Scintilla.Procella.Insania

2006. Конец осени.

Ключи, холодные и острые, как осколки её прежней жизни, впились в ладонь. Хикари с силой швырнула их в дальний угол прихожей, где они со звоном ударились о стену и отскочили, оставив на облупившейся краске мелкую, серебристую царапину. Звук был коротким, злобным, ничтожным в гробовой тишине квартиры. Его было недостаточно, чтобы разрядить то, что клокотало у неё внутри – смесь отвращения, леденящей пустоты и ярости, которую нельзя было выпустить наружу. И она, эта ярость, теперь была направлена и внутрь — за ту лёгкость, с которой её тело подчинилось сегодняшнему приказу. Она прошла в гостиную, не включая света, позволив темноте поглотить себя. Город за окном тонул в ночном мареве, неоновая реклама какого-то далёкого клуба отбрасывала на голые стены сиренево-красные, пульсирующие в такт музыке отсветы, похожие на биение открытой раны. Воздух здесь пах не жизнью, а застоем — пылью на нетронутых полках, запахом старого паркета, впитавшего годы одиночества, и призраком её собственного бессилия. Она больше не могла жить в стерильной, вымершей квартире Санзу. Первые месяцы она цеплялась за этот холодный, выверенный до миллиметра порядок, как за последнюю связь с ним. Она засыпала на его кровати, вдыхая едва уловимый, угасающий запах его шампуня с мятой на подушке, прикасалась к идеально сложенным рубашкам в шкафу, к забытой на полке книге о тактике, заложенной на пятой странице. Но постепенно эта музейная, законсервированная тишина начала давить сильнее решёток следственного изолятора. Она душила. Хикари дышала хаосом — ей нужны были разбросанные книги, нагромождение чашек в раковине, следы жизни, а не её замороженная копия. Но устроить беспорядок здесь было кощунством. Это стало бы осквернением его святилища, предательством его памяти, этого идеального, пустого ожидания. Та квартира превратилась в саркофаг. Поэтому она сбежала сюда. В старую, купленную ещё родителями на пике их недолгого благополучия квартиру, пахнущую свободой, сыростью и дешёвой краской, которой Вакаса пытался замазать трещины на потолке. Он бушевал, кричал, что это шаг назад, что район небезопасен, что она сходит с ума. Но в итоге сдался под неумолимый напор её каменного, безжизненного упрямства. Хотя и не до конца — она то и дело ловила краем глаза его массивную фигуру в толпе на её улице, чувствовала на затылке его тяжёлый, беспокойный взгляд, будто он вышагивал периметр её новой клетки. Он играл в старшего брата, в вечного охранника. Это душило. После сегодняшнего дня любая опека, любая попытка защиты казались гнусным издевательством, насмешкой над тем, во что её превращали. Сегодня было очередное «испытание». Изана пришёл лично. Если Ран и Риндо Хайтани были необузданными стихиями — ослепительным, испепеляющим огнём и сокрушающим землетрясением, то Изана Курокава был вакуумом. Он не язвил, как Риндо. Не обволакивал сладкими, ядовитыми намёками, как Ран. Он просто присутствовал. Его тихое, всепоглощающее, аналитическое внимание медленно высасывало из бетонного подвала воздух, заставляло каждую клетку тела судорожно сжиматься в тщетном ожидании приказа, похвалы или осуждения. Ран и Риндо поощряли её естественную, дикую жестокость, восхищались вспышками ярости, давали ей чувство странной, извращённой свободы внутри жёстких границ их правил. С ними можно было дышать, пусть и отравленным воздухом. Изана же методично, день за днём, выжигал в ней это пламя. Он не хотел хищника, движимого инстинктами. Он ковал инструмент. Идеальный, острый, безотказный, лишённый сомнений, жалости и личных привязанностей. Инструмент не должен ненавидеть свою работу или наслаждаться ею. Он должен её выполнять. Бесшумно и эффективно. И сегодня он пришёл посмотреть, как инструмент проходит финальную проверку на отсутствие сантиментов. «Предателя» — жалкое, избитое до полусмерти, затравленное существо, больше похожее на окровавленный тюфяк, чем на человека, — приволокли в сырой, пропахший плесенью и хлоркой бетонный подвал. Его уже «обработали». Задача Хикари была проста, чётко сформулирована холодным голосом Изаны: финальный акт. Не выстрел издалека, в спину, а холодный, непосредственный, интимный контакт. Нож. Или голые руки. Нужно было почувствовать под пальцами последнюю дрожь угасающей жизни, тепло, превращающееся в холодок. Стереть последнюю, тончайшую грань между человеком и функцией. Она сделала это. Беспристрастно, механически, с пустотой в груди, которая была страшнее любого ужаса. Без вспышки гнева, без спазма отвращения в горле, без ничего. Её сознание, словно отделившийся от тела наблюдатель, холодно фиксировало, как её руки совершают необходимую последовательность движений: захват, давление, контроль, финал. В глазах Изаны, холодных и непроницаемых, как гладь замёрзшего озера в безлунную ночь, не дрогнула ни одна чёрточка. Ни одобрения, ни порицания, ни даже простого интереса. Только безмолвная констатация факта: функция выполняется в пределах заданных параметров. Этот взгляд, лишённый человечности куда больше, чем окровавленные стены подвала, был страшнее любой истеричной ярости Хайтани. Он замораживал душу. Теперь, откинувшись на скрипучую спинку дивана, она чувствовала не раскаяние, а глубочайшую, тотальную опустошённость, словно из неё выскребли всё — и хорошее, и плохое. Руки, вымытые до стерильной чистоты, всё ещё хранили призрачное, навязчивое ощущение чуждой плоти, податливой и хрупкой. Но это была не физическая память, а метафизическая грязь, въевшаяся в самый подкорок. Она вглядывалась в потолок, в паутину трещин на штукатурке, пытаясь найти в их хаотичном узоре хоть какой-то смысл, знак, оправдание, — и находила только белый шум собственной усталости и предательскую тишину квартиры. Раздался стук в дверь. Не звонок — резкий, настойчивый, нетерпеливый удар костяшками по дереву, будто стучавший знал, что она внутри, и требовал немедленного внимания. Она вздрогнула, но не от страха — от острого, почти физического раздражения. Кровь, казалось, застывшая в жилах после подвала, дрогнула и лениво, нехотя побежала снова, разнося по телу холод. — Открыто, — хрипло бросила она в пространство, даже не пытаясь подняться с дивана, не поворачивая головы. Дверь отворилась, впуская в комнату прохладную, влажную струю воздуха с продуваемой лестничной клетки и знакомую,скользящую, заполняющую собой проём фигуру. Вакаса вошёл, хмуро, с привычной проверочной оценкой оглядев беспорядок в комнате — разбросанную одежду, пустые пачки от сигарет на столе, — и щёлкнул замком с отчётливым, властным звуком. — Хоть бы дверь закрывала, — проворчал он, снимая потёртую косуху и вешая её на спинку стула. — Райончик-то у нас не сахарный, в подъезде уже второй день свет не горит. Кого ждёшь, с распростёртыми объятиями? — И зачем ты явился? — её голос звучал плоско, намеренно безразлично, лишённым даже тени интереса. Она наблюдала за ним сквозь полутьму, отмечая новые, чуждые детали: дорогие, явно не его стиля кеды на ногах, непривычно коротко подстриженные виски, отсутствие цепей, которые он обычно носил. Он менялся, эволюционировал в каком-то новом, неизвестном ей направлении. И она, к собственному удивлению, не испытывала ни малейшего желания это направление узнать. — Новость есть, — коротко, почти отрывисто отрезал он, опускаясь в потёртое кресло напротив. Его лицо было скрыто в тени, но она чувствовала на себе тяжесть его взгляда, оценивающего, расчётливого, будто он взвешивал, как преподнести то, что принёс. — Настолько важная, чтобы заявляться посреди ночи? — она медленно приподняла бровь, и в её усталом тоне зазвучали стальные, лезвиевидные нотки. — Не мог просто написать? Или позвонить, как цивилизованный человек? Или тебе снова понадобилось лично убедиться, что я не вскрыла себе вены от тоски? Успокой себя тем,что сестренка ещё жива. — При её последних словах его взгляд, против воли, метнулся к её запястьям, и всё его тело на мгновение застыло, словно от прикосновения к оголённому проводу.Во взгляде Вакасы мелькнул огонёк раздражения и страха, болезненное воспоминание. Он резко отвел глаза. — Не для смс, — парировал он, игнорируя её колкость и стараясь скрыть свою реакцию. Пауза повисла в комнате густая, тяжёлая, заряженная чем-то неприятным, неотвратимым, как запах грозы перед ударом. Он выдержал её, глядя прямо на неё. — Я вступил в Брахман. Слова повисли в спёртом воздухе, словно ядовитый газ, медленно заполняя пространство между ними. Хикари не пошевелилась, не моргнула, но внутри всё — каждый нерв, каждый мускул — резко, болезненно сжалось в один ледяной, болезненный ком. Мозг отказывался верить, тупо, по слогам, переваривая чудовищную фразу. Вступил. В Брахман. — Чего? — её голос был всего лишь выдохом, клочком пара на ледяном воздухе. — В этих… мелких выскочек? Серьёзно, Вакаса? — Она медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой силы, поднялась с дивана, опираясь ладонью о шершавую ткань подлокотника. В её движениях не было слабости, только нарастающее, леденящее душу напряжение, скованность. — Ты был в легендарных Чёрных Драконах. Потом в мафии.А теперь… опускаешься до детских уличных драм? — Она сделала паузу, силясь выжать из себя насмешку, но получился только хриплый, сдавленный звук. — Ну, играй себе на здоровье, если так хочется второсортных разборок. Мне-то что? — Она отчаянно пыталась вбить в каждый слог показное безразличие, высокомерную насмешку, что угодно, только не холодную панику и слепую ярость, что поднимались из желудка, обжигая горло кислым комом. Почему именно сейчас? Зачем ему её реакция? Чтобы похвастаться? Чтобы уязвить? Он молчал, не отводя взгляда, и в его молчании, в этой новой, каменной неподвижности читалась незыблемая убеждённость, которая пугала куда больше любых громких слов. Он был уверен в своём выборе. Абсолютно. Потом он произнёс, чётко, холодно, без эмоций, добивая, как вбивая последний гвоздь в крышку их общего гроба: — Глава Брахмана - Сенджу. Время остановилось. Звуки города за окном, тиканье часов в соседней комнате — всё обратилось в немое, замедленное кино. Воздух вырвался из её сжатых лёгких коротким, хриплым звуком, будто её ударили кулаком под дых. Лицо, и без того бледное от усталости, стало абсолютно бескровным, восковой маской с тёмными провалами глаз. Мышцы на скулах неестественно задёргались, тонкие губы исказила гримаса чистого, немого, почти животного отвращения — того, которое обычно предшествует рвоте. Она видела, как зрачки Вакасы сузились, улавливая каждое мгновение её реакции. Он знал. Он прекрасно, до мелочей знал. Он помнил её истерику, когда она узнала, что Сенджу просто начала тренироваться в его качалке. Он был свидетелем той тихой, пожирающей изнутри ненависти, которую она питала ко всему, что было связано с этим именем — Сенджу, и с тем, кто всегда стоял за её спиной тенью, её братом — Такеоми. Для неё они были не просто людьми. Они были воплощением всего гнилого, подлого, фальшивого, что украло у неё куски прошлого и теперь методично отравляло настоящее. И теперь он, её брат, её кровь, спокойно, почти деловито, как о смене поставщика, объявлял, что вступает к ним в ряды. Становится частью этого механизма. — Ты, — начала она, и голос её был тихим, хрупким, как тонкий ледник перед обвалом, в нём звенела неузнаваемая, детская надтреснутость, — Ты… серьёзно. Ты идешь к ним. Работать. На неё. — У них есть будущее, Хика, — его голос прозвучал низко, глухо, с непрошибаемой, отполированной прагматичной твёрдостью. В нём не было и тени сомнения или попытки оправдаться. — Перспективы. Они не болтаются на периферии, как старики из мафии. Я устал от второстепенных ролей. Там я могу быть на вершине. — На вершине чего? Кучи говна? — её шёпот внезапно сорвался в сдавленный, хриплый крик, полный беспомощной ярости. Она сделала резкий шаг к нему, руки у бёдер сжались в белые от напряжения кулаки, короткие ногти впились в загрубевшие ладони, оставляя красные полумесяцы. — Ты продаешься этой… этой наглой пиздючке и её заносчивому братцу? Ты предаешь всё, что у нас было! Всю нашу борьбу, всю… — голос её сорвался, задрожал, перехваченный внезапно нахлынувшим комом слёз, которых она не позволит себе пролить. Она не могла выговорить самое главное. Доверие. Веру в него, в его выборы. В последнего человека, на которого, как ей казалось, можно было опереться. — Вот именно, было! — рявкнул он в ответ, взрываясь, и тоже поднялся во весь свой рост. Его тень, огромная и тяжёлая, накрыла её, заслонила тусклый свет из окна. — Я предлагал тебе другой путь! Вместе! Я пытался, блять, помочь тебе вытащить Санзу из этой дыры! Искал связи, деньги, давил на людей! Но ты снова и снова выбираешь свои гордые принципы, своё желание разобраться со всем в гордом одиночестве, как будто это что-то доказывает! Ты живёшь в прошлом, Хикари! А я хочу жить в будущем! Они стояли друг против друга в полумраке комнаты, разделённые всего парой шагов, которые теперь казались пропастью в несколько световых лет. Их дыхание сплелось в яростном, тяжёлом, нестройном дуэте. Всё, что связывало их — общее голодное детство, драки в подворотнях, смех над одной банкой дешёвого пива, даже эта его удушающая, раздражающая опека — рвалось на глазах с сухим, болезненным треском, и на месте этих связей вырастала стена из колючей проволоки, чужих цветов и враждебных знамён. Это событие стало последней, окончательной точкой в их отношениях, которые на самом деле дали трещину уже давно. Хикари отступила на шаг. Ровно один. Всё напряжение, вся слепая ярость, поднимавшаяся волной, вдруг ушли, отхлынули, оставив после себя только бездонную, леденящую, абсолютную пустоту — ту самую, которую сегодня так старательно и методично взращивал в ней Изана Курокава. Она посмотрела на брата уже не как на родного человека, не как на союзника или даже на врага, с которым можно спорить. Она смотрела на него как на посторонний объект. На часть враждебного ландшафта. На воплощение того выбора, который она для себя уже сделала, просто ещё не оформила в слова. — Хорошо, — произнесла она тихо, ровно, и в этом одном слове не осталось ни капли прежней Хикари — ни взрывной, ни ранимой, ни ищущей. Был только холодный, отполированный до бритвенной остроты металл новоявленного инструмента. — Играй в свои игры. Но запомни раз и навсегда. — Она сделала едва заметную паузу, чтобы каждая следующая фраза легла, как печать. — С этого момента у меня нет брата. Ты — никто. Прохожий. Член враждебной группировки. Дверь, — она коротко, безэмоционально кивнула в сторону выхода, — закрой с той стороны. Навсегда. И не появляйся больше. Если я увижу тебя на своём пути — я не остановлюсь. Я буду выполнять свою функцию. Он смотрел на неё несколько долгих секунд, его лицо было непроницаемой маской, но в глубине глаз, на миг, мелькнуло что-то — может быть, последняя вспышка боли, может быть, удивление от тона, который он от неё никогда не слышал, а может, просто окончательное понимание. Потом, не сказав больше ни слова, не попытавшись ничего объяснить или вернуть, он резко развернулся, грубо натянул куртку и вышел. Дверь захлопнулась за ним с негромким, но чётким, как приговор, щелчком замка. Хикари не двинулась с места. Она стояла, затаив дыхание, слушая, как его тяжёлые, быстрые шаги гулко отдаются по бетонным ступеням, становятся тише, сливаются с уличным шумом и наконец исчезают. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Не угрожающей и не пугающей. Полной. Самодостаточной. Абсолютной. Не было раздражения от Вакасы — только определённость касательно ещё одного врага. Была только тихая, сконцентрированная, как энергия в сжатой пружине, беспощадная ярость, обращённая вовне. На них. На Сенджу. На Такеоми. На весь этот изогнутый мир, который методично отнимал у неё всё, что имело значение. Она подошла к окну, упёршись ладонями в холодное, покрытое каплями осеннего дождя стекло, и уставилась в ночь. Где-то там, в этой паутине огней и теней, сейчас шёл её брат, делая свой выбор, уходя в стан тех, кого она ненавидела лютой, сжигающей ненавистью. Где-то за бетонными стенами и колючей проволокой томился человек, ради призрака которого она держалась все эти месяцы. А здесь, в этой полупустой, пропахшей одиночеством коробке, оставалась только она. Одна. С выжженной пустотой внутри и холодной, отточенной решимостью, которую в неё сегодня так старательно и безжалостно вкладывали. Инструмент был почти готов. Она позволила себе одну-единственную, короткую, почти неконтролируемую дрожь, пробежавшую по спине от копчика до затылка и сбившую дыхание. Последний спазм старой жизни. А затем глубоко, медленно вдохнула, выпрямила плечи, откинула голову назад. И в её глазах, отражающих мерцающий, больной неоновый блеск ночного города, не осталось ничего, кроме расчётливой, безжалостной, всепоглощающей тьмы. Тьмы, которая отныне будет её единственной спутницей и главным оружием.

Настоящее время

Нож не дрогнул в её руке, став продолжением костяной белизны пальцев. Но внутри всё сжалось в один тугой, болезненный узел, где гнев, страх и что-то горькое, похожее на жалость, сплелись воедино. «Брахман». Он был в «Брахмане». Как и все те, кто стоял теперь по другую сторону баррикады от её «Поднебесья». Стены её крепости, её единственного убежища, превратились в линию фронта. Память, резкая и неуместная, ударила в висок. Он снова здесь. — Как ты вошёл? — её собственный голос прозвучал чужим, плоским, лишенным каких бы то ни было эмоций. Клинок был направлен на него, острие — в центр тяжести фигуры. Вакаса медленно, с преувеличенной театральной небрежностью, развёл руками. — Старые ключи. Ты же не думала, что я все отдам? Одни придержал. На память. — Он ухмыльнулся, и в этой гримасе на секунду мелькнул тот самый мальчишка, который всегда знал, как задеть её за живое. Но глаза... глаза оставались чужими. Глазами человека, который видел слишком много. — Расслабься, не зачистку пришёл проводить. Хотя, — его взгляд, скользнув по лезвию, вернулся к её лицу, — вижу, ты настроена серьёзно. — Говори, что нужно, и уходи. — Хикари не шевельнулась. Каждая мышца была тетивой, натянутой до предела. Он был врагом. Врагом, который знал, где все её слабые места, все старые шрамы. — Я не хочу уходить, Хикари, — его голос внезапно потерял насмешливый оттенок, стал тише, почти мягким. — Мы же семья. — Были, — отрезала она. — Пока не оказались по разные стороны баррикад. — Для тебя это так важно? — он наклонил голову, фиолетовая прядь упала на лоб. — Мы ведь не пересекаемся. Открытого конфликта пока нет... Её мозг работал с холодной скоростью, отфильтровывая сентименты и выхватывая суть. Он пришел не просто поболтать. Он что-то прощупывает. Или вербует. — Хикари, ты же знаешь, — его голос снова стал убеждающим, задушевным, каким он говорил, когда хотел её в чём-то убедить в детстве, — что я там не из-за неё. Он посмотрел на неё, и в его взгляде была наглая уверенность, что она понимает, о ком речь. О Сенджу. Он медленно покрутил в пальцах липкую от слюны палочку. — Мне это выгодно. Чистая арифметика. Моя качалка теперь — центр подпольных боёв. Ставки, деньги, влияние. «Брахман» даёт крышу, клиентов, статус. Я не мальчик на побегушках. Я — ресурс. А они умеют ресурсы ценить. В комнате повисло холодное, давящее молчание. Это был не диалог. Это был его монолог, обращённый в пустоту, которую он хотел заполнить. Он внезапно поднялся. Медленно, без резких движений. Расстояние между ними сократилось до двух шагов. Нож в её руке внезапно показался игрушечным, хрупким барьером. — Я пришёл не с угрозами, — сказал он, и теперь он смотрел на неё не как на врага, а с какой-то извращённой, болезненной нежностью, как на заблудшее, упрямое дитя. — Я пришёл с предложением. Не для «Поднебесья». Для тебя. Лично для тебя. У них нет для тебя будущего, Хикари. Ты для них — диковинка, непослушный щенок, которого учат командам. Ты слишком… прямая. Чистая. Для их грязных многоходовок. А там, где я… — он сделал паузу, подбирая слова. — Твои навыки, твоя голова, твоя воля — будут оценены по достоинству. Не как инструмента, а как… партнёра. Он протянул руку. Не для рукопожатия. Ладонь была раскрыта вверх, пустая, но это был жест абсолютной власти, жестокой милости. — Переходи к нам. Ко мне. И Санзу с собой забирай. Вернём всё, как было. Воздух в комнате загустел, стал вязким и тяжёлым, как сироп. Шум города за окном отступил, заглушённый громким стуком крови в её висках. В его предложении было всё разом: отголосок братской опеки, холодный, беспристрастный расчёт дельца, и самое горькое — снисходительность. Он видел её усталость, её борьбу, её ярость и предлагал не союз, а капитуляцию. Комфортную, упакованную в обещания «былого», но капитуляцию. Под его крылом. В стане тех, кого она презирала всеми фибрами души. Она сделала шаг назад. Чёткий, твёрдый, разрывающий пространство между ними. Лезвие ножа не дрогнуло, но её сердце ужасно, предательски сжалось. — Вон, — сказала она. Тот же ледяной тон, что и два года назад в дверном проёме. Но тогда в нём была боль. Теперь — только окончательная, отполированная до блеска решимость. — Больше ты здесь не гость. Не брат. Ты — никто. Чужой на моей территории. Улыбка на лице Вакасы не сошла — она погасла, как лампочка при скачке напряжения. Исчезла, оставив после себя пустую, холодную маску. Маску профессионального оценщика, который только что получил окончательный ответ. Он медленно кивнул, раз, другой, будто ставя галочки в невидимом отчёте. В глазах не было ни обиды, ни гнева. Лишь холодное принятие новых правил игры. — Как скажешь, сестрёнка, — прошептал он, и его голос был лёгким, почти невесомым, как пепел. Он развернулся и пошёл к выходу. На пороге замер, не оборачиваясь. — Но дверь, которую однажды открыл, уже не закрыть наглухо. Помни об этом. Он вышел. Дверь закрылась с тихим, но безжалостно-окончательным щелчком. Звуком срезанной последней нити. Хикари опустила нож. Рука дрожала — мелкой, противной дрожью перенапряжения и выброса адреналина. Она подошла к креслу, где он сидел, и резким, почти яростным движением сорвала накидку, швырнув её в угол, как выбрасывают заражённую ветошь. В воздухе повис его запах: табак, сладкая патока, гель для волос с фруктовой химической отдушкой. Запах вторжения. Запах врага. Она посмотрела на нож в своей дрожащей руке, а затем — на тёмный, немой экран телефона. Тишина в квартире была уже не своей. Она была временной, купленной ценой этого разговора. Война, которую она надеялась держать на расстоянии, только что переступила порог её дома, села в её кресло и предложила чай. Отсрочки больше не было. Она глубоко вдохнула, заставила дрожь в руке утихнуть. В зеркале в прихожей на неё смотрело холодное, безжалостное лицо солдата «Поднебесья». Война началась. И её линия фронта пролегала теперь через порог её собственной квартиры. Тишина ночи была не густой, а пустой. Пустой и гулкой, как брошенный колодец. Хикари стояла у окна, но не видела города. Перед глазами стояло другое: его фигура в её кресле, ухмылка, протянутая рука. Его слова висели в воздухе квартиры Одиночество, всегда бывшее её броней, вдруг сжалось вокруг горла ледяной рукой. Она была одна. Вакаса — враг. Санзу… Санзу был где-то там, за стенами из правил и долга. Пальцы, почти без её воли, потянулись к телефону. К номеру, который значился просто «Санзу». Гудки в тишине прозвучали как выстрелы. Один. Два. Её сердце билось где-то в горле. На третьем гудке — —Да? Голос. Не тот, что она слышала днём — ровный, безличный. Этот был разобранным. Грубым, низким, спросонья хриплым. В нём не было ни льда, ни брони. Только сонная, голая человеческая ткань. Хикари замерла, сжав аппарат. — Что случилось? — прозвучало в трубке снова, и это был не вопрос, а рефлекс. Мгновенный переход от сна к полной готовности. В голосе не было раздражения. Была тревога. Готовность вскочить и бежать. К ней. Она молчала. Слишком долго. Потому что голос застрял в горле. Она слышала его сонное дыхание, прерывистое теперь от адреналина. — Хикари? — его голос изменился. Сонная тревога уступила место настороженности. Он проснулся окончательно. Она с силой выдохнула, заставив свой голос звучать ровно. — Извини, что ночью. Не могу найти накладные по той поставке вчерашней. Ты не помнишь, где их положил? Синяя папка. Вопрос был идиотским. Надуманным. Эти бумаги могли подождать до утра. Она это знала. И он сейчас поймёт. На другом конце воцарилась пауза. Не сонная. Аналитическая. Она чувствовала,что она догадывается. Накладные… Синяя папка... А потом более важный, неозвученный вопрос: Зачем звонить в три ночи из-за папки? Что на самом деле не так? Она ждала, чувствуя, как по спине бегут мурашки от стыда. — Они в нижнем ящике моего стола. Слева, — наконец произнёс он. Голос был ровным, но в нём уже не было той первоначальной, спросоньшней хрипоты. Он стал плоским. Профессиональным. — А, — выдавила она. — Спасибо. — Всё в порядке? — спросил он после небольшой паузы. Вопрос выходил за рамки синей папки. — Да. Да, всё. Просто… нужно было срочно, — солгала она, ненавидя себя за эту слабость. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Связь оборвалась. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Наполненной этим звонком. Эхом его спросонья хриплого «Да?». Хикари медленно опустила телефон. В отражении в окне её лицо было бледным. Она позвонила, потому что ей стало одиноко и страшно после визита брата. Он ответил мгновенной готовностью её защитить. А потом они оба сделали вид, что всё это — из-за какой-то синей папки. Она поймала его настоящий голос. Всего на секунду. И отдала ему взамен кусочек своей слабости. Теперь он знал, что она может звонить ночью из-за ерунды. А она знала, что он всё ещё просыпается от её звонка в полной боевой готовности. Это была не игра. Это была правда, которую они оба решили проигнорировать, спрятав за синей папкой в нижнем ящике стола.