванны внезапно оказывается не так просто. Выглядит он ненамного лучше, зато хотя бы чувствует себя чище. — Ох, дорогой, — говорит зеркало, — ты не думал, что тебе не помешало бы побриться? «Заткнись», — думает Северус и тянется за бритвой. Руки дрожат, но, к счастью, лезвие зачаровано: порезы исключены. Впрочем, заострившиеся черты, проступающие после каждого движения бритвы, идут ему куда меньше, чем Поттеру. Они лишь подчёркивают впалые щёки и болезненный вид. Он всё ещё колеблется, что выбрать — халат или одну из старых мантий, — когда возвращается в комнату и находит свою одежду аккуратно разложенной на кровати. Она отутюженная и с лёгким ароматом свежести после простого освежающего заклинания. Вероятно, ему следовало бы возмутиться — Поттер без спроса лазил по его вещам, — но облегчение оттого, что не пришлось просить, перевешивает. Поттера он находит на кухне. Тот выкладывает на стол бесконечные коробки из фольги. — Я не знал, что ты любишь, — говорит он. — Так что взял всего понемногу. Северус пробует всё по чуть-чуть — иначе было бы невежливо. Они едят почти молча. Северус не задаёт вопросов — они висят в воздухе, как призраки: зачем Поттер всё это делает и чего хочет взамен. Он обязательно всё выяснит — как и прежде. У него всегда получалось. Получится и сейчас.

***

Одно из желаний Поттера он уже знает и с энтузиазмом берётся за дело на следующее же утро, едва Поттер уходит на работу. Убираться во всём доме без магии, конечно, куда сложнее: дело идёт медленно, но это даёт ему цель, наполняет день смыслом. Совсем недавно он бы презрительно фыркнул при мысли, что домашний труд может стать для него отдушиной, — но сейчас это правда: впервые за долгие годы он чувствует себя нужным. Поттер, вернувшись вечером, кажется искренне удивлён и доволен. Ещё радостнее он становится, когда, вдобавок ко всему, видит приготовленный ужин. Где-то глубоко в душе у Северуса распускается ещё один тугой узел, позволяя, наконец, вздохнуть свободнее. На этот раз разговор идёт легко. Северус задаёт вопросы, Поттер делится тем, что произошло за день. А точнее — рассказывает о том, что накипело. — Иногда просто не верится, честно. Я — стажёр, он — наставник, и при этом мне приходится объяснять ему, зачем нужны невербальные чары. А ведь именно это нам остервенело вдалбливали в учебке. Абсолютно никакой логики. — Многолетний опыт порождает беспечность, особенно если волшебник не рубит на корню ростки самоуверенности, — произносит Северус. — Я бы рискнул утверждать, что вся история аврората — это хроника одного и того же провала: переоценки собственной компетентности. Приятно, что хоть это остаётся неизменным. Стабильная нестабильность, так сказать. Поттер смеётся: — А вот и он. Я уж думал, что твой сарказм утерян безвозвратно. Знаешь, лет пять назад ты бы первым назвал меня некомпетентным, бездарным идиотом. Северус опускает взгляд на тарелку: — Пять лет назад всё было иначе, — уклончиво отвечает он. Пять лет назад был Дамблдор. Пять лет назад магия Поттера казалась нестабильной, показной бравадой, за которой пряталась неуверенность; движения были неловкими, подростковыми, как у жеребёнка. Пять лет назад Поттер ещё не был… Осторожно. — Возможно, так и есть, — говорит Поттер. — Во всяком случае, спасибо, что выслушал. Прямо полегчало. — Не могу представить, чтобы именно ты испытывал дефицит желающих тебя выслушать. — Ну, как сказать. С Роном я, конечно, вижусь почти каждый день, но он сейчас работает с Кингсли, а это значит — бесконечные тактические разборы, он весь на нервах. До сих пор не верится, что он снова стал Главой Аврората. Кингсли, а не Рон, разумеется. Я-то был совершенно уверен, что выборы были простой формальностью, и он навсегда займёт пост министра магии. А вместо этого общественность выбрала мордредова выскочку, появившегося из ниоткуда. Какого дьявола, о чём они вообще думали? — О том, что Старк будет выступать за ужесточение приговоров, — чуть слышно говорит Северус. — Знаю, — с горечью в голосе отвечает Поттер. — Просто… я думал, мы выше этого. Его взгляд опускается на запястье Северуса и напряжённо замирает там, где из-под рукава мантии проглядывают контуры Чёрной метки. Северус отдёргивает руку, опускает рукав, пряча обнажившуюся кожу. — Уверен, Шеклболт не отказал бы тебе в переводе, если бы ты попросил. Поттер, к счастью, не против сменить тему. — Да, это понятно. Но как это будет выглядеть? Большинство моих коллег вполне нормально ко мне относятся, когда дело доходит до посиделок в пабе, но даже тогда — это, — он небрежно указывает на шрам, — всегда со мной. На своём месте, как напоминание. Если министр станет по-настоящему опасен, я положу рапорт на стол Кингсли. Не раньше. Я не стану использовать свой статус Избранного, который просит для себя особых условий. Все этого и ждут. А я — не такой. «И всё же, — думает Северус, — два дня назад Поттер вовсе не постеснялся воспользоваться своим положением». Но он старается не придавать этому слишком большого значения. — Дело не в том, что меня некому выслушать, — добавляет Поттер, пристально смотря на Северуса. Взгляд его зелёных глаз не отпускает. — Не то чтобы я был одинок, ведь у меня всегда есть Рон и Гермиона. Но они теперь есть друг у друга. А мне просто… иногда так хочется прийти домой и… выговориться. Так что я серьёзно: спасибо. Сколько бы Северус ни пытался, он не может унять это предательское трепыхание собственного сердца.

***

В последующие дни ему в основном удаётся отгонять от себя назойливые мысли о Поттере — «в основном» здесь ключевое слово. Физический труд помогает заглушить беспокойный разум, но по ночам становится труднее: тишина делает спальню слишком просторной, превращает её в гулкую и холодную пещеру, как и кровать, в которой он лежит. Желание отключиться от размышлений при помощи чего-то алкогольного — из того самого бара, где он недавно навёл идеальный порядок — временами становится почти невыносимым. Словно невидимая сила, пригибающая его к матрасу, заставляющая пальцы отбивать нервный ритм по простыням. И всё же он сдерживается. Северус подозревает, что Поттер не одобрил бы этого — и этой мысли достаточно, чтобы остаться лежать, вертясь с боку на бок, пока сон, наконец, не овладевает им. Снейп натыкается на газетную статью случайно, разбирая завалы в кабинете на втором этаже. Он мог легко её пропустить, если бы не развалившаяся стопка старых «Ежедневных пророков», что рассыпается по полу, едва он случайно задевает её край. «Мальчик-Который-Выжил-Дважды играет за другую команду!» — кричит ядовито-алый заголовок, и Северус замирает, будто та самая лань, которую он больше не в состоянии вызвать. Он не должен обращать на неё никакого внимания. Продолжать уборку. Он должен, должен — и знает это, даже когда опускается на колени и дрожащими пальцами тянется к газете. Он читает передовицу, колонку, целое расследование. Перебирает другие выпуски и вчитывается в каждый дюйм текста, в каждое письмо в редакцию, сокрушающееся о «потере для всего женского волшебного мира». А потом он просто сидит, окружённый этим газетным кошмаром, и миллиарды раз мысленно ругает себя. То, что Поттер — гей, не имеет никакого значения. Он, Северус, не лучше тех ведьм, которые сетуют на потерянный шанс, которого у них никогда и не было. Если бы Поттер застал его сейчас, он бы оказался за дверью быстрее, чем успел бы моргнуть — в этом у Северуса нет ни малейшего сомнения. Милосердие — это не привязанность. И уж точно не знак того, что кто-то готов терпеть жалкую, почти маниакальную одержимость. Северус сжигает все улики в камине, глядя, как одна за другой страницы скручиваются в огне, багровеют и догорая превращаются в пепел. На самом деле позже так и происходит: Поттер действительно находит его, когда Северус делает короткий перерыв в каталогизации библиотеки. Он входит в гостиную, и Северус немедленно встаёт, откладывая в сторону свою книгу. — Могу я быть чем-то полезен? — Нет, — отвечает Поттер. — Послушай, тебе не нужно… вскакивать каждый раз, как я появляюсь. Я ведь не для того тебя сюда пригласил, чтобы ты угождал каждому моему капризу. — Разумеется, — говорит Северус, чтобы стереть хмурое выражение с лица Поттера. Что иронично — ведь срабатывает как по волшебству: Поттер расслабленно растягивается на диване, а Северус снова садится. — Мне просто хотелось компании, если честно, — говорит Поттер, с любопытством подталкивая книгу пальцем. — Устал от всей этой чёртовой бумажной волокиты. Что читаешь? — «Повесть о двух городах». — Северус искренне удивился, найдя Диккенса в коллекции — среди книг с неизменной печатью дома Блэков, но жёсткий, незаломленный корешок сразу выдал недавнее приобретение. — Я всё собирался прочесть эту книгу. С тех самых пор, как Гермиона подарила её мне на Рождество, — улыбнулся Поттер. — А уже почти конец января — так себе выполнение рождественских обещаний. Никогда бы не подумал, что ты любишь маггловскую литературу. — В волшебном мире мало что может сравниться с настоящей классикой, — отвечает Северус, проводя пальцами по открытому развороту. Годы он скрывал эту слабость, пряча книги под чарами, словно тома тёмномагических гримуаров. Позже Альбус поощрял его пристрастие. Теперь ему кажется, что с Поттером он тоже может быть искренним. — Иногда мне кажется, что магия подавляет искру подлинного творчества. Или, возможно, у некоторых магглов есть скрытый магический дар, и они выражают его в словах. Мысль, конечно, фантастическая, и на миг, прежде чем Поттер отвечает, по коже Северуса пробегает холодок тревоги. Но Поттер лишь улыбается, закидывая руку на спинку дивана: — Ты меня убедил. Если ты не против… может, почитаешь мне вслух? Он должен бы быть против. На таком расстоянии магия Поттера окутывает его с головы до пят — успокаивает и тревожит одновременно. Рука Поттера покоится всего в паре дюймов от его затылка. Северус поднимает книгу и перелистывает на первую страницу: — «То было лучшее из времён, то было худшее из времён; то был век мудрости, то был век глупости; то была эпоха веры, то была эпоха безверия; то был сезон света, то был сезон мрака; то была весна надежды, то была зима отчаяния; всё было перед нами, и в то же время всё было сокрыто…» Если его голос и дрожит чуть сильнее, чем следовало бы, Поттер, к счастью, не обращает на это внимания.

***

К концу недели он оказывается в постели Поттера. Не то чтобы Северус к этому стремился. Вовсе нет. Он не строил хитроумных планов и уж тем более не лежал ночами, придумывая сценарии, в которых соблазняет Поттера. Сама мысль была бы нелепа — соблазнение никогда не было его сильной стороной, ведь для этого нужно хотя бы верить в собственную привлекательность. Даже сейчас он не понимает, что могло привлечь Люциуса, зная лишь бесконечный список причин, которыми это точно не было: его непропорционально длинные, нескладные конечности, нелепый нос, мертвенно-бледная кожа, вечно сальные волосы, сколько бы он ни мыл их. Не могло это быть и из-за его полного отсутствия манер — того, как он либо дичится, избегая смотреть прямо в глаза, либо пристально сверлит собеседника взглядом — никакой золотой середины. Когда-то давно он тешил себя мыслью, что, возможно, дело в его уме, но и это не выдерживало критики: Люциус всегда презирал тех, кто превосходил его интеллектом. Правда в том… он знает настоящую причину. Просто не хочет о ней вспоминать. Однако в данном случае это ошибочный довод и совершенно ни при чём. Поттер не похож на Люциуса Малфоя, Тёмного Лорда или Альбуса Дамблдора. У Поттера слишком доброе сердце, чтобы желать единственного, что Северус может предложить ему по-настоящему: подчинение. Возможно, всё случается именно так: Северус слишком искусно убеждает себя, будто в безопасности, и теряет бдительность. А может, последние годы так иссушили его жаждой человеческого тепла, что он уже не в силах сопротивляться: эти слишком интимные, будто случайные, но чересчур частые касания плечами, когда они сталкиваются в коридоре; пальцы, которые упрямо задерживаются всякий раз, когда Поттер передаёт ему чашку или тарелку. Почему Поттер это позволяет — Северус понять не может. В отличие от него, Поттер (и он больше не может притворяться, что не замечает) красив до совершенства. Даже зимой его кожа будто отливает золотом — живая, сияющая. Растрёпанные чёрные волосы лишь подчеркивают цвет глаз — если вглядеться, их цвет вовсе не такой, как был у Лили, — на тон глубже, темнее. Движения, некогда резкие и порывистые, теперь уверенные и плавные; он стал спокойнее, но в этой сдержанности чувствуется обретённая точка опоры, гармония. Возможно, это пришло с обладанием последним из его секретов. Северус не знает — у него бы никогда не хватило духу. Единственное объяснение, которое он находит: Поттер солгал, сказав, что не чувствует себя одиноким. Если не считать вечер пятницы, он почти не выходит из дома — только на работу, да и гостей у него не бывает. Северус отказывается верить, что мужчина в возрасте Поттера может быть доволен такой ограниченной жизнью. По всем законам логики Поттер должен был бы пропадать в городе каждую ночь, рыская по заведениям — респектабельным и не очень — в поисках компании таких же успешных и привлекательных молодых людей. Но Поттер почему-то не делает этого, и это приводит Северуса в полное недоумение. Впрочем, не настолько, как тот факт, что Поттер предпочитает проводить вечера с ним, устроившись на диване и слушая, как Северус читает вслух. Несмотря на все долгие взгляды, которые он крадёт у Поттера, на все прикосновения, которых он не вправе был допускать, Северус совершенно не ожидает того, что между ними что-то изменится. В конце концов, во всём виновата маггловская литература. «Это — лучшее из всего, что я когда-либо делал», — читает он поздним субботним вечером, — «и покой, к которому я иду, — слаще всего, что мне доводилось испытывать». Впервые за долгое время он не зациклен на присутствии Поттера — слова с такой огромной силой завладевают им, что он не замечает ничего, кроме смутного ощущения знакомой магии. Он медленно проводит пальцем по буквам, и в груди поднимается волна тоски; когда Поттер шевелится, он вздрагивает, словно застигнутый за чем-то постыдным. Поттер расслабленно откинулся на спинку дивана совсем рядом и смотрит прямо на него. Северус не может разобрать выражение его лица — странную смесь печали и чего-то ещё, чего-то большего, — но и отвести взгляд тоже не в силах. Долгие мгновения Поттер просто наблюдает за ним, водит пальцем по краю бокала, затем подносит его к губам и осушает до дна, отставляя в сторону. — Знаешь, я безумно рад, что это не стало концом твоей истории. Даже если это эгоистично — зная, какую цену тебе пришлось заплатить. Пальцы Поттера скользнули по метке на запястье Северуса, отчего пульс взрывается грохотом в ушах. Дыхание Северуса сбивается, взгляд против воли на мгновение падает на изгиб губ Поттера. Что именно из этого он замечает — если он вообще что-то замечает — оставалось только гадать. Его действия легко списать на опьянение. Но пальцы вновь скользят по тому же пути, теперь медленнее, и на этот раз реакции Северуса уже не требуют догадок, потому что книга выпадает у него из рук, уступая место пальцам Поттера. Когда тот наклоняется, проводя большим пальцем свободной руки по пульсирующей жиле на шее, Северус закрывает глаза. — Я не требую этого как платы, — говорит Поттер. — То есть ты… ты ведь сам этого хочешь, верно? — Да, — выдыхает Северус. — Пожалуйста. И губы Поттера накрывают его собственные. Поттер не имеет ничего общего с Люциусом Малфоем. Люциус никогда бы не спросил. Люциус тоже часто пах вином, но губы Поттера слаще — сладкие до невозможности, словно мёд. На миг Северуса охватывает страх — прошло слишком много времени, он забыл, как это происходит. Но тревога напрасна: Поттер завладевает его ртом неспешно, медленно, с долгими, ласковыми движениями языка, пока Северус не начинает дрожать, задыхаясь, плотно прижимаясь к бедру Поттера собственным возбуждением. Поттер отстраняется, тяжело дыша, зелёные глаза почти почернели за запотевшими стёклами очков. — Постель, — говорит он, и Северус следует за ним наверх, позволяя вести себя за руку. Всё могло бы показаться сном, если бы не ошеломляющая насыщенность деталями: потрескивающие дрова в камине; тени, танцующие у него на лице и груди Поттера, когда он стягивает джемпер; тихий шорох ткани, падающей на пол. Всё это могло бы быть сном, если бы Северус не слышал бешеный стук собственного сердца, если бы не чувствовал дрожь в руках, которую невозможно объяснить одним лишь возбуждением. Глупая, иррациональная тревога приковывает его к месту, оставляя лишь возможность наблюдать, как Поттер раздевается, обнажая безупречную кожу. Всё это кажется каким-то безумием, прикосновение к нему для Северуса уже святотатство, и на мгновение он даже подумывает сбежать, лишь бы избежать этого чудовищного преступления. Но Поттер снова целует его, и что-то внутри меняется, тревога сливается с новой волной возбуждения, и он уже не в состоянии понять, где кончается одно и начинается другое. Губы Поттера скользят по его челюсти, спускаясь к впадине у основания шеи, и Северус поддаётся этому чувству, прикрывая глаза, пока ловкие пальцы мучительно медленно, слишком неспешно, одну за другой, расстёгивают его пуговицы. К тому моменту, когда Поттер заканчивает, Северус уже не думает о том, скроет ли его полумрак комнаты, он тонет в желании, жаждет большего. Поттер легко прикасается к его груди, и он опускается на кровать, бёдра сами собой раздвигаются, а Поттер оказывается над ним. С бешено колотящимся сердцем Северус смотрит вверх. Без стёкол очков глаза Поттера кажутся ещё зеленее. Он прекрасен — настолько, что Северусу кажется: он никогда не сможет отвести от него взгляда. Но одного взгляда слишком мало, и он тянется к нему, скользя кончиками пальцев вверх по гладкой коже спины Поттера, по бархатной нежности затылка, зарываясь в шелковистые пряди волос. Поттер прикусывает губу и подаётся вперёд, прижимаясь к нему, его член обжигает жаром, оставляя раскалённую дорожку на возбужденной плоти Северуса, срывая с его губ глухой стон. С этого момента он теряет счёт времени. Сначала они сливаются в ритмичном движении — бёдра к бёдрам, губы к губам, — а потом этот ритм ускользает: Поттер проводит языком дорожку к самой середине его груди, пальцами скользит по рёбрам Северуса и ниже, обходя член, касается внутренней стороны его бёдер. Он нежен — от ласкающего прикосновения языка к соску Северуса до едва ощутимого касания большого пальца, задевающего мошонку. Он прикасается к нему так осторожно и чувственно, что Северус не знает, как к этому относиться — остаётся только извиваться, дрожать, раздвигать ноги ещё шире и отчаянно надеяться, что Поттер поймёт. В конце концов он всё-таки понимает. Северус не замечает, откуда берётся смазка — он чувствует только, с какой мучительной неторопливостью пальцы Поттера проникают в него. Там, где он привык ощущать жжение, теперь нет даже тени этого чувства — и, может быть, это к лучшему. Может быть, Поттер хочет именно так — значит, так и должно быть. Наверное, это правильно, что он раскрывает его вот так: с намеренной, сводящей с ума нежностью, задевая простату, пока Северус не рассыпается на бессвязные звуки. Когда Поттер наконец входит в него, он знает, что не должен почувствовать боли. И физически не больно: бережно приподняв его подбородок, Поттер проникает в него легко — как чернила ложатся на бумагу, навсегда оставляя след. И всё-таки это слишком — безостановочное, скользящее движение ранит сильнее любого ножа, оно причиняет БОЛЬ, тонко граничащую с удовольствием. Северус судорожно вдыхает и обхватывает плечи Поттера обеими руками, цепляется за песнь его магии, пока не теряется в ней, чувствуя, как её мелодия звучит в нём самом, вынуждая стонать от яркого, острого наслаждения. Он не уверен, что когда-нибудь придёт в себя. После всего он, наконец, дышит ровно, но, лёжа на груди Поттера, ощущает, как его собственное сердце невольно вторит чужому ритму: тук-тук, тук-тук. Пальцы Поттера скользят по его волосам — ласково, неспешно, в жесте, который Северус не может постичь до конца. — Интересно, — говорит Поттер негромко. — Я никогда не представлял, что в постели ты будешь таким. Перед взглядом Северуса возникает яркое, как солнечный свет, воспоминание: безукоризненные волосы Люциуса, его ослепительная улыбка и смех: «Господи, да ты просто подарок судьбы». Ему хочется сказать «прости», но он сдерживается. Вместо этого он произносит: — Это ведь ты представлял меня таким. — Господи, да. — Под щекой Северуса голос Поттера гулко отзывается в груди. — Я всегда думал, что ты будешь… неважно, это всё не имеет значения. Ты мне нравишься. Просто... таким, какой ты есть. «Ты тоже нравишься мне таким, какой ты есть», — думает Северус и закрывает глаза.

***

Какое-то время всё кажется безупречным. И хотя в глубине души Северус всё ещё настороже, он списывает это на то, насколько Гарри отличается от всех, кто был до него, — тем самым разрушая привычные шаблоны. Единственное, на чём он настаивает, — чтобы Северус звал его по имени. И даже это звучит не как приказ, а как вежливая просьба. В речи Гарри нет «должен», «обязан» или повелительных интонаций, и Северуса это сбивает с толку, будто его забросили в чужую страну без знания языка и без словаря под рукой. Северус переводит все его слова как умеет. «Мне нравится твой голос» становится: «Ты должен читать мне вслух каждый вечер». Лёгкий оттенок тревоги, появляющийся на лице, когда пальцы Гарри скользят по его рёбрам, он расшифровывает как: «Тебе следует больше есть». «Тебе нужны новые мантии?» превращается в «Тебе пора избавиться от этих лохмотьев», а позже, во время похода по магазинам, «Тебе пошёл бы зелёный» оборачивается в безапелляционное «Бери эти». Ткань новых мантий струится по его телу, словно тончайший шёлк, и Северус не узнаёт себя в зеркале. Но это совсем не страшно, потому что взамен Гарри одаривает его такой нежностью, которая переполняет Северуса, заглушая всё прочее. Даже если бы в нём ещё оставались крупицы сомнений — а они исчезли в тот самый миг, когда он оказался в объятиях Гарри, — он всё равно не смог бы за них уцепиться. Гарри дарит всё это так естественно — улыбки, долгие неспешные поцелуи, переплетение пальцев когда они прогуливаются по улицам Лондона — это греет сильнее зимнего пальто, и любые сомнения тают, не оставив следа. Северус называет это совершенством, но в действительности просто не находит слов, способных выразить то, что он чувствует. Он не знает такой меры, с помощью которой мог бы оценить поведение Гарри. В сравнении с Люциусом — не говоря уже о Лорде — он всегда считал Дамблдора куда более тёплым и отзывчивым. Однако его редкие проявления доброты случались неожиданно: всегда были желанны, но непредсказуемы. С Гарри же всё иначе: его нежность льётся непрерывным потоком, и ближе всего это чувство к тем воспоминаниям, которые время от времени уносят его в первые солнечные дни с Лили. Прижимаясь к Гарри в ночной тишине, Северус порой задумывается, не изменился ли его Патронус, не стал ли теперь сияющим, точно семь раскалённых светил. Он размышляет, не это ли называется обычным человеческим счастьем, и даёт себе клятву никогда не относиться к этому как к должному. Иногда Северусу приходится переводить не только тонкие намёки, но и то, что остаётся невысказанным. Ему кажется, что Гарри дорожит той хрупкой гармонией, что существует между ними. Когда намечается визит Уизли и Грейнджер, он не придаёт этому особого значения — просто сообщает, что у них будут гости. Поэтому по собственной инициативе Северус готовит ужин и встречает их всё с той же самой безупречной вежливостью, которую когда-то привил ему Люциус. Грейнджер оказывается неожиданно увлекательной собеседницей: рассказывает о своих попытках реформировать магическое законодательство. Уизли же… Северус до сих пор не может понять, что Гарри так ценит в нём — по крайней мере, чувство явно взаимное. Уизли глядит на него весь вечер так, будто у Северуса внезапно выросла вторая голова. Северус не знает, рассказывает ли Гарри им о том, какое место теперь он занимает в его жизни. Когда после ужина они перемещаются в гостиную, он сам остаётся на кухне и убирает со стола. «Это не имеет значения», — говорит он себе. Это и правда не имеет значения — ни при следующем их визите, ни в следующие двенадцать идеальных дней, которые Северус впитывает, как корни векового дуба впитывают весеннюю влагу. Неважно, пока однажды воскресным утром он, спускаясь на кухню, не замирает у двери, услышав голоса, доносящиеся изнутри. — …я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — говорит Грейнджер. — Но тебе не кажется, что всё это слишком быстро? Ответ Гарри едва различим, словно неясное бормотание. — Да, я знаю, — продолжает она. — Поверь, знаю. Мы обсуждали это тысячу раз за последние годы. Но с его стороны… он… ты вообще знаешь, чего он хочет сам для себя? Такое чувство, что его как будто нет, что он просто заполняет пустоты, которые остаются после тебя. А это не нормально. Ну, поправь меня, если я ошибаюсь. Может, всё иначе, когда меня нет рядом. Северус не ждёт ответа Гарри, он поспешно скрывается за дверью в ванную. Кафельные стены не в силах сдержать нарастающее чувство страха, накрывающее его. Потому что он уже знает, каким будет ответ. Понимает, что Гарри тоже знает, даже если раньше не задумывался. И самое ужасное: он не может винить Грейнджер, ведь она просто сказала правду. Это его собственная суть, как всегда, подводит его, неумолимо лишая того, что нужнее всего. Каждый раз он всё глубже прячется в иллюзии, чтобы не видеть приближающегося конца. И каждый раз это превращается в ад — тошнотворное свободное падение в чёрную бездну. Но сейчас, как ни странно, несмотря на то, как мало времени прошло, перспектива потерять Гарри страшнее всех прежних потерь. Это не падение в бездну — это как если бы весь мир дал трещину, и не осталось ничего, кроме осколков. Возможно, потому что на этот раз он уверен, что от него точно ничего не останется. Когда его не отвергают сразу, и Гарри, как ни в чём не бывало, приветствует его за завтраком, разве что с лёгкой, задумчивой складкой у рта, Северус с лихорадочной отчаянностью бросается в дела. Это почти смехотворно, ведь именно это и стало причиной того, что сейчас его поглощает безудержный страх, но он не может иначе. Он словно наблюдает за собой со стороны, сквозь мутное стекло. Наводит порядок и прибирает, готовит всё более изысканные блюда и подаёт их в своих новых зелёных мантиях. Он неустанно следит за тем, что беспокоит Гарри: не голоден ли тот, не хочет ли пить, не устал ли, стараясь предугадать все его желания. Он отвечает на все незаданные вопросы. На каждый без исключения, кроме одного — того, что немым укором проступает в углубляющейся складке между бровей Гарри: «Ты вообще человек?» В первую ночь у них медленный, пробирающий до дрожи секс. Во вторую Гарри говорит, что устал, и Северус притворяется спящим, пока дыхание рядом не выравнивается. А потом остаётся бодрствовать до самого утра, наблюдая за дрожащими во сне веками Гарри, за изгибом его губ — слишком взволнованный, чтобы прикоснуться. На третью ночь Гарри возвращается с работы через каминную сеть и, даже не взглянув на суфле и белое вино, говорит слова, которых Северус боялся больше всего: — Нам нужно поговорить. «Нет», — хочется закричать Северусу. Ему хочется опуститься на колени, умолять, обещать всё — всё ради того, чтобы получить последний шанс. Унижение кажется приемлемой ценой, пока он не вспоминает обжигающее прикосновение Круциатуса и ту секунду, когда свет в глазах Дамблдора угас, словно оборвалась последняя хрупкая нить. Он смотрит на чайник, отполированный до зеркального блеска, в котором отражается собственное искажённое лицо. — В этом нет необходимости, — слышит он свой голос. — Я соберу свои вещи. Рука Гарр... Поттера перехватывает его за локоть, когда он поворачивается, чтобы уйти. — Вещи? Чёрт возьми, я не выставляю тебя! Конечно, нет. Каким бы жалким всё ни казалось. Поттер скорее отрежет себе руку, чем оставит бездомного пса на обочине дороги — настолько это для него немыслимо. Но всё равно: нужно уйти — уйти, потому что остаться значит умереть тысячью смертей. Не буквально, но тысячу раз, в тысяче мелочей — хуже холода или укусов змей. Нельзя цепляться за милосердие Поттера, словно… — Тогда я перенесу их из твоей комнаты. — Я не собираюсь расставаться с тобой, — говорит Гарри, и его рука тянется к пальцам Северуса, дрожащим так сильно, что этого невозможно не заметить. — Эй, слушай, присядь, пожалуйста. Ты белый как полотно. Северус вдавливает ладони в стол до тех пор, пока костяшки пальцев не белеют. Это помогает унять позорную дрожь, но не ослабляет стальной обруч, сжавший грудную клетку. — Пожалуйста, посмотри на меня, — мягко говорит Гарри, касаясь его подбородка, разворачивая лицо к себе. — Почему ты думаешь об этом? Встречаться со взглядом Гарри невыносимо, ещё более мучительно из-за той печали, которую Северус видит в его глазах. Он опускает взгляд, но уже слишком поздно — он увидел достаточно. — Потому что любой здравомыслящий человек поступил бы именно так. — Ну что ж, давно известно, что в моей метле некоторые прутики не на месте. Когда-то ты и сам говорил мне об этом. Из горла Северуса вырывается хриплый смешок, а затем ещё один — последний уже подозрительно похож на всхлип. Он прижимает ладони к лицу, стирая с глаз накатившие слёзы. — Ты бы лучше послушал Грейнджер. Без меня тебе было бы гораздо лучше. Раздаётся тихая ругань, и Гарри осторожно отводит его руки от лица, обхватывая их своими. — Послушай. Я не знаю, сколько ты слышал, и мне жаль, что вообще услышал. Не стану врать: да, тот разговор заставил меня задуматься, но не в том смысле, в каком ты, кажется, себе вообразил. Она была права в одном: я правда… я не имею ни малейшего представления о том, чего хочешь ты. От жизни, от отношений. Я даже не уверен, хочешь ли ты этих отношений... Северус резко поднимает глаза. — Хочу, — говорит он. — Я же говорил. — И я поверил. И сейчас тоже верю, — говорит Гарри, крепко сжимая его руки. — Но ты попробуй взглянуть на всё с моей стороны: за последние недели ты ни разу не сказал мне «нет». Ты словно жил только тем, чтобы предугадывать мои желания, не говоря ни слова о своих. Я не знаю — возможно, и в постели я делаю тысячу вещей, которые тебе неприятны, — но ты ведь никогда не скажешь. А это… это никуда не годится. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. — О чём ты думаешь. О том, чего ты хочешь. Что сделает счастливым тебя, а не только меня. Злость захлёстывает его внезапно, пылая ярко и беспощадно. Он вырывает пальцы из рук Гарри. — О чём я думаю!? Что я никогда не смогу дать тебе того, что ты хочешь. Потому что это — и есть я. Я всегда был пешкой. Я подчиняюсь, я гнусь под волю своего хозяина, кем бы он ни был. У меня нет силы, нет хребта, чтобы иметь собственные желания. Никогда не было. Гарри смотрит на него с какой-то непостижимой серьёзностью, и этот взгляд давит сильнее любого заклятия. — Я не верю, что это правда, — тихо говорит он. — Но если ты действительно так считаешь — это должно быть просто невыносимо. И с этими словами вся ярость растворяется. Северус обессиленно откидывается на спинку стула. — Планы твоих уроков составлял Дамблдор? — К ним были определённые рекомендации. — Которые ты трактовал по-своему. К тому же, скажи, это он велел тебе быть со мной таким жёстким и язвительным? Почему-то сомневаюсь. — Так вот чего ты хочешь? Чтобы я снова начал тебя унижать? — Нет, — говорит Гарри с мимолётной улыбкой, которая тут же гаснет. — Нет, если только, в глубине души, ты всё ещё так ко мне относишься. В этом случае… Северус качает головой. Он протягивает руку, кладёт ладонь на грудь Гарри — туда, где его магия ощущается особенно сильно, чувствуя её пульсацию под пальцами. — Нет, — говорит он. — Тогда ты был… невыносимо раздражающим. Ты изменился. — Значит, нет причин, по которым ты не можешь измениться. Думаю, это уже начало происходить с тобой во время войны. Ты просто не заметил этого — в том аду, что происходил вокруг. Северус смеётся глухо, с недоверием. — Я убил его. Это было последнее, чего я хотел, но он приказал — и я подчинился. — Я знаю, — тихо говорит Гарри. — И ты можешь сказать, что всё, что случилось потом, тоже было частью его плана. Но если бы ты и правда был слабым и бесхребетным — это бы ничего не изменило. Он был мёртв. Если бы ты был настолько слаб, каким сам себя считаешь, ты бы тут же вернулся к Волдеморту, и тогда нам всем пришёл бы конец. В какой-то степени… по крайней мере отчасти — это был ты сам. Его пальцы скользят по щеке Северуса, и тот невольно склоняется навстречу этому прикосновению. — Ну же, — говорит Гарри. — Хоть раз я же должен был сказать или сделать что-то, что тебя раздражало. Что-то, что тебе не понравилось. Любая мелочь. Ему требуется слишком много времени, чтобы найти ответ. А ещё больше — на то, чтобы решиться произнести его вслух. — Я терпеть не могу цветные мантии. Гарри улыбается: — Вот видишь, — говорит он, обнимая Северуса. — Это уже начало. С остальным ты тоже справишься. Северус глубоко вдыхает, с дрожью выдыхая. — Я не представляю, как, — шепчет он, и это признание ранит глубже самого острого ножа, мучительнее, чем клыки, разрывающие его шею. Поразительно, что эти слова вообще вырвались наружу. — Думаю, это как учиться летать, — говорит Гарри. — Да как любое начинание. Падаешь, пробуешь снова, пока не получится. Глядя на опавшее суфле за плечом Гарри, Северус не может отделаться от ощущения, что он меняет одну бездну на другую — незнакомую, но не менее пугающую.

***

Сравнение с полётом оказалось поразительно точным, ведь Северус так и не сумел как следует овладеть этим. Для того, кому магия давалась почти интуитивно, балансировать на метле должно было быть легко — и всё-таки замены мадам Хуч в роли арбитра на матчах по квиддичу до сих пор входят в список самых неприятных обязанностей, которые ему приходилось выполнять как преподавателю. Так что спорт, по всей видимости, можно сразу вычеркнуть. Северус часто задумывается: быть может, поиски того самого «чем тебе нравится заниматься», как это называет Гарри, были бы куда менее мучительной задачей, если бы он всё ещё владел магией. Но все привычные ему пути — плетение новых заклинаний, совершенствование зелий — перечёркнуты клеймами на запястьях. И вместо этого остаётся только бесконечный список занятий, который Гарри набросал на следующий день после их разговора: с колонками справа налево — «понравилось», «нормально», «не понравилось», «ненавижу» и «не уверен». Каждое утро Северуса подмывает разорвать этот список на мелкие клочки. Но он дал негласное обещание, и он… он хочет… действительно хочет попробовать. Он гуляет, ходит на концерты, посещает кофейни, галереи и множество странных магазинов, каждый из которых кажется абсурднее предыдущего. Главный вывод: магглы в целом абсолютно безумны. Каждый вечер он делится своими впечатлениями с Гарри, который внимательно слушает, но принципиально не высказывает своего мнения. В первый раз, когда Северус раздражается настолько, что швыряет салфетку и называет Гарри болваном, «толку от которого как от шоколадного чайника», Гарри только с явным удовольствием улыбается в ответ. Как ни иронично, первое заметное изменение настигает Северуса там, где он меньше всего этого ожидает — в той обстановке, где он всегда, ВСЕГДА чувствовал себя особенно неуверенно. Они лежат рядом, обнажённые, пальцы Гарри легко скользят по боку Северуса, а слова сами срываются с губ: — Тебе не обязательно... всегда быть таким нежным. Пальцы Гарри замирают на его рёбрах. — Мне нравится. Проще, куда проще было бы всё оставить как есть. — Я имею в виду, — говорит он, — что предпочёл бы, чтобы ты не был таким осторожным. Мне гораздо больше нравится, когда я… — Когда контроль не в твоих руках? — подсказывает Гарри, и Северус закрывает глаза. — И ты скажешь, что в этом и кроется часть проблемы, — произносит он глухо. Гарри молчит какое-то время. — Не думаю, что это такая уж проблема. Пока между нами есть ясность: всё останется только здесь, и ты действительно доверяешь мне настолько, чтобы сказать, если я зайду слишком далеко и это перестанет приносить тебе удовольствие. Северус открывает глаза. — Разве сейчас это не так? — Не знаю, — отвечает Гарри. — А ты? Когда Северус слышит эти слова, он чувствует, что Гарри прощупывает его границы. — Да, — говорит он, сердце трепещет в груди. — Не то чтобы наши прошлые разы были ужасны, пойми правильно. Но иногда… это слишком. Без… опоры. Иногда больно именно потому, что не больно. — Он глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. — Не верю, что только что сказал это вслух. — Я рад, что ты сказал. — Конечно, если сама мысль тебе отвратительна... — Нет, — перебивает Гарри с кривой улыбкой. — Хотя у меня всегда было чувство, что должна бы быть. — Он проводит большим пальцем по нижней губе Северуса, медленно. — Но нет, она мне по душе. Только здесь. — Только здесь, — соглашается Северус, голос у него становится хриплым от желания. Ему не нужно видеть, как прищуриваются глаза Гарри, чтобы угадать его реакцию, когда он втягивает его палец в рот; он чувствует, как меняется его магия — словно жидкое пламя янтарными языками скользит по коже. – Чтобы не было недопонимания, – говорит Гарри. – Ты хочешь, чтобы я… – Взял меня. Причинил боль. Владел мной. Сказать это вслух – волнующе. Сердце трепещет уже не столько от страха, а от… настоящего желания. Странно и всё-таки освобождающе – обнажать то, что все остальные до Гарри принимали как должное, безжалостно вырывали без спроса, читая между строк, не оставляя выбора. Наверное, именно так и ощущается то сокровенное, что принадлежит только тебе самому, что никто не отнял, не использовал, не исказил. Гарри наклоняется ближе, его дыхание касается уха. – “Снитч”, – шепчет он. – На случай, если вдруг захочешь сказать «нет», не желая, чтобы я и правда останавливался. Есть какие-то строгие границы, которые я должен знать? Северус содрогается от мимолётных воспоминаний о ночах, которые предпочёл бы забыть. – Никаких ножей и крови. И… – он сглатывает, – …никакого унижения. В следующее мгновение Гарри резко переворачивает его на спину, прижимая руки к изголовью кровати. – Мне казалось, ты хорошо меня знаешь, – говорит он, облизнув губы. – Я забочусь о том, что принадлежит мне. Северус вздрагивает снова – теперь от предвкушения. А потом Гарри накрывает его губы поцелуем, и дрожь переходит в озноб от силы, с которой тот его целует. Никакой осторожности, язык проникает глубоко, лёгкие прикусывания уступают место жгучим укусам. Когда Гарри наконец отрывается, оставив на шее Северуса пульсирующий засос, у него кружится голова, и он едва не задыхается от стонов. Гарри находит сосок, резко его скручивает, и Северус выгибается, срываясь на крик, запястья дёргаются под удерживающей их рукой. Гарри отстраняется. Шея пульсирует под засосом в такт сердцу, губы распухли и горят. Он облизывает их, и Гарри жадно ловит это движение невозможно тёмным взглядом. – Боже, посмотри на себя, – говорит он, наваливаясь на удерживающую руку сильнее, пока запястья не вжимаются в матрас. Другой рукой он скользит вниз по животу Северуса к члену, проводит большим пальцем по чувствительной стороне. Тот дёргается от прикосновения, а затем ещё сильнее, когда Гарри царапает ногтем уздечку. – Как же тебе это нравится, – шепчет он сквозь сдавленный стон Северуса, повторяя движение. – Ты весь словно в огне... и снова... Я мог бы довести тебя до оргазма вот так. Ты ведь этого хочешь, верно? – Да, – срывается с губ Северуса. – Пожалуйста. Боль изысканна, и на мгновение он думает, что всё закончится здесь, потому что он уже слишком близко; ещё одно мгновение под ритмичным нажимом и движением ногтя – и он разлетится на кусочки от одного прикосновения. Но рука исчезает. – Не думаю, – говорит Гарри и отвешивает жалящий шлепок, чуть касается ягодицы и отпускает его запястья. – Развернись. Встань на колени и обопрись руками. Северус повинуется, но его руки и ноги дрожат от скользящего шороха, с которым Гарри наносит на себя смазку. Руки Гарри, пройдясь вниз по позвоночнику, разводят ягодицы. Он чувствует тупое давление, а затем остаётся только яркая, резкая вспышка боли, когда член Гарри проникает внутрь. На втором толчке руки подгибаются, но это не имеет значения – ногти Гарри вонзаются в бёдра, оставляя следы полумесяцев, и он шепчет между сбивчивыми, тяжёлыми вздохами пошлости вроде: «Чёрт, какой ты тугой… Это ведь то, чего ты хотел?» Северус отвечает судорожными всхлипами, хрипами, движениями навстречу, пока Гарри, видимо, не решает, что этого мало. Он приостанавливается лишь на миг, чтобы приподнять Северуса, усаживая его к себе на колени, вонзаясь глубже. Тот откидывает голову Гарри на плечо, выгибаясь под каждым резким толчком – и это боль, но идеальная, такая, которую не хочется отпускать. – В любой... момент... как... захочешь, – срывающимся голосом шепчет Гарри ему в ухо, отчеканивая каждое слово ударом по простате. – Хочу видеть тебя. Его губы прижимаются к метке на шее Северуса, большой палец касается головки, скользит по выступившей на вершине капле, и как только Гарри обхватывает его и сжимает, Северус срывается, кончая так сильно, что мир перед его взглядом темнеет. – Всё в порядке? – спрашивает Гарри позже, когда он уже привёл их в порядок, и теперь они лежат в объятиях друг друга под одеялом. Северус кивает. Он знает: слов не хватит, чтобы выразить, что он чувствует, – только те три заветные, возникающие из самых глубин, но отказывающиеся прозвучать вслух. Он беззвучно выговаривает их губами в кожу Гарри, надеясь, что тот поймёт.

***

Опасения Гарри, что их особые отношения просочатся за пределы спальни, оказываются напрасными. Наоборот, их наличие действует скорее как якорь, помогающий Северусу справляться с той тревожностью, которую вызывает необходимость находить себя вне этих четырёх стен. Он начинает пробовать более рискованные пункты из своего списка – те, от которых раньше отступал, считая нелепыми фантазиями. Пишет Минерве и начинает регулярно встречаться с ней для партий в шахматы и спокойных разговоров – занятие, удивительно близкое к приятному. Идёт на занятия по живописи с натуры и обнаруживает, что, хотя у него есть кое-какие способности, само занятие наводит на него смертную тоску. Даже пробует верховую езду, но быстро приходит к выводу, что лошади явно не лучше мётел. Он пробует столько всего, что иногда у него голова идёт кругом. Некоторые занятия приносят больше удовольствия, чем другие, но ни одно из них, ни одно, не отдаётся в его душе по-настоящему. Он не вполне уверен, что именно заставляет его как-то, в воскресенье, сесть за письменный стол. Гарри в отъезде — он навещает Тедди и Андромеду, оставив Северуса наедине с самим собой, а значит, тот сам решает, как распорядиться своим временем. Возможно, всё дело в чистом листе пергамента — без всякой ясной причины он чувствует, что эта пустота здесь неуместна. Он тянется к перу, макает его в чернильницу и очень долго просто смотрит на пергамент. Первое слово даётся с трудом — словно чёрная патока, впитывается в белизну снега. Второе — такое же тягучее. Потом третье. И ещё. На самом деле вся первая строка кажется ему неудачной. Он перечёркивает её и начинает сначала. Поначалу дело идёт медленно — рывками, с остановками. Но вскоре находить нужные слова становится легче: перо начинает свой слаженный танец по бумаге, он заполняет один лист, затем второй, третий. Иногда поток мыслей прерывается, останавливается, но это не беда — всегда можно переставить слова местами, выразить мысли точнее, подумать, чем лучше заполнить белые пятна. Он теряет счёт времени. Остаются только чернила, перо, пергамент и слова. Он забывает обо всём за пределами комнаты — даже о Гарри, — хотя обычно всегда рассчитывает время так, чтобы закончить задолго до его возвращения. Он забывает о нём настолько, что вздрагивает, когда звук открывающейся двери вырывает его из многочасовой задумчивости. В первые секунды он настолько ошеломлён самим этим фактом, что просто молча смотрит на Гарри — словно рыба, выброшенная на сушу. – Привет, – говорит Гарри, облокотившись на косяк. – Развлекаешься? – Я… – говорит Северус, откладывая перо. – Я бы не стал тебя отвлекать, просто подумал, что ты, наверное, проголодался. И Северус вспоминает, что, согласно графику, сегодня была его очередь готовить ужин. – Прости, – говорит он и вскакивает так резко, что едва не опрокидывает стул. – Я не должен был забывать… – Всё в порядке. – Гарри подходит и мягко проводит ладонью по его руке. – Ты ведь знаешь, зачем мы придумали этот график. И правда. Его создали именно затем, чтобы Северус не взваливал на себя все домашние обязанности. – Я могу сделать нам по паре сэндвичей. Присоединяйся, если хочешь, но, честно говоря, меня совсем не расстроит, если ты решишь остаться и писать. Северус смотрит на пергамент, затем — на Гарри. Его словно разрывает надвое; это самое удивительное ощущение. Хотя оно всё равно не столь невероятно, как момент, когда он всё-таки решает вернуться к пергаменту и чернилам. Впрочем, он всё-таки подаётся навстречу мимолётному поцелую Гарри. – Спасибо, – говорит он, и Гарри улыбается. Он настолько поглощён строками, что даже не поднимает глаз, когда Гарри приносит сэндвичи, лишь бормочет что-то в знак благодарности. Гарри целует его в макушку и уходит — и почему-то всё это кажется правильным, словно так и должно быть. Он пишет долго, до глубокой ночи, и когда наконец приходит в спальню, Гарри уже спит. Лёгкий укол вины пронзает его, но тут же исчезает, стоит Гарри пошевелиться, полусонно пробормотать несколько слов ему на ухо и прижать к себе. Северус долго лежит без сна, захваченный радостью, которой не может дать название.

***

Сюжеты жизни не имеют резких очертаний или чётких финалов. Слишком часто они движутся по кругу, повторяя одни и те же привычные сценарии. Северус считал, что изменить их невозможно — или, по меньшей мере, для этого потребуется нечто радикальное, способное вызвать резкий разворот. Но на самом деле перемены куда тоньше: одно изменённое слово в истории со временем оборачивается новой строкой. На первый взгляд он по-прежнему остаётся человеком, принадлежащим кому-то другому, каким был всегда. Но он всё же — Северус Снейп, сложенный из миллиарда, на первый взгляд, незначительных деталей. Он перепробовал все эти новомодные напитки, которые называют «кофе», и по-прежнему считает, что они недостойны этого названия — кофе должен быть чёрным и горьким, без приторных сиропов и молока. Он любит яйца всмятку, но не выносит сваренных вкрутую. К «Мармайту» он относится нейтрально, но настаивает, чтобы поверх тоста с апельсиновым джемом лежал кусочек бекона — как бы сильно Гарри это ни возмущало. Он любит вино и ненавидит джин, а водку он зарёкся пить навсегда. Он не выносит ни маленьких детей, ни подростков — но хуже всего, по его мнению, держать младенца на руках: их огромные глаза приводят его в ужас. Он терпеть не может цветные мантии, но на Гарри они ему нравятся; а чёрные с зелёной отделкой — вполне допустимый компромисс. Он считает спорт излишеством, если не считать прогулок по улицам мегаполиса — просто чтобы наблюдать за жизнью вокруг. И нет для него большего удовольствия, чем с красной ручкой разносить в пух и прах бездарную книгу… Он по-прежнему скован оковами, над которыми у него нет власти. Возможно, так будет всегда, а возможно, Грейнджер всё же одолеет эти ветряные мельницы. Пока же он просто принял и живёт с этим. Он видит, слышит, чувствует магию иначе, чем большинство волшебников, и однажды, быть может, напишет об этом книгу — хотя бы для того, чтобы опровергнуть заблуждение, будто в магглах её нет ни капли. Теперь он наконец может признаться себе, что всегда её чувствовал — сколько бы ни отрицал этого знания где-то разумом. Да, магия есть. Просто она гораздо тише. И куда менее захлёстывающая. Он состоит из осколков, как любой мозаичный узор. И теперь он вспоминает их все, когда опускается на колени. Первые солнечные лучи уже выманили магглов из домов, но он пришёл рано, зная, что так и будет. Он делает глоток кофе, наблюдая, как свет играет на мутной серой глади Темзы, и слушает лёгкий гул магии, скользящий между многоголосым гомоном. А затем прижимает перо к бумаге — и пишет, пишет, пишет, пока не вырывается за пределы своих привычных строк.