Открой глаза

Об макушку разбивается капля. Джейс смотрит наверх, и в душу на липких лапках прокрадывается страх – он видит свет, но тот так далеко. Метрах в пятидесяти, если не больше. Как только жив остался, упав с такой высоты?.. В пещере высокие, отвесные своды, покрытые не сходящей с них влажностью, к которой Джейс уже привык, потому что горящее в лихорадке и от ран тело они охлаждают достаточно успешно. Он смотрит на них на протяжении уже двадцати одного дня, или, по крайней мере, ему так кажется – зарубки, отмечающие продолжительность заключения, Джейс делает добросовестно, но первые несколько суток слились в один полный боли во всем теле ад, и сознание пыталось защитить само себя, то и дело соскальзывая в темноту, заставляя его лежать пластом на холодном камне и бросать все силы на то, чтобы просто дышать. Его внутренние часы сбились, но по степени темноты в пещере он все еще в состоянии отличить день от ночи. Едва ли это помогает, но Джейс все же пытается строить рамки в этой новой реальности, возводит для себя жалкое подобие тех вещей, что были нормальными тогда. Тогда ощущается как сон, как прошлая жизнь, как яркий кошмар, порожденный белой горячкой. Тогда у него было все. Слава, признание, сбывшаяся мечта о прогрессе и разделенный на двоих хекстек, их личное чудо. Тогда у него был Виктор. Ослепленный, Джейс не ценил своего тогда, а сейчас, когда оно осталось позади, отдал бы все, чтобы туда вернуться. И крепко врезать самому себе по лицу. Тогда кажется недосягаемо-далеким, но оно было всего двадцать один день назад. Двадцать один день, за которые Джейс успевает осмыслить многое, а осознать еще больше. Внятно думать получается не сразу; организм входит в инстинктивный режим выживания, и мысли сводятся к тому, что нужно пить, греться у костра, не двигаться лишний раз, чтобы не тревожить раздробленную ногу, отдавать себе отчет в происходящем, чтобы не сойти с ума. Последнее – самое сложное. Джейс возвращается мыслями к тому, кто удержал его от роковой ошибки несколько лет назад, цепляясь за образ, как за якорь, вспоминая все до последней морщинки. Излом бровей, серьезное, столь редко и оттого ценно улыбающееся лицо, сосредоточенные, внимательные и пронзительные глаза цвета солнечных лучей, что красят камень в пещере в золото. Родинка под глазом и над изящно очерченной линией губ, высокие, острые скулы, темные волосы, что так часто крутили в длинных пальцах. Виктор. Чужое имя становится мантрой, молитвой, зовом и криком в никуда – Джейс лежит, прижимаясь щекой к влажному холоду камня, и повторяет его раз за разом. Шепотом, вполголоса и надрывая связки, заведомо зная, что ему не ответят, что он один в чертовом каменном мешке на краю измученного, мертвого мира, и что шансы выбраться у него стремятся к нулю. Особенно, если нога не начнет заживать. Сверху непрерывно, монотонно и почти уже не раздражающе капает вода с кончиков острых сталактитов, разбивается о поверхность небольшого озерца, что спасает Джейса, становясь его единственным источником воды. Он осматривает своды пещеры в миллионный, наверное, раз, взглядом инженера отмечая углы наклона и прикидывая, за что можно зацепиться. О том, что его раздробленная голень не выдержала бы сейчас даже собственного веса, Джейс не думает, ставит вместо этого мысленные эксперименты, прикидывая траекторию подъема и добавляя в него элементы из разряда фантастики или чудес. Рисует в голове подъемную систему со сложной схемой лебедок и веревок, вбивает со злорадным удовольствием в камень очередной крюк, представляя, как ровная поверхность покроется слоем трещин. Он нелогично и иррационально хочет ранить пещеру так, как она ранила его. Картинка в голове возникает настолько яркая, что руки сжимаются на фантомных рукоятках молотка и долота, и Джейс опускает голову, заставляет себя вернуться в реальность. У него в руках сейчас только заостренный камень, которым он делает зарубки на стене, и, чтобы отвлечься, выцарапывает на плоской поверхности простую схему хекс-ядра. Оказывается это не так просто, куда сложнее, чем оставлять царапины на стенах, отмечая дни – каждую черточку приходится выписывать по несколько раз, сильно нажимая на камень. Когда Джейс заканчивает, по лбу градом катится пот, а нога снова напоминает о себе волнами боли, но итог приносит ему удовлетворение. Он может делать записи, может есть и пить. Значит, умереть ему не светит. Другое дело – не сойти с ума, сидя в полном одиночестве, неизменном полумраке на дне мертвого города. И видя тени его обитателей, что с легким потрескиванием карабкаются по стенам, Джейс бы с удовольствием отловил одного и разобрал на части, посмотрел, что же там внутри? Та же самая магия, что окрашивает и его собственную кровь в яркие краски? О том, как выглядят сейчас его внутренности, Джейс не хочет думать. Но на рожон не лезет – если эти твари наблюдают за ним, то пусть. Главное, не нападают, ибо хоть как-то защититься он не смог бы. Поднять молот трясущимися руками и почти без ноги у него никак не выйдет. О том, что “без ноги сейчас” вполне имеет все шансы превратиться в просто “без ноги”, Джейс тоже не хочет думать. Он старается двигаться по мере возможности, он заготавливает запасы вяленого мяса пещерных обитателей, он методично промывает рану и перевязывает ее. По мере того, как зарубок-дней на стене становится все больше, он покрывает ее и формулами, уравнениями, схематичными рисунками. Снова разбирает все свои знания о хекстеке по полочкам, добавляет увиденное, элемент магии и дикие руны. Происходящее начинает проясняться, когда появляется новая проблема – заканчивается свободное место на стене. Точнее, заканчивается место, равное по высоте стоящему на колене Джейсу с поднятой рукой. И он понимает, что настало время сделать следующий шаг. Джейс добирается до молота, который тоже уже покрыт зелеными, красными и фиолетовыми пятнами магии, хватается за рукоять. Весь вес тела – на руки и правую сторону, и все равно левая нога, которую он неловко подтягивает следом, отзывается волной боли. Игнорируя ее, Джейс упрямо тянет непослушное тело наверх, и не может поверить, когда становится во весь рост. И плевать, что боится отпустить молот, плевать, что левую ногу держит на весу, плевать, что ослабевшие мышцы правой протестующе ноют. Джейс стоит. Спустя столько времени. Почти самостоятельно. Окрыленный своим достижением, он тут же перебирается к стене с записями. Неистово скребет камнем по камню, выцарапывает то, что носил в голове, когда закончилось место. Символы, знаки. Схематичное изображение человека, испорченного магией. Подавляет желание пририсовать ему чуть растрепанные вихры. Понимает, что не хочет очередного напоминания о том, кто причинил столько боли. Понимает и то, что все равно раз за разом возвращается мыслями к Виктору и зовет его, представляя, как услышит неровные, чуть шаркающие шаги по полу каменного мешка, стук трости. Как зазвучит знакомый голос с бархатными нотками акцента, и как Виктор скептически посмотрит на него, грязного, раненого и оборванного. Джейс представляет не только шаги и взгляд Виктора. Воспоминаний много, они наслаиваются друг на друга, сплетаются с порождениями воспаленного сознания, и он снова уходит от реальности, в которой нет ничего, кроме боли и покрытых каплями стен, к дням в лаборатории. Воспроизводит все с самого начала, когда они с Виктором еще были полными надежд юнцами и парили в воздухе, подхваченные потоками чистой, дикой магии. Первые одобрения от Совета, первые совместные разработки, первая ссора из-за пролитого на чертежи кофе. Джейс вспоминает свое непрерывное, как падающие со сталактитов капли, восхищение Виктором, что постепенно – он так и не уловил этот момент – переросло в нечто большее. То, о чем он боялся думать и говорить, пока наконец не достал голову из задницы и не признался, замерев с закрытыми глазами, как глупый подросток. Он рассказал Виктору о своих чувствах, ни на что не надеясь, и все же вслух произнесенные заветные слова принесли облегчение – даже не найди они отклика, Джейс смог бы жить дальше, зная, что попытался. Он ни на что не надеялся, больше боялся своим поступком, этим наивным признанием все испортить, но Джанна оказалась милостива. В тот день Джейс получил самый большой подарок в своей жизни, потому что Виктор посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом, после чего медленно обошел разделявший их стол – Джейс прикрыл глаза, считая, что сейчас получит оплеуху – и выбил у Джейса почву из-под ног, поцеловав его. Воспоминание яркое и теплое настолько, что растекается по телу горячей волной, спускается в кончики пальцев, согревая. Джейс ведет ладонью по воздуху, представляя родные черты. Мир в голове предпочтительней того, что он увидит, стоит только открыть глаза. И Джей позволяет себе соскальзывать туда глубже и дальше, по мере того, как текут дни, превращаясь в очередную зарубку на стене после очередного заката. Каждая из них – гвоздь в крышку гроба надежды, что тает на глазах, искажается и яркими узорами разливается вокруг, ложась на кожу раненой ноги неоновыми цветами аркейна. Фигура в плаще, которую он уже видел, блуждая по разрушенному городу, появляется за гранью озерца в тот момент, когда Джейс почти себя убеждает, что это было просто галлюцинацией. Плевком в небо воспаленного мозга. Но нет – сейчас, в более-менее здравом сознании, он отчетливо ее видит. Темный плащ, низко надвинутый капюшон, скрывающий лицо. Длинная трость в правой руке. Отчего-то фигура кажется отдаленно знакомой. – Эй! – кричит Джейс, рефлекторно вскидывает руку. – Подожди! Кто ты? Очертания плаща растворяются в темноте пещеры, а Джейс падает в холодную воду, неосторожно подавшись вперед. Тут же вылезает из озера, дрожа и отфыркиваясь, спешит к огню. Трет руками лицо и с толикой удивления понимает, что совсем зарос – пальцы проходятся сквозь густую бороду. Джейс смотрит в огонь и горько усмехается углом рта. Еще совсем недавно он ни за что не позволил бы себе допустить даже тень неряшливости во внешнем виде. Сейчас же его одежда грязная и порванная, кожа покрыта синяками и ссадинами, а уж про лицо и говорить нечего. Существование в пещере походит на бесконечный день сурка, который весьма иронично разбавляется именно тогда, когда у Джейса появляется робкий огонек надежды на благоприятный исход ситуации, стоит только встать на ноги в очередной раз. То ли от нагрузок, то ли от неизвестной инфекции, но рана на ноге отвратительно воспаляется, потому что Джейсу очевидно мало приключений на его многострадальный зад, и его колотит в бреду. Сквозь лихорадочный жар и температуру Джейс видит сполохи пламени, в которых мерцают знакомые черты – эбеновая кожа, золото поверх едва заметных веснушек, золото на плечах, даже под глазами. И сразу видение сменяется на другое – форма Академии, белый жилет поверх рубашки, красный шейный платок. Пряди каштановых волос на бледной коже, сжатые в упрямую линию тонкие губы, трость его, Джейса, изготовления – сколько часов он провел в кузнице, шлифуя дизайн и эргономику, одной Джанне известно. Корежит его знатно – перед глазами сейчас, когда мало чем можно себя отвлечь, кроме жара и боли, встают непрошеные картинки. Лицо Мел, ее нежные прикосновения, ее грациозная красота. Виктор. Множество эпизодов с Виктором. Слишком много. Виктор, с энтузиазмом глядящий на него после очередного микроскопического продвижения в развитии хекстека. Виктор со скептицизмом в глазах после слов Хеймердингера о декадах разработок. Виктор с его тонкой, почти бумажной кожей в руках Джейса. Виктор и его мягкие, нежные губы, и отзывчивая, резонирующая реакция на малейшие прикосновения. Виктор, который сказал, что только привязанность держала их вместе. Который заявил, что их пути давно разошлись. Виктор, который своим уходом оставил незаживающую рану в груди Джейса. Джейс с тоской смотрит в огонь и прячет лицо в сгибе локтя, потому что вспоминать Виктора слишком тяжело. Тяжелее, чем перевязывать рану на ноге, тяжелее, чем понимать, что его занесло в некую жуткую вариацию происходящего в том Пилтовере, который он знает. Тяжелее, чем загибаться от лихорадки на полу каменного мешка. Потому что в том взрыве Виктор умер, Джейс знает, у него не билось сердце – чтобы быть возвращенным к жизни хекс-ядром, и вернулся он уже совсем другим. И это вина его, Джейса. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Джейс скребет обломанными ногтями кожу на голове, чувствует, что изнутри поднимается жгучая волна горькой обиды вперемешку с болью. Ребра ли болят, или разбитое сердце – ему уже наплевать. Все равно никто не услышит хриплого, полного гремучей смеси эмоций крика, никто не увидит горячих, неконтролируемых слез, что теряются на заросшем лице. Никто не придет, чтобы ободряюще коснуться сгорбленных плеч. Джейс заваливается на бок, закрывает глаза. Однажды он уже пытался окончить жизнь самоубийством, так чем сейчас не повод? Доступных способов не так много, но можно вскрыть тонкую кожу на предплечьях камнем, что он использует для записей. Можно откусить себе язык и захлебнуться кровью. Было бы можно уронить молот себе на голову, если бы Джейс в своем полуобморочном состоянии смог бы его поднять. Можно утопиться в озерце, если не поднимать голову из воды. А можно просто сдаться. Лечь в углу, перестать пить и есть, разводить огонь. Сложить руки и медленно умереть, остаться на видном месте, чтобы в будущем еще кто-то неудачливый вроде самого Джейса нашел его кости. И сделал из них костер. Кап-кап. Ты – человек прогресса, Джейс Талис. Кап-кап-кап. Это была привязанность. Кап. Джейс, я тоже тебя люблю. Слова, сказанные низким, чуть хрипловатым голосом с бархатной ноткой акцента, сами собой звучат в ушах. Слова, которые Джейс и мечтать не мог услышать, расцвели тогда в груди приятным теплом, что отразилось в чужих глазах, чуть светлее, чем у него самого. А потом все рухнуло. Джейс сжимает ноющие виски руками, а затем истощенный организм достает свой неизменный козырь, и мир погружается в спасительную темноту. Очнувшись, он делает очередную зарубку на стене. Их уже много, слишком много, чтобы бесполезно пересчитывать. Отросшие волосы падают на глаза. Джейс приваливается спиной поверх своего импровизированного календаря, запрокидывает голову. На поверхности, очевидно, солнечно, потому что край расселины окрашен мягким золотистым цветом. Остатки сил уходят на то, чтобы перекрыть одно видение другим – стукнувшись затылком о стену, Джейс переносится в смесь воспоминаний. Оттенок камня превращается в жидкое золото чужих глаз, в которых он в очередной раз теряется, растворяясь. На этот раз воспоминание хорошее – Виктор смеется над чем-то, затем качает головой, сдвигает защитные очки на лоб, забирая назад волосы. Джейс спорит с ним, пытается доказать, что выбранная в расчетах константа имеет место быть, на что Виктор моргает три раза, в два шага пересекает пространство между ним и доской, и в один росчерк мела меняет все уравнение на корню. Джейс стоит, глядя на доску, на свои записи, что теряют смысл буквально на глазах, и ощущает, как пылает багрянцем лицо. Целеустремленный взгляд Виктора смягчается; он отходит в сторону, окидывает взглядом доску и скользит по красному от осознания своей ошибки Джейсу. Он не дает ничего сказать – повернувшись, Виктор берет Джейса за лацканы пиджака и крепко, напористо целует, ловя приоткрытые в готовящихся сорваться извинениях губы своими и оттесняя Джейса так, чтобы он бедрами уперся в край столешницы. Джейс отвечает на поцелуй, забыв про расчеты, доску и крайние сроки, раскрывается навстречу, чувствуя, как сталкиваются языки, и как Виктор уверенно обхватывает его за пояс, устраивая большие пальцы в ямочках на пояснице – он уже не глядя помнит, где они. Джейс хватает ртом воздух, чувствует, как горит тело, и уже не знает, лихорадит его или это нечто другое, глубинное, зарытое на уровне подкорки мозга или инстинктов, то самое, что каждый раз незримо колышется в груди, чтобы потом расцвести на губах простым и понятным словом. Люблю. – Люблю, – выдыхает он, забираясь ладонями под приталенную жилетку, натыкаясь на препятствие в виде заправленной в брюки рубашки, и нетерпеливо тянет за нее тоже, желая почувствовать под руками теплую, мягкую кожу. Виктор рвано выдыхает, ведет кромкой зубов по шее, выбивая из Джейса сдавленный стон. Руки сжимаются в кулаки, стискивая невидимую, оставшуюся в прошлом рубашку. Джейс склоняет голову, как он сделал тогда, подставляясь под губы и зубы Виктора, чуть выгибает спину, как если бы его оглаживали реальные, узкие, с выпирающими косточками ладони. Воспоминание становится все ярче, стекает жаром от головы в руки; он чувствует, как пульсируют жаром ладони. Виктор прячет лицо под упавшими на него волосами, как делает всегда, когда Джейс вслух говорит то, что теплым спокойствием оборачивает сердце. Останавливается на пару мгновений, но лишь затем, чтобы обхватить Джейса за шейный платок, притянуть к себе и шепнуть в губы то самое слово, отчего пульс подскакивает, и пульсация спускается по груди и животу вниз, закручиваясь раскаленной пружиной в паху, и Джейс подается вперед бедрами почти бессознательно, безмолвно признаваясь: хочу тебя. Становится жарко, и Джейс не имеет ни малейшего понятия, горячка это, предсмертная галлюцинация или просто разыгравшееся воображение, потому что он как наяву видит худую, рослую фигуру Виктора, что плавно шагает в его сторону по холодному камню пещеры. Виктор в его воображении – впрочем, как и в жизни – идеален, пусть он и опирается на столь ненавистную им самим трость, пусть горбит плечи, но глаза у него горят, и Джейс протягивает руки в мольбе, без слов просит большего. Подойди, прикоснись, просто побудь со мной, хочет сказать он, но слова покидают его, и остается только желание, заточенное в сознании на уровне инстинкта. Ладонь скользит за пояс брюк, и Джейс задыхается, роняет голову на чужое плечо, чувствуя лбом зажатые от постоянного напряжения мышцы и острый выступ кости. Виктор двигает рукой уверенно, сжимая пальцы в кольцо и надавливая ровно столько,чтобы выдохи превратились в неровные, задушенные стоны, а Джейс мог найти в себе силы цепляться за ткань рубашки, так и не успев толком расправить ее так, чтобы прикоснуться, почувствовать, вцепиться ладонями поверх корсета, находя якорь и заземление. Вместо этого он высвобождает руки из-под форменной, строгой жилетки, и ведет ниже, пока ягодицы Виктора не ложатся удобно в ладони. Виктор – точнее, его фантом, у Джейса еще хватает здравого рассудка это осознавать – подходит вплотную, смотрит сверху вниз, окидывает взглядом его, жалкого, раненого, распластанного на полу каменного мешка. Джейс отвечает ему полным тоски взглядом, не говоря ни слова. Потому что сказать что-либо вслух равноценно признать, что он свихнулся или близок к этому, и Джейс лишь вкладывает во взгляд все то, что он хотел сказать на протяжении этих полных боли, голода и холода дней, тянется раскрытой ладонью вверх. Призрачная рука ловит ее, Виктор накрывает и второй сверху – а следом опускается на колени, перекидывая больную ногу через бедра Джейса. Джейс придвигается ближе, еще ближе, ощущает своим возбуждением ответное, и Виктор, не сдержавшись, смыкает зубы на его шее, зарывается носом под воротник. Запрокинув голову, Джейс придвигает его ближе к себе, ищет соприкосновения, потому что руки и вплотную прижавшихся тел не хватает, ему хочется еще ближе, кожей к коже, вжаться и вплавиться в Виктора, никогда не отпуская. Но Виктор выворачивает запястье, остро проводит снизу вверх, и Джейс жмурится, ловя это быстрое, острое удовольствие. – Виктор, – зовет Джейс, когда тонкие руки обхватывают его за шею, а на коленях приятно ощущается теплая тяжесть. – Виктор… – Ш-ш-ш, – успокаивающе выдыхает Виктор ему на ухо, прихватывает губами мочку, отчего по шее разбегаются мурашки. – Я здесь. Я с тобой. Остатком логики, что все еще живет где-то на подкорке, Джейс понимает, что это не так, что в пещере только он, лупоглазая живность и плачущие сталактиты, но на данный момент ему все равно, он отчаянно хочет верить в то, что Виктор сказал правду, что он здесь, с ним. Потому что еще слишком живо то отчаяние, которое он испытал, когда Виктор бесцветным тоном сказал о привязанности, что держала их вместе, и ушел. Для Джейса это была не только привязанность. Это была и есть та самая любовь, о которой он читал в книгах, о которой слушал песни, о которой не смел мечтать – его целью в жизни были наука и магия, но любовь? Но с появлением Виктора все перевернулось, встало с ног на голову, чтобы снова вернуться на круги своя и добавить яркий, но незримый другим оттенок счастья совместным дням. – Виктор, – снова зовет он, кончиками пальцев касаясь выступающих ключиц, шеи пол кромкой мягких волос, считывает позвонки один за другим, пока Виктор все гладит его по покрытому грязью, заросшему лицу, а глаза у него лучатся мягкой нежностью. Джейс перехватывает ладонь, прижимает к губам, смыкая веки. Даже сквозь запах сырости, что намертво въелся в одежду, волосы и, казалось бы, в самое его нутро, он чувствует едва уловимую нотку жасмина, которым пахли волосы Виктора. Чувствует он и свое болезненное, почти лихорадочное возбуждение, неуместное и непонятное, и руки Виктора на груди, на животе, на тазовых костях. Чуть отклонившись назад, Виктор изгибает губы в понятливой улыбке, такой знакомой, что Джейса выбивает из реальности – мозг отказывается принимать тот факт, что он все еще один, а ощущение тонкого, изящного тела так близко, так нужно, кажется слишком настоящим. Джейс стонет в голос, когда Виктор, помогая себе рукой, опускается сразу до конца, замирает, уперевшись ладонью ему в грудь. Джейс подхватывает его за пояс, закрывает глаза, припадая губами к обнаженной ключице, целует и прихватывает зубами, зная, что Виктору нравится – и первые, осторожные движения чужих бедер лучше любых слов говорят ему, что он оказывается прав. Джейс не может согнуть колени, чтобы Виктору было удобнее, потому что, пусть и перемотанное грубой повязкой из потрепанного шейного платка, оно все еще едва ли гнется, но Виктор справляется и сам. Держась за плечи Джейса, он ловит его плывущий взгляд, ритмично поднимаясь и опускаясь, и Джейса хватает только на то, чтобы пытаться дышать, беспорядочно шарит руками по усыпанной родинками спине, цепляется за поясницу и не может сказать ничего внятного, кроме неразборчивого, повторяющегося люблю, люблю тебя, Вик, люблю… Виктор чуть выгибается, ловит собственное удовольствие, что расплывается по точеному лицу в изломе бровей, чуть приоткрытых губах и сбившемся дыхании. Как в воспоминании, Джейс притягивает его к себе, обнимая, зарывается лицом в плечо и молясь, чтобы этот момент никогда не заканчивался – но удовольствия слишком много, их движения становятся быстрее, хаотичнее, и Джейс не выдерживает, стискивает Виктора руками, и падает в острую, прошившую позвоночник иглой разрядку. Несколько мгновений он просто дышит, упиваясь теплом, не открывая глаз. Затем чувствует в волосах тонкие пальцы, что нежно перебирают пряди, убирают отросшую челку со взмокшего лба. Прикосновения настолько легкие, что едва ощутимы. Джейс отчаянно цепляется за Виктора, впитывает крупицы тепла, которые неумолимо пожирает пещерная сырость. – Джейс, – шепчет Виктор, – открой глаза. Джейс упрямо мотает головой, все еще ощущая лбом его плечо – теплое, угловатое, почти настоящее. Он не хочет открывать глаз, не хочет возвращаться в реальность, не хочет снова оставаться один и позволять давящим сводам снова смыкаться вокруг, не хочет осознавать, что только что бесславно представлял Виктора, который все еще кажется реальным, пока судорожно двигал рукой, спустив изорванные брюки. Джейс не хочет. Но Виктор отстраняется, так и не добившись от него ответа, снова шепчет: – Открой глаза. Все будет хорошо, – и фантомная тяжесть чужого тела пропадает с колен. Пересилив себя, Джейс слушается, пусть и запоздало, скользит взглядом по пустой пещере, по знакомым, изученным уже до каждой трещинки камням, по сталактитам, что так и плачут чистой, прозрачной водой в озеро. Правая ладонь липкая и мокрая; ему становится до тошноты противно от самого себя, настолько, что впору спустить с себя шкуру, чтобы избавиться от этого мерзкого ощущения. Он только что кончил от воспоминания. От, черт побери, своей фантазии, плода воспаленного сознания, что уже, видимо, катится в опасной близости от сумасшествия, и Джейс со стоном опускает руку, снова с силой стукается головой о покрытую зарубками каменную стену. Еле найдя в себе силы, почти ползком добирается до озерца, засовывает в ледяную воду сначала ладонь, а потом и голову, выдыхает под водой, выпуская пузыри. Кожу покалывает от холода, и она начинает гореть, стоит только вынырнуть над поверхностью. Джейс переворачивается на спину, смотрит наверх, где тонкие, начавшие уже блекнуть лучи солнца все еще красят своды пещеры в цвет яркой золотой охры, и запрещает себе поддаваться унынию. Отвращение никуда не девается, но из липкой мерзости превращается постепенно в яркую, горячую, жгучую злость, что подстегивает с силой провести руками по лицу, стирая наваждение, и сесть. Этой злости Джейс рад – она простая, понятная и логичная, она кусает за ребра и заставляет снова взглянуть на сиротливо лежащий в стороне, забытый уже молот. Краем глаза он вроде выхватывает мелькнувший силуэт в плаще – был ли он свидетелем позорных действий? – но отворачивается. Джейс здесь один, и если он ничего не предпримет, то так и сдохнет, а его кости обглодают пучеглазые местные обитатели. Он слишком хорошо понимает, что нельзя опускать руки. Как бы ни хотелось сдаться, лечь и сдохнуть, но нельзя. Он нужен дома. У него есть незавершенные дела, а пещерная живность на завтрак, обед и ужин, призрачная компания фигуры в плаще и непрерывное кап-кап-кап со сталактитов – не предел его мечтаний. Как минимум потому, что он должен еще раз взглянуть Виктору в глаза.