Точка невозврата

Вечер. Не просто вечер, а тот липкий, серый промежуток, когда день уже сдох, а ночь еще не начала свою поганую работу. В полуподвале, пропахшем дешевым дезинфектором, старой кровью, краской и вечной сыростью, горела одна тусклая лампа над рабочим местом. Нам Гю заканчивал контур – черного паука, расползающегося по лопатке хмурого паренька. Рука мастера была тверда, движения точны, но внутри все вибрировало. Стимулятор – какая-то синтетическая дрянь, вколотая пару часов назад в грязный туалет у заднего входа, – делал свое дело. Мир был резче, острее, звук машинки – громче, металлический и назойливый, как шум цикад в раскаленном лесу. Но уже чувствовалась та тонкая дрожь под кожей, предвестница отката, когда все станет ватным и противным. — Готово, – хрипло бросил Нам Гю, выключая жужжащий инструмент. Голос звучал чужим, отдавая металлом. Парень крякнул, вставая, потянулся. Заплатил наличкой, купюры были мятые, влажные. — Спасибо. Нам Гю лишь кивнул, уже вытирая кровь и лишнюю краску с кожи клиента дешевой бумажной салфеткой. Паук получился злой, агрессивный. Как и его носитель. Нормально, – мелькнуло в голове Нам Гю. Всем нужно как-то метить свою боль. Клиент ушел, хлопнув тяжелой металлической дверью. Тишина в салоне стала густой, давящей. Нам Гю закурил, глубоко затягиваясь едким дымом. Кайф начинал сдавать позиции, уступая место знакомой пустоте и раздражению. Нужно было убираться, запирать эту конуру. Он потянулся к швабре, чтобы смахнуть окурки и пыль с линолеума, цвета запекшейся крови. И тут дверь с треском распахнулась, впустив волну холодного, промозглого воздуха с улицы и... его. Он был большой. Не просто высокий – массивный, как гора облезлого бетона. Но сейчас эта гора шаталась. Ввалился в проем, едва не задев косяк плечом, и остановился, тяжело дыша. Глаза – темные, почти черные – бегали по комнате, не фокусируясь. Пот стекал по вискам, смешиваясь с грязью на щеках. Весь он был в темном – рваная куртка, потертые джинсы, тяжелые ботинки, оставлявшие на полу грязные следы. От него несло потом, дешевым табаком, чем-то кислым и... страхом. Или злобой. Или и тем, и другим сразу. Ломка. Четкая, ясная, как звук ломающейся кости. Нам Гю замер, сигарета застыла у губ. Он не испугался. Испуг – для тех, кто боится потерять что-то ценное. У него ценного не было. Но напряжение, как электрический разряд, пробежало по спине. Адреналин, знакомый и почти приятный на фоне начинающегося отходняка, вколотил в вены. Он медленно выдохнул дым, наблюдая. — Чё, браток? – голос Нам Гю прозвучал нарочито спокойно, почти лениво, но с едва уловимым стальным подтекстом. — Припёрло конкретно? Или ментов отбиваешься? Он окинул пришельца оценивающим взглядом татуировщика и подпольного фельдшера в одном лице. Вид был говорящий: трясущиеся руки, сжатые в кулаки, нижняя челюсть напряжена, как будто сдерживает рвоту или крик. Зрачки – булавочные, даже в тусклом свете. Абстиненция. Скорее всего, опиаты. Или смесь какая-то тяжелая. Тот, кого позже назовут Су Бонгом, сглотнул с таким усилием, будто глотал битое стекло. — За... закрой... дверь... – выдавил он хрипло, голос сорванный, сдавленный. Он шагнул вперед, неуклюже, словно ноги были ватными. Напряжение в комнате сгустилось до предела. Он мог рухнуть. Или кинуться. Оба варианта были одинаково вероятны и неприятны. — Заткнись, – внезапно рявкнул он, делая еще шаг. Агрессия вспыхнула в его глазах, как последняя искра умирающего костра. Но это была агрессия загнанного зверя, не имеющая силы. — Помоги... сука... Он протянул дрожащую руку, не для рукопожатия, а как мольбу или угрозу – было непонятно. Нам Гю не шелохнулся. Он затянулся, выпустил струю дыма прямо перед лицом пришельца. — Помочь? – переспросил он с ледяным цинизмом. — Тебе скорую? Или морг сразу вызвать? — Его взгляд скользнул по трясущимся рукам, по каплям пота на лбу. И там, в глубине этих черных, потерянных глаз, он увидел это. Ту самую пустоту. Ту самую черную дыру, которая грызла и его самого по ночам, когда химия переставала работать. Знакомую до тошноты. Свой, – подумалось с горькой усмешкой. Еще один обломок. — Нахуй скорую, – прошипел Танос. Его колени подогнулись, он едва удержался, упершись ладонью в стену, оставив влажный отпечаток. — Трясет... Нам Гю молча докурсил сигарету, тщательно затушил окурок в переполненной пепельнице. Подошел к старому, обшарпанному сейфу в углу. Открыл его не ключом, а комбинацией. Внутри – не деньги. Краски, иглы, стерильные упаковки, и... маленькая, неприметная пластиковая коробочка. Его «аптечка». Он достал шприц-тюбик с прозрачной жидкостью. Транквилизатор. Не золотое решение, но чтобы не сдох здесь и сейчас и не устроил погром. — На, выкуси, гора мышечная, – бросил он тюбик Таносу под ноги. Тот с трудом наклонился, схватил его дрожащими пальцами. — Вколоть сам сможешь? Или как маленький – помочь? Танос не ответил. Он с яростью, граничащей с отчаянием, рванул защитный колпачок зубами и с силой воткнул иглу себе в бедро, прямо сквозь джинсы. Выдавил содержимое. Движение было резким, небрежным, болезненным. Он застонал, низко, по-звериному, прислонился лбом к холодной стене. Дрожь не прекратилась сразу, но его дыхание начало выравниваться, становиться чуть глубже, чуть менее прерывистым. Нам Гю наблюдал. Холодный, аналитический интерес хирурга смешивался с глумливым цинизмом. — Отходит? – спросил он через пару минут, когда Танос наконец оторвал лоб от стены и повернулся. Лицо было серым, но паника в глазах поутихла, сменившись тяжелой апатией и остатками злобы. Он кивнул, почти незаметно. — Хорошо, – Нам Гю ухмыльнулся, оскалив зубы. Он подошел к креслу, похлопал по коже, еще покрытой свежими следами от игл после прошлого клиента. – А теперь, браток, раз уж ты здесь и пока не сдох... Может, боль забить? По-настоящему? Танос нахмурился, тупо уставившись на него. — Чё? — Татуха. Или пирсинг. – Нам Гю жестом показал на инструменты. – Чё, мужик, боишься? Иголки или ломки страшнее? В его голосе звучал вызов, почти издевка, но и странное любопытство. Сколько он выдержит? Что выберет? Это был эксперимент. На живом, страдающем материале. Грязный ритуал знакомства. Танос медленно перевел взгляд с Нам Гю на тату-машинку, лежащую на столике. На острые, блестящие иглы. Потом снова посмотрел на Нам Гю. В его темных глазах что-то мелькнуло – не страх, нет. Скорее признание. Понимание игры. Или просто остаточная тупость от транка. Он молча подошел к креслу и рухнул в него, как мешок с цементом. Закрыл глаза. — Держись, тряпка, – процедил Нам Гю, надевая перчатки. Он даже не спросил, что бить. Просто взял первый попавшийся эскиз – грубый, злой череп с паутиной трещин. Достал свежую иглу, налил черной краски. Вибрация машинки заполнила салон, заглушая тяжелое дыхание Таноса. Игла вонзилась в кожу предплечья. Танос вздрогнул, застонал. Но не отдернул руку. Его кулак сжался, мышцы напряглись. Он терпел. Стиснув зубы, уставившись в потолок. Каждая впивающаяся игла была гвоздем, вбиваемым в гроб его ломки, его боли, его жалкого существования. Или новым ее воплощением. Нам Гю работал быстро, точно, почти безжалостно. Его собственный кайф уходил, но адреналин от этой ситуации, от власти над болью другого, от риска, что этот здоровяк рванет и сломает ему хребет, держал в тонусе. Он видел, как кожа краснеет, как выступают капельки крови, как Танос стискивает зубы до хруста. Крепкий, сука, – с уважением подумал он. Или просто уже настолько отупел от жизни. Прошло минут двадцать. Контур черепа был готов. Грубый, угловатый, зияющий пустыми глазницами. Нам Гю выключил машинку. Тишина снова оглушила. Танос открыл глаза. Они были мутные, усталые, но в них уже не было той дикой паники. Он посмотрел на свежую татуировку, на кровь, смешанную с краской. Потом поднял взгляд на Нам Гю. — Сколько? – хрипло спросил он. Нам Гю снял перчатки, бросил их в мусорку с окровавленной ватой. — С тебя? Пока что – ничего. – Он ухмыльнулся. – Это... аванс. За спасение от белочки. Отработаешь. Когда-нибудь. Танос медленно поднялся из кресла. Он был все еще неустойчив, но стоял на ногах. Он потрогал свежую татуху, сморщился от боли. Потом полез в карман джинсов. Достал смятые купюры, несколько монет. Бросил все это на заляпанный краской столик. Деньги упали в лужу засохшей крови и чернил. — Хуй там, – буркнул он. – Не должник. Он повернулся и пошел к выходу. Шаги были тяжелыми, но уже не шаткими. У порога он остановился, обернулся. Его взгляд скользнул по Нам Гю, по салону, по только что набитому черепу на своей руке. В его глазах не было благодарности. Было что-то другое. Признание? Угроза? Пустота, лишь слегка заполненная химией и новой болью? — Танос, – бросил он хрипло и вышел, хлопнув дверью. Звук эхом прокатился по полуподвалу. Нам Гю стоял посреди салона. Запахло свежей кровью, потом, дезом и уличной сыростью. На столике лежали грязные деньги в луже старой болячки. Адреналин начал отступать, оставляя послевкусие усталости и странного, неприятного возбуждения. Он подошел к деньгам, поднял их. Купюры были липкие. Он вытер пальцы о джинсы. Танос, – повторил он про себя. Глупое имя. Как из дешевого боевика. Но запомнилось. Он посмотрел на кресло, где только что сидел этот горе-гора. На коже остались капли его пота. На полу – его грязные следы. Нам Гю закурил новую сигарету. Вкус был гадкий. Он чувствовал себя грязным. Но где-то в глубине, под слоями цинизма и химии, шевельнулось что-то похожее на... интерес? Предвкушение? Ощущение, что эта дверь, захлопнувшаяся за Таносом, еще не раз откроется. И принесет с собой новую боль, новую грязь и, возможно, новую порцию этого странного, адреналинового кайфа от власти над чужой агонией. Он пнул ногой мусорное ведро. Окровавленная вата вывалилась на пол. Он оставил ее там. Запер салон, погружаясь в серый, вонючий вечер. В голове стучало: Иголки или ломки? Ответа не было. Но теперь был Танос. Еще один персонаж в его личном, гнилом аду.

***

Деньги в кармане джинсов отдавали влажным бумажным холодком. Те самые, липкие купюры, брошенные Таносом в лужу старой крови. Не должник, блядь, – мысленно передразнил Нам Гю. Посмотрим, крепок ли твой понт, гора. Адреналин от встречи почти выветрился, оставив после себя знакомую свинцовую усталость и раздражение. Кайф от стимуляторов сошел на нет, оставив лишь пустоту и назойливый звон в ушах. Нужно было добить, иначе отходняк будет еще мерзостнее. Он свернул в знакомый, вонючий подъезд соседней пятиэтажки. Граффити, мат на стенах, разбитые лампочки. Запах кошачьей мочи, старого мусора и чего-то кислого. Лестничная клетка – его личный коридор в никуда. Квартира на втором этаже. Дверь, обитая дерматином, давно потерявшим цвет, с царапинами и вмятинами. Он вставил ключ, повернул с привычным скрежетом. Внутри пахло. Пахло всегда. Затхлостью, плесенью, прокисшим пивом, старым табаком и… химией. Не лекарственной, а той, что гнетет легкие. Свет он не зажигал сразу. Стоял в темноте прихожей, слушая тишину, прерываемую лишь гудением холодильника на кухне – старого, вечно подтекающего монстра. Тикали часы. Где-то капал кран. Знакомый саундтрек его одиночества. Пальцы нащупали выключатель. Лампа под потолком мигнула желтым, тусклым светом, осветив бардак. Прихожая – свалка. Куртки, старые кроссовки, пустые пачки от сигарет, коробки из-под краски для тату, пустые банки из-под энергетиков. На полу – грязь, засохшие комья чего-то неопознанного. Он скинул ботинки, не развязывая, оставив их валяться. Прошел в комнату, вернее, в единственную жилую комнату-студию. Здесь было не лучше. Грязный диван, заваленный одеждой и старыми журналами с эскизами тату. Стол, заваленный банками из-под пива, пепельницами, переполненными окурками, шприцами (использованными и чистыми), пачками сигарет, тюбиками с обезболивающим кремом. На полу – слои пыли, крошки, окурки, выпавшие из переполненных пепельниц. Окно было завешано грязной тканью, заменяющей штору. В углу – холст с недописанным мрачным пейзажем, забрызганным краской и пеплом. Его единственная попытка «искусства», давно заброшенная. На кухонном столе, видном из комнаты, – горы немытой посуды в раковине, пустые пачки от лапши быстрого приготовления, открытая банка тушенки с засохшими остатками и ржавой ложкой торчащей из нее. Нам Гю прошел на кухню, мимо холодильника, который жалобно урчал. Открыл его. Внутри – полупустая бутылка дешевой водки, несколько банок пива, пачка сливочного масла с пожелтевшими краями, пустота. Запах – смесь старой еды и хладагента. Он схватил банку пива и водку. Вернулся в комнату. Плюхнулся на диван, раздвигая локтем хлам. Хуево, – констатировал он мысленно, откручивая крышку с пива. Пена полезла через край, оставляя липкую дорожку по банке и его пальцам. Он сделал долгий глоток. Холодная, горькая гадость ударила в глотку. Но это было что-то. Хотя бы намек на заполнение пустоты. Он потянулся к старому, засаленному ноутбуку, валявшемуся под журналами. Включил его. Жесткий диск заскрипел, экран моргнул. Пока система грузилась, он налил себе в граненый стакан водки. Не разбавляя. Выпил залпом. Огонь прошел по пищеводу, разлился теплом в желудке. Глотнул пива, чтобы сбить привкус. Лучше. Ноутбук ожил. Фоновый рабочий стол – мрачное фото заброшенного завода. Он машинально открыл браузер. Новости? Нахуй новости. Социальные сети? Там только бывшие клиенты с кривыми татухами или фейковый позитив. Музыка. Нужна была музыка. Что-то тяжелое, грязное, созвучное внутреннему состоянию. Он тыкнул в поисковик, набрал наугад: «Русский андеграунд рэп жесткий». Выпала куча ссылок. Клипы, микстейпы, страницы исполнителей. Он лениво скроллил, периодически отпивая пиво и подливая водки. Картинки мелькали: угрюмые рожи, понтовые тачки (часто явно не их), девчонки с голыми сиськами на заднем плане, пачки денег. Стандартный набор нищебродского пафоса. Убого, – подумал Нам Гю, закуривая новую сигарету. Все одинаковые. Кричат про боль, а сами не знают, что это такое. Не знают, как колбасит в полуподвале, когда мир рушится на куски. Его взгляд зацепился за один плейлист. «Новый трэш от ТАНОСА. Всем гетто!» Танос. То самое тупое имя. Как у того урода сегодня. Нам Гю фыркнул дымом. Совпадение. Таких "таносов" – пруд пруди. Но рука сама потянулась к тачпаду. Любопытство? Цинизм? Желание посмеяться над очередным клоуном? Он кликнул на прямую трансляцию. Загрузилась страница. Фото профиля. Крупный план. Тяжелый, агрессивный взгляд из-под нависших бровей. Лицо, изборожденное морщинами злобы или усталости. Коротко стриженные волосы. И... та самая татуировка. Грубый, злой череп с паутиной трещин. Тот самый, что он только что набил на дрожащее предплечье в своем вонючем полуподвале. Тот самый контур, еще свежий, кровавый. Нам Гю замер. Сигарета зависла у губ. Он прищурился, вглядываясь в экран. Не может быть. Он увеличил фото. Да, черт возьми. Тот самый череп. Тот самый стиль – грубый, угловатый. И лицо... Да, ебать. То самое лицо. Лицо, искаженное ломкой, покрытое потом и грязью, с бегающими, дикими глазами. Только здесь оно было другим. Суровым. Контролируемым. Напускным? Смотрящим прямо в камеру с вызовом. Подпись: «ТАНОС. Су Бон. Новый трек «Пыль Гетто» уже в сети!» Он быстро пролистал страницу. Тысячи подписчиков. Клипы с миллионами просмотров. Фото с концертов, где этот... Су Бон... орал в микрофон, а толпа бесновалась. Фото в якобы крутых тачках, в якобы дорогих шмотках (Нам Гю, знавший цену настоящей грязи, видел дешевку). Интервью, где он вещал про «уличную правду», про «боль гетто», про «наркотики как способ выжить». Понт. Сплошной, густой понт. Нам Гю откинулся на спинку дивана. Выпустил струю дыма в потолок. В голове смешались чувства. Прежде всего – едкое, циничное презрение. Ну да, конечно. Популярный рэпер. Сука, лицедей. Этот тип орал в микрофон про боль и наркоту, а сам приполз к нему, Нам Гю, в ломке, дрожащий, вонючий, готовый на все ради дозы транка. Этот «голос улиц» блевал где-то в подворотне, пока его фанаты скупали мерч. Этот «крутой пацан» позволил ему, Нам Гю, воткнуть иглу в свою кожу, терпел боль, как последний бомж, и бросил жалкие гроши в лужу крови. Презрение сменилось чем-то вроде злорадного удовлетворения. Значит, ты не такой уж крутой, Су Бон? Значит, под твоим понтом – та же гниль, тот же страх, та же пустота? Он видел его настоящего. Видел без грима, без микрофона, без толпы фанатов. Видел его слабым, жалким, зависимым. И это знание было как нож. Острое. Приятное. Он допил пиво, раздавил банку в руке и швырнул в угол, к куче другого мусора. Налил еще водки. Выпил. Огонь разлился по телу, притупив остроту мыслей. Но образ не уходил. Лицо Таноса-Су Бона в ломке. Его дрожь. Его черные, полные паники глаза. И его же лицо на экране – маска жесткости и контроля. Интересно, – подумал Нам Гю, и это было непривычно. Интересно не как к клиенту или источнику дохода. Интересно как к феномену. Как к двойному дну. Этот тип играл роль на сцене, а настоящая его жизнь была здесь, в подвалах, в грязи, в иглах. И он, Нам Гю, случайно стал свидетелем этого второго, настоящего лица. Стал его соучастником. Он набил ему татуху. Дал дозу. Видел его унижение. — Отработаешь... – его собственные слова эхом отдались в голове. Теперь они звучали иначе. Не просто угроза или насмешка. Теперь это было знание. Рычаг. Он владел кусочком правды о Су Боне, который не должен был выйти наружу. Правдой, которая могла размазать его карьеру по стенке. Интересно, как он отработает? – мелькнуло с ледяной усмешкой. Деньгами? Услугами? Или просто станет постоянным источником этого... странного кайфа от власти? Он встал, пошатываясь. Алкоголь и усталость брали свое. Подошел к холодильнику. Достал банку тушенки. Вилка была грязной. Он вытер ее об рукав. Сел за стол, среди горы немытой посуды, и стал есть холодную, жирную тушенку прямо из банки. Жевал механически, глядя в грязное окно, за которым мерцали редкие огни спального района. Вкус был отвратительный, как и все вокруг. Но в голове крутился только он. Танос. Су Бон. Две ипостаси одного человека. Маска и то, что под ней. Грязь под лаком дешевой славы. И чувство... не то чтобы предвкушения. Скорее азарта охотника, нашедшего дичь с секретом. Игры, в которую он втянут против своей воли, но которая внезапно показалась ему... не скучной. Он доел тушенку, швырнул банку в раковину. Она звякнула, упав в груду другой посуды. Подошел к дивану, сгреб с него часть хлама на пол. Плюхнулся. Достал из кармана шприц и маленький пузырек с мутной жидкостью. Стимуляторы кончились, осталось только это – чтобы вырубиться, чтобы не чувствовать. Чтобы заглушить и презрение, и злорадство, и этот назойливый, новый интерес к человеку по имени Су Бон. Он набрал жидкость в шприц, перетянул ремнем руку выше локтя. Вены выступили, синие, извилистые дорожки на грязной коже. Он ввел иглу. Знакомое тепло разлилось по вене. Мир начал плыть, края расплываться. Усталость навалилась тяжелой, теплой волной. Перед тем как провалиться в черноту, он увидел снова два лица. Лицо рэпера с экрана ноутбука. И лицо дрожащего, потного зверя в его салоне. Они сливались в одно. — Танос... – прошептал он в пустоту комнаты. – Отработаешь, ебать твою мать. Тиканье часов, урчание холодильника и тяжелое, хриплое дыхание Нам Гю – единственные звуки в гниющей квартире. На экране ноутбука все еще горела страница рэпера Таноса. Улыбающееся, понтующееся лицо Су Бона смотрело прямо в грязь, немытую посуду и тело мастера, медленно сползающее в забытье. Первая ниточка токсичной связи была протянута. Грязь и Игла сделали свое дело.