Actum, ajunt, ne agas

«Ты могла бы усмирить гордыню и хотя бы поговорить со мной.» Эва вздохнула, смахивая новое сообщение с экрана телефона, и с силой нажала на кнопку выключения. Раздавить хотелось. Разбить об его до ужаса красивое лицо. Такое притягательное, что смотреть страшно: засмотришься и тут же простишь ненароком. Оперевшись предплечьями о перила балкона, Эва всё же открывает переписку и, чувствуя, будто кто-то наступил ей на горло, печатает в ответ: «Знаешь, Аш, обычно на твоём месте парни оправдываются и клянутся в вечной любви. Потому что им стыдно. А тебе – нет.» Отправив, сразу жалеет. Нужно было игнорировать. Он же опять решит, что она жить без него не может. А ей всего-то дышать в тягость. Она нервно стучит пальцами по перилам. Решившись, добавляет: «Мог бы хоть сделать вид, что сожалеешь. Сказать, что это был первый и последний раз, или, не знаю, что тогда ты просто напился до беспамятства и не ведал, что трахаешь не свою девушку.» С ответом Аш на этот раз не медлил: «Не привык тебе лгать, дорогая.» Эва сипло рассмеялась, раздирая стёртые криками и воплями голосовые связки. Вообще-то было не смешно, и ей хотелось ещё пореветь, но она уже всё выплакала. Девушка посмотрела на ночной город с высоты девятого этажа. И как-то так тошно стало. Хоть прямо сейчас бери и перелазь через перила, чтобы спрыгнуть. Чтобы перестать чувствовать. Перестать хотеть вернуться. Хотеть простить. Эва сжала телефон. Она обязательно удалит его контакт. Просто не сегодня. Позволит разрушать себя и дальше ещё один месяц – что может случится? Хуже ведь точно не будет, правда? Но хуже было. Она разблокировала телефон и в сотый раз перечитала его сообщение. «Дорогая»... Да какая ещё, к чёрту, дорогая? Она ведь для него не дороже грязи под ногтями. Не дороже той шлюхи, которую он имел, пока Эва в больнице руку по лоскутам зашивала. На осколки упала. Ужин ему пыталась приготовить. Никогда не умела, ради него училась. Порадовать хотела. Бутылку вина разбила – споткнулась, пока в гостиную несла. Красное полусладкое тогда с её кровью смешалось. Ей кажется, Ашу бы так даже больше понравилось. Но он выбрал выпить в баре и изменить ей. Сам сознался. Сказал, глядя прямо ей в глаза. Аш всегда был с ней очень честным. Эва отдёрнула себя. Хватит. Успокойся. Твоя истерика не поможет. Не вернёт тебе его прежнего. Его верного... Она испытала рвотный позыв – в очередной раз. Снова открыла переписку. Снова ответила ему, но впервые то, что говорил ей здравый рассудок. «Не зови меня так.» Стало легче. Ненадолго.

***

Эве было плохо без Аша. Без его тепла. Без сильных рук, обнимающих её по ночам, без его ласкового шёпота над ухом... Но с ним теперь тоже будет плохо. Эва понимала и, стиснув зубы, терпела. Шесть недель терпела. А потом, почувствовав, что эта боль становится невыносимой и нужны вспомогательные средства забвения, пошла в бар. В тот самый, где любил сидеть он. Сев за стойку, усмехнулась, давясь желчной злостью на саму себя. Совсем отчаялась? Тебе так нравится эта боль? Она заказала бокал вина. Красного полусладкого – которое они с Ашем так и не выпили. Сделала глоток и увидела, как в напиток неторопливо беззвучно капают слёзы. И откуда только они взялись? Эва поняла, что дура и поступила по-дурацки, придя в этот чёртов бар, когда на высокий стул рядом опустился человек с запахом, от которого хочется сдохнуть. Тепло, пряность, ром, сладость. Она заставила себя не дышать чаще и глубже. Боги, лишите её обоняния. Или она повесится к чертям собачьим. Аш не говорил с ней, пока не принесли его заказ – стакан виски. Без льда. Эва поморщилась, ненавидя то, что знает наизусть все его предпочтения. Покосилась на него, казалось, безразлично. Аш неспешно пил жидкий янтарь, глядя в пустоту перед собой, и не выглядел так, будто тосковал. Ему было всё равно, вернётся ли Эва. Вероятно, уже очень давно. Она там не нужна. Ей следовало очнуться, следовало уйти. Да, она так и сделает. — Когда швы снимаешь? Эва уже упёрлась руками в столешницу, чтобы встать из-за барной стойки. Вопрос – хрипловатый, ровный, спокойный – выбил из лёгких воздух, заставил остаться сидеть. Вновь слышать этот голос оказалось ещё хуже, чем вспоминать его перед сном. Теперь Эва опасалась смотреть на мужчину, боясь, что он посмотрит на неё тем взглядом, каким, ей думалось, больше ни на кого не смотрел. Нежным и спокойным. Этот его взгляд привязывал её. Убивал её. Опустив глаза на гладкое тёмное дерево, Эва сглотнула, но тяжёлый ком так и остался поперёк горла. Облизав губы, попыталась ответить: — Уже... Их уже сняли. Н-недели три назад. Аш задумчиво хмыкнул, уставившись на правый рукав её толстовки, скрывавший изувеченную кожу. Эва ощутимо вздрогнула, когда он медленно обвил её руками и осторожно закатал рукав, оголив испещрённое шрамами предплечье. Аш мягко провёл пальцами по каждой бело-розовой полосе. Девушку затрясло. — Болят? — спросил он тихо, не отводя взгляд от еле-еле заживших ран. Перестань так на них смотреть, а то они снова откроются. Она ощутила, как по щекам бегут целые ручьи. Губы предательски задрожали, и Эва смогла лишь едва слышно прошептать: — Нет. Аш утёр её слёзы теми же пальцами, которыми касался другой женщины, но Эва почему-то больше не могла об этом думать. Она была почти согласна забыть. Она бы согласилась на что угодно, лишь бы унять эту ноющую боль. Хотя бы на время. Хоть на сколько-нибудь. Погладив девушку по щеке тыльной стороной ладони, Аш наклонился и поцеловал её в висок. Эва ощутила, как в ответ на это её бросило в холодный пот и лихорадочный жар. Она определённо была больна. Аш почти прижался губами к её уху, шепча: — Пойдём домой, дорогая. Эва прикрыла глаза, чувствуя облегчение и горечь. Конечно, она пойдёт. Конечно, она повернётся к нему и обнимет за шею крепко-крепко, лишь теперь осознавая, как сильно ей его не хватало. Конечно, Аш снова ранит её. Так сильно, что скулить захочется. Конечно, Эва не простит. Но, как всегда, вернётся.