В храме лишь мы

Тоджи никогда не верил. Потому что не в кого. Потому что не во что. Тоджи никогда не просил. Потому что не у кого. Потому что не о чем. Когда-то, будто еще тысячи лет назад, задолго до своего рождения, он уже настолько поверил в безысходность своего положения, что особо и не пытался никогда. Чтобы не разочароваться ещё больше. Потому что вера и надежда ощущались такими хрупкими в его грубых, натруженных руках. Он не считал, что сможет сберечь и не сломать что-то настолько нежное. Может быть, когда был еще совсем маленьким, Тоджи пробовал раз или два поддерживать слабую искру чего-то, что напоминало надежду. Он не уверен, не может точно вспомнить сейчас. Сейчас, когда его тело бьёт крупной дрожью, пока он стоит на коленях перед каменной стеной. Огромная трещина тянется вдоль древней плиты, почти идеально деля ее пополам. И окажись Тоджи в другой ситуации, обязательно бы задумался над тем, почему она все еще не рухнула, расколовшись. Но именно сейчас его желудок сводит от закручивающейся тошноты, когда он задыхается от рыданий. Его бы вырвало снова, он знает. Остаток его физических сил направлен на сдерживание позыва – он не хочет осквернить это место еще больше. Продолжает молча просить, сжимая ладони у лица в молитвенном жесте так сильно, что пальцы начинает сводить судорогой. ‘пожалуйста, мне больше некуда пойти. прошу, пожалуйста…’ Он может не верить сколько угодно. И все же Тоджи не способен сделать хоть что-то с рвущейся наружу отчаянной надеждой, которая все ещё жива, несмотря на все попытки задушить ее и похоронить глубоко внутри. Она живёт, еще здесь. И она заставляет ждать того, кто услышит. Бежать больше некуда. Хотя объективно он уже убежал настолько далеко, насколько был способен. Как можно дальше от чулана, который его отец унизительно, с кривой снисходительной ухмылкой называл покоями. И времени у него до первых рассветных лучей. Ведь потом найдут брата. Обязательно найдут, его отсутствие заметят; он имеет значение. Ведь потом найдут Тоджи. Обязательно найдут, его отсутствие – акт непослушания; он лишь обуза, из которой сделали прислугу. Тоджи отправится следом за Дзиничи. И продолжит покорно сопровождать его уже в аду. Потому что у него больше не было сил терпеть. И других вариантов у него тоже не было. Никто бы не услышал, как его рот широко открывается в немом крике. Снова и снова. Ночью. Так было всегда, повторяясь изо дня в день на протяжении нескольких лет. И так продолжалось бы и дальше. И когда у Тоджи не остаётся сил ни надеяться на внезапное внимание и помощь, ни смиренно ждать конца – когда ничего не остаётся, совсем, – он сжимает в ладони спрятанный под футоном танто. Единственное оружие, принадлежавшее ему; полученное тайком, чтобы никто не узнал, не отобрал. Единственное, что вообще было хоть сколько-то его. Клинок греет душу одним присутствием: деревянная рукоять идеально лежит в руке, успокаивает своей тяжестью. Сейчас – особенно. Сейчас, когда его рот трахают. Это грубо, почти на грани с извращенной жестокостью. Больно и глубоко. Холод скользит под кожу и рассыпается ледяной крошкой, царапающей позвоночник, всякий раз, когда Дзиничи влажно шепчет в воздух, называя Тоджи шлюхой. Издевательски требует кричать погромче, сильнее сжимая пряди на затылке и продолжая брать то, что никогда не принадлежало бы ему добровольно. То, что он крадёт под покровом ночи. – Кричи громче, братец, давай, – толкается в рот так глубоко, что Тоджи кашляет, задыхаясь чужим членом во рту и слюной, чем вызывает омерзительный оскал у Дзиничи; нездоровый блеск в глазах отражает поглотившее его разум безумие. – Возможно кто-то услышит. Когда-то. Обязательно.  Он играет с чужой надеждой так, будто та ничего не стоит. Небрежно перекидывает этот хрупкий стеклянный шарик между мозолистыми ладонями. Ухмыляется, когда жертве не остается ничего, кроме как с ужасом наблюдать за представлением. Его старший брат – хищник, упивающийся тем, как чужое сердце заходится и падает с каждым подбрасыванием. Дзиничи довольно рычит, когда туго обхватывающая его размер глотка сжимается сильнее от спазма. Срабатывающий рвотный рефлекс Тоджи вызывает садистский смешок и заставляет сходить с ума сильнее. Его толчки – не желание удовлетворить первобытную похоть. Он хочет большего. Хочет владеть. Хочет подчинять и разрушать. Сломать хребет, разделив человека на до и после. Наблюдение за физическими муками – ничто по сравнению унижением – тем, что ясно читается в этих нахмуренных бровях, красных, полных сдерживаемых слез глазах. Взгляд исподлобья, полный боли и ненависти, которые не скрывает даже ниспадающая чёлка. И буквально на долю секунды тело Тоджи охватывает приятное оцепенение: он может слышать, как внутри него с тихим звоном лопается струна. Это похоже на удар в барабан или сигнальный огонь. Затаившееся в костях предвкушение. Когда нёбо обжигает густая сперма, когда горечью отдаёт на языке, стекает в глотку, и Дзиничи протяжно стонет, почти урчит, запрокидывая голову. И когда Тоджи наконец ударяет. Низ живота, до которого он дотягивается со своего места. Первоначальное удивление сменяется неверием. Вырванный из груди хрип и кровь, заливающая бледное лицо Тоджи. Она попадает в рот, смешиваясь с остатками спермы. И Тоджи ударяет снова. Снова. И снова и снова и снова. И крови все больше и больше. Рваный, хриплый крик Дзиничи становится тише с каждым новым ударом. Пока не затихает навсегда. Но лезвие продолжает теряться среди мышц и жира, чтобы затем ненадолго покинуть плоть и неуловимо сверкнуть, отражая слабый свет свечи. Тоджи теряет способность к контролю. Его разум охвачен лихорадкой. Взгляд затянут красной пеленой. Адреналин от первого удара сменяется навязчивым страхом. Если я не уничтожу его окончательно, тогда он уничтожит меня. Я должен убедиться, должен точно знать, что он никогда не вернется. На всякий случай. Он останавливается только тогда, когда брат заваливается и безвольной грудой падает назад. И Тоджи дышит свободно. Чужой вес прекращает сдавливать грудную клетку, но свобода ощущается иначе. Это нечто большее. Что-то драгоценное, о чем Тоджи не смел даже мечтать. Оглушительная ночная тишина поместья должна взорваться и привлечь внимание. Должна была бы, если бы Тоджи не жил как крыса в тесной коморке для прислуги. Если бы только Тоджи не был настолько ничтожным, что семья спрятала его куда подальше, лишь бы он не путался у них под ногами. Некогда проклятие становится спасением. И никто не приходит на сдавленный вопль и грохот. Всем плевать, как и всегда. И Тоджи впервые этому рад. Готов благодарить проклявшие его рождение небеса. Он выходит из ступора. Подскакивает и бежит, не разбирая дороги. Останавливается, когда начинает задыхаться; его легкие горят. Его рвет в ухоженном саду под отцветшей сакурой. С маниакальной одержимостью выблевывает из желудка все, что принадлежало брату и было проглочено в спешке. Его кровь. Его сперма. Его вкус и запах. Его след, который всю жизнь тянулся за Тоджи и в конечном итоге навсегда остался отпечатанным в самом его существе. Холодный пот выступает на коже, от чего заношенная юката становится мокрой почти насквозь. Проблевавшись, он выпрямляется и тащится куда-то вперёд, еле переставляя ноги. Идёт, пока не осознает, что слабо опирается на один из столбов тории. Дерево, за которым изредка, нехотя, с негромким бормотанием «бесполезное старье», но все же ухаживают. Крошечные частицы рассохшейся краски покалывают, застревая в линиях ладони. Так он оказался здесь. Храм, который давно опустел. И он просто делает то, что чувствует – падает на колени, задыхаясь от икоты. Божества оставили это место. Но демоны... Он слышал об этом раньше: случайно, выхватывая из чужих, непредназначенных для его ушей разговоров обрывки информации. Демоны не пугают Тоджи, потому что божества оставили и его тоже. И если существуют хотя бы демоны... Что ж, это больше, чем ничего, а Тоджи никогда не выбирал. Не мог. Он складывает руки так, как видел когда-то. И просит про себя, гладя на камень. Луна сегодня так прекрасна. Ее сияние подсвечивает символы, высеченные в стене. Тоджи кажется, что они мерцают голубым. Это особенно завораживающе, когда его взгляд замутнен слезами. Которые он зло смаргивает. ‘пожалуйста, помоги. хоть кто-то...’ Никогда не верил и никогда не просил, но терять нечего. Времени до утра остается не так много, а идти больше некуда. Кроме как вернуться в его коморку. Где жарко и влажно. И воняет сырым мясом, которое еще недавно было его старшим братом. Терять нечего, поэтому он здесь. И он просит. О чем он просит? Об освобождении? Взяв наконец жизнь в свои руки, он уже освободил себя. Сам. О прощении? Он даже не чувствовал вины за то, что совершил. Ни намека хотя бы на сожаление. О спасении? Никто не спасёт то, что было рождено мёртвым. Тоджи знает, что никогда не должен был появляться на свет. – Так чего же ты хочешь, пацан? – глубокий мужской голос кажется особенно громким в тишине. Тоджи замирает. Слезы внезапно иссякают, и он медленно оборачивается на звук. Мужчина, которого он никогда не видел прежде. Белое кимоно скорее небрежно накинуто, чем надето, и перехвачено поясом почти на бедрах. Широкая грудь, покрытая черными метками, слегка виднеется под отворотами. Тоджи сдавленно мычит – звук зарождается в его груди, но умирает в горле, не найдя выхода. Его глаза широко распахнуты. Мужчина улыбается. И Тоджи кажется, что тот понимает что-то, когда он едва кивает. – А, так ты тот немой мальчик, – проводит рукой по волосам, зачесывая розовые пряди назад. – Я помню тебя. Ладони Тоджи прикипают к каменному полу, и он безвольно опускает голову. Его плечи снова содрогаются от тихого плача. ‘но я тебя не помню...’ Он чувствовал, что забрался в ловушку. Здесь холодно. Ужас липнет к шкуре. И Тоджи грязный. Во всех возможных смыслах. Его голова болит. Хочется спать. Начинает казаться, что лучше было остаться на залитом кровью футоне и тихо ждать утра, когда его заставят ответить за содеянное. – Не помнишь, потому что никогда не видел, – мужчина обнажает клыки, когда скалится, лениво скрестив руки на груди и подходя ближе. Укрывает своей тенью, отрезая от лунного света слабую, дрожащую фигуру. Привычное снисхождение, с которым Тоджи хорошо знаком. Вот что он получает. Но есть то, что заставляет его действительно отшатнуться: Зенин не верит, что от ужаса, от отчаяния впервые за шестнадцать лет смог сказать что-то членораздельное. Это невозможно. Но почему тогда– – Что тебе нужно? – голос мужчины становится тише, но не теряет изначальной требовательности. Он рассматривает Тоджи с неприкрытым любопытством и клинической тщательностью, склонив голову набок. Тоджи резко поднимает лицо, его зрачки расширяются и сужаются, когда он встречает чужой взгляд, и начинают бегать. Побежденная тошнота возвращается с новой силой, но он сглатывает. Сжимает пальцы, ногти с неприятным скрипом царапают камень. Он так отчаялся когда-то. Очень и очень давно. Он не верил. Не ждал. Оставил всякую надежду позади. И когда наконец появляется кто-то – кто-то, кто не обязательно поможет, возможно даже не попытается, но хотя бы обещает выслушать, – Тоджи чувствует себя загнанным в тупик. Чего он мог желать? О чем вообще смел просить? ‘я убил его...’ Тоджи снова икает, а мужчина с мягким шуршанием кимоно присаживается на корточки перед ним, щурится и вглядывается. – Я знаю, Тоджи. Возможно, он и правда сошёл с ума. Возможно, Дзиничи просто затрахал его до смерти. Или он умер от чего-то другого. Плевать. Даже если так. Или если слухи про демонов все же правдивы. Все одно. Терять ему нечего в любом случае. ‘и меня убьют тоже.’ – Скорее всего, – мужчина пожимает плечами, не сводя с Тоджи своего проницательного взгляда. Больше нет желания гадать, действительно ли его глаза сверкнули алым. – Так чего ты хочешь? Тоджи так и не решил. В молитве он не попросил ничего конкретного. Просто просил и умолял. У него нет достойного ответа на заданный вопрос. – Ищешь прощения? – мужчина качает головой, игриво хихикая, от чего у Тоджи мурашки по коже. – Ты просто наказал ублюдка. Вот и все. Можно ли простить невиновного, м? Тоджи немного легче, когда он получает чужое подтверждение. Лишь немного. – Но я удивлён, что ты так долго терпел. Так много. От многих. Мальчик, – чужие когти касаются его, слегка царапая впалую щеку. Тихое рычание больше напоминает размеренное мурлыканье, когда он говорит, – ты умрёшь. Дрожь возвращается. – И все же... – большим пальцем он задумчиво описывает на его щеке круги. Действует настолько бережно, что почти нежно, что перехватывает дыхание и выбивает землю из-под ног. – Я помню тебя. Ты был единственным, кто приходил в этот храм. Храм, который когда-то был частью моего дома. Он заглядывает в глаза Тоджи, в попытке найти понимание, на что Тоджи только судорожно, с шумом втягивает воздух носом. И нервно перебирает в памяти все, что знал о своём клане. Мужчина определенно не похож ни на одного знакомого ему Зенина. Выражение его лица не сдержанное и холодное, а скорее безумное, что неожиданно успокаивает и притягивает. – Тысячи лет назад я жил на этой территории, – Тоджи точно знает, что клану не больше пятисот лет. Он силится соединить осколки воедино, уставший мозг работает на износ. – Люди уничтожили меня. Но так никогда и не изгнали по-настоящему. И несмотря ни на что ты все же заботился об этом месте. Между ними повисает тишина – не та, которая душит, а та, которая дает время. Пространство, которое необходимо им обоим, чтобы привыкнуть друг к другу, понять. Тоджи ощущает холодное дыхание на своей коже, когда мужчина шепотом продолжает: – Я предлагаю сделку, – с такого расстояния Тоджи более отчетливо видит, как черные линии завораживающе контрастируют с бледной кожей мужчины; он пялится, но незнакомца это не смущает, он не стремится запахнуть кимоно сильнее. – Семья не тронет тебя. И я помогу, если ты захочешь отомстить за все, что пережил. Но взамен – твоя душа. Я хочу ее. Ты навечно будешь прикован ко мне. Навязчивое желание прикоснуться кончиками пальцев к чужой коже пропадает так же внезапно, как и появляется, Тоджи поднимает заплаканное лицо, когда слышит предложение. Его губы дрожат. Он глупо открывает рот, чтобы снова закрыть. Он не знает, кто этот мужчина, который назвал храм частью некогда его дома. Страх сменяется непониманием, зачем кому-то могла понадобиться душа такого как он. Инвалид, чья мать убила себя, когда он был совсем маленьким. Отверженный и втоптанный в грязь. И... Он неловко сминает пальцами полы юкаты и опускает взгляд: его насиловали. Он весь был липким. Сперма, слюна, кровь и пот. Рвота. Грязи так много, будто вся его душа, сама суть, была покрыт теми же несмываемыми пятнами. Но этот мужчина был другим. В своём траурном, но идеально-белом кимоно. Полная противоположность Тоджи, который стоял на коленях перед ним. Существует ли демон храма на самом деле? Тоджи не знает. Но этот мужчина был красив. Сумасшедше и разрушительно. Прекрасен настолько, что Тоджи не верит, что нечто подобное может принадлежать той же отвратительной реальности, с которой он ежедневно сталкивался. И эта ласка, которая вполне возможно скорее была выдумкой воспаленного сознания Тоджи, нежели существовала на самом деле, приятно согревает внутренности, за грудной клеткой теплеет, сердце сжимает от боли. Сладкой, мягкой боли. Он против воли, против здравого смысла тянется к той капле нежности, которую подарил ему незнакомец. И ненавидит себя за зарождающуюся веру, но его кровоточащая душа противоречит инстинкту самосохранения. Коготь осторожно отводит прилипшую ко лбу прядь тёмных волос. Мужчина немного наклоняется, чтобы взглянуть. Сердце Тоджи, которое он не так давно не чувствовал вовсе, начинает стучать в ушах. И слезы. Снова. Тихая грусть в этот раз вместо необузданной агонии. ‘моя судьба – смерть в любом случае.’ – Тоджи, – мужчина зовёт его шёпотом, от чего зародившееся в груди тепло распаляется сильнее. – Я не заберу тебя с собой, если ты не захочешь. Здесь, – он кивает на храм, – ты полностью свободен. Я не стану держать, если ты решишь уйти. Глаза Тоджи расширяются. ‘кто ты?’ – Уверен, что ты слышал обо мне ранее, – усмехается. – Сукуна Ремен. Тоджи вздрагивает, надеясь на то, что его реакция останется незамеченной. Да, он слышал это имя прежде. То, что он считал сказками, теперь перед его глазами. Сукуна – то, чем взрослые пугали детей. Не будешь есть, не будешь спать, не будешь учиться, не будешь подчиняться старшим – что угодно из того, что могло доставить неудобства, – и Сукуна заберет тебя. Он представлял себе нечто уродливое с хвостом и рогами. Нечто ужасное и отталкивающее, сотканное из тьмы и самого страшного кошмара. Но никогда он не представлял себе молодого мужчину. ‘забери меня...’ Тоджи не знает почему и как, но Сукуна слышит его.  Слышит, ведь его глаза загораются, а ладонь скользит ниже и ложится на горло Тоджи, не сжимает, только аккуратно удерживает. Пальцы задумчиво исследуют каждый синяк, каждый шрам. – Чего ты хочешь взамен? Его голова снова пуста. Мысли лихорадочно бегают в попытке придумать что-то. И когда кажется, что он готов сдаться и попросить просто вечного покоя, убаюкивающий тембр снова раздаётся над его взъерошенной макушкой: – Тоджи, я хочу, чтобы ты хорошо подумал над платой, – ладонь перемещается на затылок, поднимается выше, перебирая влажные от пота пряди, а Тоджи жалко тянется к прикосновению. – Ты так не думаешь, я знаю, но я хочу, чтобы ты поверил мне – я прожил слишком долго и точно знаю, что твоя душа – израненная и вопящая от боли, но чистая – стоит очень дорого. Каким бы я ни был, я не стану пользоваться состоянием мальчика, который следил за дорогим моему сердцу местом. Тоджи очарован – этим местом, обещанным освобождением и этим мужчиной. Его руки, которые несмотря на острые когти остаются нежными и аккуратными, его слова, которые задевают в нем что-то как в человеке, который с детства слышал, что он бесполезнее дорожной пыли. Момент. Он задыхается от нетерпения, когда снова встречается с красными радужками. ‘мой отец, я хочу...’ Тоджи все ещё мысленно запинается, даже если ранее посчитал, что готов. Он все ещё не уверен, все ещё боится чего-то хотеть, но ладонь Сукуны, его мягкий кивок и терпеливый взгляд нежно подталкивают. ‘я хочу, чтобы мой отец умер.’ Сукуна не спрашивает, почему мальчик может хотеть смерти человека, который допустил все то, что привело Тоджи сюда этой ночью. Он улыбается и, убрав руку, поднимается. Тоджи вынужден задрать голову. – Ты хочешь убить своего отца сам, малыш? Или предоставишь это мне? Тоджи задумывается. Даже если вопрос казался закономерным, это не делало ничего проще. Его отец – единственный, кто остался у него. Тот, кто должен был быть самым близким. И это неожиданно оказывается сложным. Почему-то. Сукуна замечает. Внутреннее смятение Тоджи ощутимо, оно искрится с тихим треском. Он жаждет прикоснуться к его невинной душе. – У меня есть ещё один вариант, – он жестом подзывает Тоджи к себе, и тот безропотно поднимается, ведомый одновременно и выработанной привычкой подчиняться, и искренним желанием подчиниться именно Сукуне пополам. – Я начну, а ты продолжишь. Он сжимает его плечо – худое, слегка сгорбленное – и успокаивающе добавляет, когда Тоджи все ещё дрожит под ним: – Если захочешь, конечно.

_

В следующий раз Тоджи приходит в себя только тогда, когда его отец, хватаясь за горло и задыхаясь, шипит сквозь стиснутые зубы: – Ты должен был сдохнуть в утробе этой суки, – кровь пенится, с бульканьем вырываясь из рта, стекает по подбородку. Он уже слышал подобное раньше. Эти слова не должны иметь никакого эффекта. Однако, когда отец произносит те же слова даже перед лицом смерти, Тоджи неожиданно больно. Жестокая искренность сказанного обрушивается на него с силой, которой он не ощущал даже в первый раз. Скромная надежда, медленно тлевшая в нем столько лет, гаснет. Теперь нет никаких сомнений – отец всегда имел в виду именно то, что говорил. Оцепенение, охватившее Тоджи, прерывается лающим смешком за спиной. Глаза отца расширяются, рот раскрывается в немом крике: часть языка вываливается и падает. Крови становится больше, но Тоджи не слышит больше ни слова. Только шорох ткани позади, когда Сукуна, слабо улыбаясь, прячет ладони в рукавах и, развернувшись, чтобы уйти, кивает. – Пойдём. Это ничтожество скончается раньше, чем мы выйдем отсюда. Тоджи не знает, почему никто не сбежался на шум в этот раз, когда он раздается из покоев одного из старейшин клана. Он думает, что это связано с магией. Хотя его никогда не подпускали к этому. Он замирает, когда вспоминает о другом человеке, и нерешительно переминается с ноги на ногу. ‘прежде чем уйти…’ Сукуна оборачивается, его глаза сужаются. Он молча ожидает продолжения. ‘я бы хотел проститься кое с кем…’ Спустя мгновение, встретившись взглядом с мужчиной, добавляет: ‘пожалуйста.’ Мужчина удивлённо приподнимает бровь, оценивает, изучает, но в конце концов соглашается и отходит в сторону, пропуская Тоджи вперед. – Веди.

_

Они оба оказываются перед покоями единственного человека в этом доме, который по все еще непонятным для Тоджи причинам проявлял к нему доброту. Седзи раздвигаются с характерным бумажным шелестом, и Тоджи наконец вспоминает, что все это время был не один – Сукуна, шедший позади, молча сопровождавший его на всем пути, проскальзывает следом за ним. Тоджи старается быть как можно тише, когда опускается на колени перед футоном. Его рука невольно тянется вперёд, желая прикоснуться – но замирает на полпути. Он недостаточно чист, чтобы касаться чего-то столь совершенного. Рука бессильно падает, он старается игнорировать то, как сердце сковывает тоска. Какое-то время он просто наблюдает за спящим. Детское лицо безмятежно и расслабленно – не изуродовано сломанной психикой. На нём ещё нет печати того, что сделают из него Зенины. Тоджи точно знают, что сделают. Потому что наследник, будущий глава клана никогда и ни за что не избежит этого. Грудь медленно вздымается и опускается под толстым одеялом. И эта картина на фоне всего, что произошло в поместье этой ночью, кажется чем-то вымышленным и нереальным. Тоджи хотел бы остаться здесь навсегда – рядом с ним, в этом мгновении, – но он бросает мимолетный взгляд на Сукуну и понимает: времени у него всё меньше. Тот не торопит, терпеливо наблюдая из тени, но время непредвзято, оно продолжает течь, приближая утро. Поэтому он пишет короткую записку и все же решается прикоснуться к чужому плечу через ткань. Наоя сонно мычит, открывает глаза и моргает, беспомощно щурясь в темноте. При виде Тоджи, всего в крови и в чём-то ещё – о чём Тоджи никогда не хотел бы ему рассказывать, – Наоя полностью просыпается и открывает рот. Реакция Тоджи моментальная – он зажимает его рот ладонью, мысленно извиняясь перед младшим братом, и тихо умоляет не кричать. Любой звук затихает в тёплой ладони, сердце Наои безумно стучит, его глаза широко распахнуты, взгляд шарит по Тоджи. Но затем он слегка кивает, принимая свое новое положение. Тоджи отнимает руку от лица и протягивает клочок бумаги. Наоя садится и тихо читает – ничто в нём не выдаёт, что он видит Сукуну, хотя он, конечно, чувствует, как сгущается воздух от чужой энергии. Его глаза лихорадочно скользят по неровным строчкам, блестя в темноте, пока он не поднимает взгляд к Тоджи – взгляд полный неверия – и вцепляется в его рукав. – Ты уходишь? – тихо, сдавленно шепчет Наоя. Тоджи нехотя кивает – он никогда не видел Наою более отчаянным. И он никогда не хотел и не хотел бы быть тому причиной. – Пожалуйста, не уходи! – он сжимает ткань сильнее и тянется к нему, его голос дрожит. – Я... Мы что-нибудь придумаем! Пожалуйста! Тоджи-кун, тебя никто не тронет, я обещаю! Я скажу отцу, я попрошу его... Сердце Тоджи готово разорваться от боли. Наоя был тем, кто удерживал его от того, чтобы просто опустить руки и последовать за матерью. То, как Наоя тайком прибегал к нему и рассказывал что-то о своих занятий или жизни – болтал, даже если Тоджи не мог ответить, довольствуясь лишь кивками и редкими, почти незаметными улыбками. То, как он шутил, пытаясь развеселить, и искренне радовался, когда слышал тихие, фыркающие смешки Тоджи. То, как он приносил в карманах сладости со своего стола, краснея и бормоча: «Я хотел принести больше...». То, как он брал что-то из аптечки, чтобы неуклюже помочь обработать раны. Тоджи забирает записку обратно, дописывает, что обязательно вернётся, чтобы повидаться с ним, когда сможет. Это не совсем ложь – он не знает, будет ли у него такая возможность. Но если нет... Тогда Тоджи остаётся надеяться, что Наоя просто забудет о нём со временем. Он возвращает записку. Самым чистым пальцем осторожно вытирает слёзы с по-детски пухлой щеки Наои – это не просьба, а безмолвная мольба: "Не плачь..." Он раскрывает ладонь Наои, вкладывает в неё танто, возвращая клинок прежнему владельцу. Наоя никогда не говорил об этом, но Тоджи знает: Наобито был зол из-за "потери" сыном оружия. Получив короткий кивок, Тоджи улыбается одними уголками губ. Тихое извинение. И тихая, но безумно громкая и искренняя благодарность. Он не знает, сможет ли когда-нибудь снова увидеть этого мальчика. Но он надеется. Впервые в жизни ощущает такую жгучую, всепоглощающую надежду.

_

Почти обретённая свобода и затаившаяся надежда согревают, пока Сукуна ведёт его за собой, мягко сжимая его ладонь в своей. Он не знает, будет ли у него будущее. Но сейчас – он наконец дышит. Наконец слышит, как его сердце бьётся. По-настоящему. Неважно, что ждёт впереди – жизнь или смерть.

_

– Ты хорошо справился, Тоджи. Сукуна склоняется над ним, держа в руке всё ещё тревожно пульсирующее, но постепенно остывающее сердце. Это не имеет значения. Тоджи счастлив. Он умеет быть благодарным.