Моя тихоня

После совещания я почти выбегаю из кабинета. Пальцы дрожат. Челюсть сжата. Я направляюсь в туалет — быстро, не оборачиваясь, стараясь не встретиться ни с чьими взглядами. Плевать. Пусть думают, что хотят. Дверь захлопывается за мной с глухим щелчком. Тихо. Белый кафель. Монотонный гул вентиляции. Я опираюсь руками о край раковины и медленно поднимаю взгляд в зеркало. В отражении — усталость, гнев… и что-то ещё. Слепящая смесь. Я выгляжу спокойно, даже холодно — как и училась. Но внутри всё ноет, гудит, горит. Я включаю воду и опускаю ладони под тонкую, почти ледяную струю. Потом плескаю себе в лицо. Однажды, кажется, читала: если хочется закричать — умойся холодной водой. Это сбивает сигнал тревоги в мозгу. Ха. Не сработало. Я выдыхаю. Глубоко. Медленно. Стиснув зубы. Почему только ко мне у неё столько претензий? Почему она разносит меня на куски за каждую запятую, тогда как другие могут провалить презентацию — и им ничего? И это не первый месяц. Не первый раз. Я одна из лучших. Я знаю это. Все знают. Кроме неё. Нет — она знает. Просто... будто специально ищет. Будто ей нужно видеть, как я ломаюсь. Я поджимаю губы и смотрю в зеркало. А там — в моих глазах — злость. Обида. И... что-то, что я не хочу признавать. Внезапно — щелчок ручки. Дверь туалета скрипит и открывается. Я оборачиваюсь — и всё внутри резко сжимается. Кристина Владимировна. Моя начальница. Она входит медленно, но уверенно, словно не просто зашла — а оценивает территорию. Взгляд — уставший, почти равнодушный, но я знаю: за этой маской всегда что-то скрывается. Может быть раздражение. Может — холодный расчёт. Или что-то, чего я пока не научилась читать. Её длинные светлые волосы сегодня собраны в аккуратный пучок, но несколько прядей всё же выбились и касаются скул. Странно, но именно это делает её не такой... недосягаемой. Почти живой. На ней — безупречный чёрный костюм. Приталенный жакет подчёркивает тонкую талию, под ним — светлая шёлковая блузка с чёрным галстуком, завязанным безупречно. Каблуки — лаковые, блестят, и каждый её шаг по кафельному полу звучит, как щелчок кнута. Она даже не смотрит на меня. Проходит мимо — будто меня нет, будто я прозрачна. Становится у соседней раковины. Медленно закатывает рукава. Поворачивает кран. Холодная вода с тихим шипением падает на её ладони. Она набирает горсть и плескает в лицо. Её движения — отточенные, почти театральные. Даже умывается — как будто сдерживает что-то под кожей. Несколько капель воды скатываются по её шее. Я замечаю это — слишком внимательно. Слишком жадно. Я не должна так смотреть. Но уже смотрю. Она ловит моё отражение в зеркале. Мельком. На долю секунды. Но этого достаточно, чтобы моё сердце пропустило удар. Она вытирает руки платком, плавно, даже изящно. Затем вдруг... поворачивается ко мне. Медленно. Намеренно. Идёт. Каждый шаг — как удар по нервной системе. Каблуки стучат по плитке, а я — не двигаюсь. Не могу. Она останавливается слишком близко. Настолько, что чувствую аромат её духов — терпкий, с намёком на свежесть цитруса и чего-то тяжёлого, дорогого. Я застываю. Горло пересохло. Пытаюсь отвести взгляд, но она говорит. Тихо. С холодом, как шёлком, обёрнутым вокруг лезвия. — Как же ты меня бесишь. Голос — почти ласковый. Почти нежный. Но он режет. — Всё делаешь правильно. Всё идеально. Тише воды. Никогда не споришь. Она делает паузу. — И всё равно бесишь. Я чувствую, как по спине пробегает дрожь. Не от страха. От чего-то другого. Более глубокого. Как будто она видит во мне нечто, что я сама стараюсь не замечать. Она тянет руку. Пальцы касаются моего подбородка. Осторожно. Нежно даже, но с неумолимой силой. Поворачивает моё лицо к себе — так, как будто я предмет, которому нужно правильно задать угол. Её пальцы холодные, как лёд. Я встречаюсь с ней взглядом. Голубые глаза. Лёд и сталь. В них — изучение. Интерес. Власть. И что-то... искрящееся. — Ты не врёшь. Не играешь. Просто смотришь на меня своими глазами, будто ждёшь... чего-то. Её голос глухой, ниже обычного. — Знаешь, как это бесит? Я не отвечаю. Я и не могу. Слова застряли где-то глубоко, под языком. Она наклоняется ближе. Совсем близко. И её губы касаются моих. Поцелуй — не страстный. Не спешный. Он — пробный. Взвешенный. Словно она тестирует реакцию. Словно я — не человек, а кнопка, которую она нажимает впервые. Я чувствую, как краснею. Щёки вспыхивают жаром. Губы дрожат. Но я не отстраняюсь. Она смотрит на меня. Прямо. Глубоко. Я будто теряюсь в этом взгляде. Потом — медленно, почти лениво — она проводит кончиком языка по моим губам. Сухо. Осторожно. Почти дразняще. И я... приоткрываю рот. Сама. Не потому что должна. А потому что не могу не поддаться. Её глаза на мгновение расширяются — легкое удивление пробегает по холодному взгляду, как будто она не ожидала такой реакции. Но это длится всего секунду. Потом на губах появляется тонкая, едва заметная ухмылка — играющая, уверенная, чуть дерзкая. Она наклоняется ещё ближе и мягко проникает своим языком в мой рот. Боже. Это что-то новое, непривычное и в то же время захватывающее. Сначала её язык нежно скользит по внутренней стороне моих губ — ласкает, словно изучает каждую трещинку, каждый изгиб. Я невольно закрываю глаза, погружаясь в этот мягкий огонь. Затем поцелуй становится глубже, страстнее — её язык настойчиво исследует меня, словно пытаясь узнать все тайны, спрятанные за моим молчанием. Каждое движение — уверенное и властное, и я чувствую, как внутри что-то растёт и расплавляется. Моё тело невольно откликается — сердце начинает бешено биться, дыхание сбивается, а щеки пылают от смеси смущения и желания. Она отстраняется. Тихо, почти не касаясь воздуха. На её губах всё та же легкая усмешка — довольная, как у охотницы, что подманила робкого зверя. — Не думала, что ты поддашься, — говорит она с мягкой насмешкой, глядя на меня с высока. Голос ленивый, чуть хрипловатый после поцелуя. Но в нём — удовлетворение. И что-то опасное. Я отворачиваюсь, пытаясь отдышаться. Чувствую, как щеки пылают — будто меня кто-то застал за чем-то постыдным. Пальцы сжимаются в кулаки. Что я только что сделала?.. Почему я не оттолкнула?.. — Ну-ну... не надо стесняться. Голос у неё звучит тише, но ближе. — Ты ж сама открыла рот. Это ведь не я тебя заставила, верно? Я стискиваю губы, но ничего не отвечаю. Просто смотрю в сторону. И тогда она снова тянется ко мне. Пальцы обхватывают мой подбородок. Тепло её кожи — чуть прохладное, но уверенное, твёрдое. Она заставляет меня повернуть голову к себе, взгляд в взгляд. — Я не люблю, когда кто-то прячет своё смущение, — тихо говорит она, но в её голосе нет доброты. Скорее — раздражённое удовольствие. — Ты ведь хочешь, чтобы я видела, как ты краснеешь. Разве не так? Она чуть наклоняет голову. — Ты ведь не от стыда покраснела. Ты горишь, и хочешь, чтобы я это заметила. Молчи, но чувствуй — так ты работаешь, да? Я снова не отвечаю, и она смеётся тихо. Почти ласково. — Вот ты какая, значит. Снаружи — молчаливая, идеальная. А внутри — трепещешь, как струна. Пауза. — И всё для меня. Какая прелесть. Она наклоняется ближе. Я чувствую её дыхание у себя на шее. Оно горячее, глубокое, будто затянутое. — Хочешь, чтобы я поиграла с тобой? Прямо здесь, в этом стерильном туалете, где тебя может кто угодно услышать? Она шепчет прямо в кожу. И вдруг — её язык касается моей шеи. Осторожно. Влажно. Словно она помечает меня. Я вскидываю плечи, вздрагивая, но она прижимает меня ближе. — Расслабься, тихоня. Сейчас ты принадлежишь мне. Её язык слишком горячий. Слишком влажный, слишком живой. Каждое его движение — словно обжигает, оставляя за собой не просто след, а вспышку. Она проводит им по моей шее медленно, лениво, с явным наслаждением. Я вздрагиваю. Не в силах сдержать. А она... смотрит на меня. С усмешкой. С этой своей невозмутимой, хищной ухмылкой, будто уже знает, как я отреагирую, и только играет. — Нравится, да? — не спрашивает. Утверждает. Голос хрипловатый, ниже обычного. — Конечно, нравится. У тебя всё на лице написано. Такая открытая, такая... наивная. Я не успеваю ничего ответить — да и что я могла бы сказать, когда сердце грохочет так громко, что, кажется, слышно на весь туалет? Кристина слегка наклоняется и вдруг осторожно прикусывает кожу под ухом. Не сильно — но достаточно, чтобы тепло вспыхнуло по телу. Слишком резко. Слишком остро. Из моих губ вырывается тихий, неосторожный стон. Почти жалобный. Она отстраняется всего на несколько сантиметров и смеётся — низко, тихо, почти с лаской, но в этом смехе чувствуется триумф. — Ух ты. Стонешь от таких простых прикосновений? Её пальцы медленно скользят по моей щеке, по подбородку, вниз — к шее. — Что же будет дальше, а? Когда я начну трогать тебя по-настоящему? Я чувствую, как ноги подкашиваются, и мне приходится опереться о раковину за спиной. Кристина замечает это. Конечно замечает. Она чуть склоняет голову, изучая меня, как хрупкую скрипку, которую она только начала настраивать. — Такая тихая, такая скромная. Но твое тело... оно меня предаёт. Пальцы медленно скользят по ключице, по краю рубашки. — Оно говорит со мной громче, чем ты когда-либо осмелишься. Я ловлю её взгляд. И в нём — не просто игра. В нём что-то тёплое, манипулятивное, захватывающее. Как прикосновение к пламени. — Скажи мне — ты когда-нибудь хотела, чтобы тебя взяли вот так, молча, быстро, на грани? Она подаётся ближе, шепчет мне в ухо: — Чтобы ты не могла думать. Только чувствовать. Только слушаться. Только стонать. — Х...хотела, — шепчу я. Голос дрожит. Слово едва срывается с губ, словно я не могу заставить себя произнести его до конца. Стыдливое. Слабое. Почти не слышное. Я заикаюсь — и не потому, что боюсь. А потому что она смотрит на меня так, как никто никогда не смотрел. Будто я открылась перед ней полностью — и теперь уже не могу спрятаться. Кристина замирает на мгновение. Её глаза прищуриваются. В уголках губ — ухмылка, но иная. Не просто холодная. В ней появляется что-то... тёплое. Нет — властно-нежное. Как у той, кто знает, что победила, и теперь может быть щедрой. — Вот как. Хотела, значит. Голос ниже. Почти рычит. — А я думала — ты никогда не осмелишься это сказать. Даже самой себе. Она делает полшага вперёд. Теперь между нами почти нет воздуха. Её руки опускаются к моей талии. Тёплые. Осторожные. Уверенные. Пальцы ложатся на ткань моей рубашки — нежно, но с обещанием силы. — Ты понятия не имеешь, как ты выглядишь сейчас. Она наклоняется ближе, шепчет прямо в ухо: — С красными щёчками, дыханием, сбившимся от одного только слова. Ты ведь не думала, что я остановлюсь, да? Я не отвечаю. Не могу. Кристина гладит меня по боку, её руки медленно сдвигаются к пояснице. Она смотрит на меня с тем самым особым выражением — как будто читает мысли. И каждый мой взгляд, каждый вдох — уже принадлежит ей. — Тогда... — шепчет она, голос почти хриплый. — Я возьму тебя. Прямо здесь. Пауза. И с лёгким рычанием, почти угрожающим: — Тихо. Глубоко. Без разрешения. Только потому что ты сама захотела. И прежде чем я успеваю хоть что-то осмыслить — она целует меня. На этот раз — по-настоящему. Страстно. Глубоко. Взрыв. Пламя. Захват. Её губы движутся настойчиво, жадно, язык прорывается внутрь — не спрашивая, не прося. Она будто хочет оставить на мне метки. Напомнить, кому я принадлежу — даже если я ещё не до конца это поняла. Одна её рука крепко обвивает мою талию, прижимая к себе, а вторая скользит вверх — к вороту рубашки. Пальцы тянутся к пуговицам. — Я хочу, чтобы ты запомнила каждую секунду, — шепчет она между поцелуями. — Чтобы потом дрожала при одной мысли обо мне. Чтобы это место — этот туалет — всегда напоминал тебе, как ты впервые отдалась не разумом... а телом. Её пальцы касаются моей кожи. Я захватываю ртом воздух, потому что сердце вот-вот вырвется наружу. И всё, что я могу — это держаться за край её пиджака и не упасть, не раствориться, не исчезнуть под этим напором. Я осторожно отстраняюсь от её поцелуя. Губы горят, дыхание сбито, сердце стучит как бешеное. Кристина поднимает бровь, слегка наклоняет голову — хищная грация в каждом движении. На её лице всё та же ухмылка, только теперь в ней — почти снисхождение. — Что такое? Передумала уже? — говорит она медленно, чуть приглушённо, но в голосе сквозит вызов. — Или решила поиграть в "не могу, не здесь"? Я вдыхаю, едва справляясь со сдавленным голосом. — Дверь... кто-то может зайти, — выдыхаю хрипло, стараясь не смотреть ей в глаза. Слишком страшно. Слишком... возбуждающе. Она тихо усмехается, чуть наклоняя голову. Глаза сверкают, как у хищницы, что заранее предусмотрела всё. — Не сможет. Пауза. — Я закрыла первую дверь на ключ, когда вошла. Я поражённо смотрю на неё. Она уже знала, что всё так пойдёт? — Слишком предсказуемая ты, моя тихоня, — добавляет она и тянет меня за талию обратно к себе. — Стоило мне чуть прижаться — и ты уже сгорела. Она вновь целует меня. Сначала медленно — томно, дразняще, словно хочет напомнить, кто здесь ведёт. Но вскоре поцелуй становится глубже, смелее, впиваясь в губы, покоряя их. Пальцы её продолжают медленно расстёгивать мою рубашку. Одна пуговица. Вторая. Третья... Каждое прикосновение её пальцев к моей коже вызывает мурашки, а лёгкий шелест ткани звучит оглушительно в тишине кафельного пространства. Она отрывается от моих губ, лишь на секунду задерживая взгляд. — Ты слышишь, как ты дышишь? — шепчет она. — Ты уже мокрая, я же чувствую. А ведь я только прикасалась. Я опускаю взгляд, не в силах выдержать накала, и в этот момент она наклоняется к моей шее. Её губы вновь касаются кожи. На этот раз — медленно, с подчёркнутой нежностью. Затем — чуть ниже. Она целует изгиб шеи. Её дыхание — горячее, влажное, дразнящее. — Твоя кожа такая чувствительная... Кажется, я могла бы свести тебя с ума, не раздевая. Она опускается ещё ниже. Ключица. Её губы жадно приникают к ней. Сначала просто касаются, потом — посасывают, оставляя влажный след. Я прикусываю губу, чтобы не издать звук. Напрасно. — Не молчи, — шепчет она, едва отрываясь от кожи. — Я хочу слышать всё, что ты чувствуешь. Каждый твой вдох, каждый стон. Не прячь от меня это. Не смей. Её руки скользят по моим бокам, обвивают талию. Одна из них осторожно касается лифа под рубашкой, не спеша, почти лениво, но с железной решимостью. — Ты ведь хочешь, чтобы я дошла до конца, да? — голос хриплый, глухой. — Хочешь, чтобы я показала тебе, что такое быть моей. Здесь. Сейчас. На холодном кафеле. И с этими словами она начинает медленно стягивать с меня рубашку. — Хочу, — выдыхаю я, почти беззвучно, почти стыдясь. Но это слово — откровеннее, чем всё, что я когда-либо осмеливалась сказать. Кристина улыбается. Не холодно. Уже не просто с насмешкой — а с хищным, томным удовольствием, в котором чувствуется азарт. — Тогда не смей прятать свои чудесные звуки, — шепчет она, голос хрипловатый, и в нём — лёгкий, властный рык. — Ты будешь стонать, тихоня. Я добьюсь этого. Снова. И снова. Пока ты не запомнишь вкус собственного дыхания. Её пальцы поддевают рубашку, окончательно стягивая ткань с моих плеч. Она делает это неторопливо, с предельной точностью, словно разворачивает подарок. Одежда соскальзывает вниз, а затем она аккуратно складывает её и кладёт на раковину рядом. Почти бережно. Я стою перед ней в лифчике и юбке, дрожа не от холода, а от самого её взгляда. Он — как прожектор: сканирующий, пронзающий, пожирающий. Кристина отходит на полшага, чтобы осмотреть меня. Скрещивает руки на груди, будто оценивает произведение искусства. — Хм… — тихо тянет она. — Я так и знала. Без этой рубашки ты гораздо лучше. А вот без этой юбки... Её взгляд скользит вниз, и я чувствую, как сжимаются внутренности. — Ты будешь выглядеть просто великолепно. Сексуально. Уязвимо. Моей. Пауза. — А без бюстгальтера… Её глаза сверкают. — Это будет просто шедевр. Я с ума сойду от тебя, милая. Я почти не дышу. Она подходит ко мне — медленно, как пантера, играющая с добычей. Тянет за талию, прижимая к себе. — Слышишь, как бьётся твоё сердце? — шепчет она, скользя губами по моей щеке, к уху. — Как твоя кожа просит моих прикосновений? Её рука медленно, уверенно опускается вдоль моей спины — вниз, к линии юбки. Пальцы слегка скользят по краю ткани, и я невольно затаиваю дыхание. — Ты — прекрасная. Хрупкая снаружи, но внутри... Ты горишь. Я это чувствую. И мне этого мало. — Я хочу сорвать с тебя остатки этой маски. Чтобы ты стонала не по моей воле, а потому что не можешь молчать. Понимаешь? Её ладони теперь обхватывают мои бёдра, и она чуть наклоняется, снова целуя мою шею — на этот раз с жадностью, с жаром. — Я сделаю тебя своей. Прямо здесь. Прямо сейчас. На этих холодных стенах ты будешь таять. Я осторожно поднимаю руки. Они немного дрожат — не от страха, скорее от внутреннего напряжения, предвкушения. Медленно, сдержанно, я касаюсь её пиджака и начинаю аккуратно тянуть ткань с её плеч. Она не мешает. Не говорит «нет». Просто смотрит на меня — внимательно, изучающе. И на её губах появляется полуулыбка, игривая, уверенная. — У тебя, гляжу, уверенность появилась, моя тихоня? — тянет она с лёгким прищуром. — Решила меня раздеть? Отважная ты моя. А я думала, ты и дальше будешь стоять, как зайчонок под дождём. Я отвожу взгляд, прячу улыбку — слишком растерянную, слишком живую. Но всё равно не останавливаюсь. Пиджак соскальзывает с её плеч. Под ним — тонкая белая блузка, облегающая, подчёркивающая каждый изгиб. Галстук всё ещё аккуратно завязан у горла. Прежде чем я решаюсь на следующее движение, её руки вдруг скользят мне под юбку. Я замираю — неожиданно, резко. Она без стеснения сжимает мои ягодицы. Сильно. Жадно. Медленно. Я вздрагиваю всем телом и выдыхаю — коротко, сдавленно. — Упругие, — произносит она с довольной, одобрительной хрипотцой. — Хорошая у тебя попка. Такая... идеальная, чтобы прижимать к себе. И наказывать, если будешь слишком упрямой. Я сжимаю пальцы на её пиджаке, почти от растерянности. И всё же спрашиваю: — М... можно?.. — голос срывается, дрожит. Я отпускаю пиджак наполовину, почти боясь её реакции. Кристина задерживает на мне взгляд. Он медленный, пронизывающий — из тех, от которых всё внутри выворачивается. Но в нём нет злости. Только... тонкая, нарастающая игра. Она будто обдумывает. Затем — с театральной, почти показной грацией — медленно отнимает от моего тела руки. Отходит на полшага, как будто приглашает: давай, действуй. — Хорошо, милая. Разрешаю, — говорит она мягко, почти насмешливо. — Покажи мне, на что ты способна. Хочешь быть смелой? Так раздевай. Смело. Уверенно. Она склоняет голову. — Но если твои пальцы начнут дрожать, я остановлю тебя. И тогда уже я буду снимать с себя всё — но тебе это будет стоить... покрасневших коленей. Я задерживаю дыхание. Она снова усмехается. — Смотрю, ты уже представляешь, как это будет. Хорошо. Я люблю, когда ты боишься и хочешь одновременно. Это — идеальная смесь. Сначала я осторожно, почти с трепетом, кладу её пиджак на раковину. Сглаживаю ткань, словно прикасаюсь не к одежде, а к самой Кристине. Это жест уважения. Подчинения. Почти поклон. И она это чувствует. Краем глаза я вижу, как она наблюдает за мной — стоя с лёгкой, ленивой грацией. Голова чуть наклонена вбок, руки скрещены на груди. Глаза сверкают — не просто с возбужделением, а с глубоким, цепким интересом. Она читает каждое моё движение, как строки любимой книги. Я вновь тянусь к ней. Пальцы касаются её галстука. Осторожно, почти нежно я начинаю развязывать узел, будто боюсь задеть её дыхание. Он поддаётся не сразу — ткань гладкая, холодная. Я снимаю галстук, аккуратно сворачиваю его и кладу рядом с пиджаком. — Такая аккуратная, — тихо говорит Кристина, и в голосе у неё — смешок. — Ты и меня, похоже, хочешь сложить на полочку. Только ты не забывай, милая... Она делает паузу и подходит чуть ближе, голос опускается почти до шёпота: — …я здесь не для того, чтобы быть аккуратной. Я — для того, чтобы ты распалась. По швам. Я сглатываю. И всё же тянусь к пуговицам её белой блузки. Пальцы немного дрожат, но я стараюсь быть аккуратной. Одна пуговица. Пауза. Вторая. Каждое расстёгивание звучит в воздухе, как крошечный выстрел. Кристина смотрит на меня сверху вниз, чуть подавшись вперёд. — Ох, как медленно, — говорит она, уже почти мурлыча. — Ты боишься испортить ткань, или это такой способ свести меня с ума? Потому что, если второе — ты на верном пути. Я невольно улыбаюсь уголками губ, не поднимая глаз. Третья пуговица, четвёртая… Под рубашкой — гладкая, бледная кожа и чёрный кружевной лифчик. Я задерживаю дыхание, не в силах отвести взгляда. Кристина замечает. Конечно замечает. — Нравится? — шепчет она, подходя ещё ближе. — Так смотрят только влюблённые. Или подчинённые. И ты, кажется, и то и другое. Она наклоняется к моему уху. — Заканчивай с блузкой, тихоня. А потом я дам тебе минуту. Всего одну. Чтобы потрогать. Чтобы запомнить. А потом… снова я. И вот, наконец, я снимаю с неё блузку. Пальцы ещё слегка дрожат, но я уже не боюсь. Почти не боюсь. Ткань тёплая от её тела, и, складывая её рядом с пиджаком и галстуком, я ловлю себя на мысли: Я хочу запомнить это — момент, в котором я перестала бояться её прикосновений. Мои руки тянутся к застёжке чёрного кружевного бюстгальтера. Кристина не двигается, только смотрит. И улыбается. — Смотрю на тебя… такая серьёзная, такая сосредоточенная. Как будто снимаешь броню с королевы. Пауза. — Но ты даже не представляешь, кого сейчас выпускаешь наружу. Я расстёгиваю застёжку. Лиф соскальзывает с её плеч. Я складываю его и аккуратно кладу к остальной одежде, как нечто ценное. Она стоит передо мной — полуобнажённая, спокойная, уверенная в себе до невозможности. И всё же… на долю секунды её грудь слегка приподнимается. Она тоже ждёт. Я медленно склоняюсь и мягко прикасаюсь губами к её правому соску. Тепло её кожи, аромат, тонкий вкус — всё захватывает меня. Осторожно начинаю посасывать, а другой рукой — чуть дрожащими пальцами — касаюсь левой груди, ласково играя с ней. — М-м... У тебя всего минута, — шепчет она, прикусив губу. В голосе — усмешка, но и предостережение. — Пользуйся ею с умом, милая. Я не всегда такая щедрая. Я осторожно продолжаю — нежно, с благоговением, в котором чувствуется больше любви, чем страсти. Она вздыхает. Глубоко. Наслаждаясь. — Ммм... какая хорошая девочка, — тихо мурлычет она, кончиками пальцев легко касаясь моей щеки. — Такая тихая, такая покорная. Кто бы мог подумать, что в тебе столько жара. Она улыбается шире. — Ты так стараешься… Скажи, ты хочешь, чтобы я похвалила тебя? Чтобы я взяла тебя на руки и прошептала, какая ты у меня умница? Она наклоняется ближе, чуть грубее сжимая мою талию: — Или хочешь, чтобы я села вот на ту раковину и велела тебе стать на колени? Я чуть замираю, дыхание сбивается. Она чувствует это и шепчет в ухо: — Минуты почти не осталось. Выбирай. Или я выберу за тебя — Второй вариант, — шепчу я, немного отрываясь от её груди, голос дрожит от возбуждения и страха, но… я говорю это. Честно. На лице Кристины расцветает торжествующая, довольная улыбка. Она смотрит на меня, приподняв брови, будто только что услышала лучшее признание в своей жизни. — О! — тянет она с наслаждением. — Ты у нас такая пошлая… — её голос становится чуть ниже, хрипловатее, пропитан возбуждённым весельем. — Мне это нравится. Больше, чем ты можешь себе представить. Она берёт меня за подбородок, чуть приподнимает моё лицо, чтобы видеть глаза. Её пальцы прохладные, но уверенные. Взгляд изучающий, как у хищника перед прыжком. Но во всём этом… тепло. Ей нравится не просто власть. Ей нравлюсь я — в своей хрупкости, в уязвимости, в этой срывающейся храбрости. — Знаешь, что делает тебя ещё привлекательнее? — шепчет она. — Ты говоришь это, краснея. Ты хочешь быть смелой, но боишься. А я… я хочу этот страх сломать. Аккуратно. Медленно. С наслаждением. Она отходит на шаг и грациозно садится на край раковины, скрестив ноги. Её поза — вызывающая. Колени чуть раздвинуты, спина прямая, глаза сверкают. — На колени, тихоня. Покажи мне, как ты воплощаешь свои грязные мысли. Сама попросила — сама и выполняй. Она улыбается лениво, вальяжно. — И не забывай… я всё ещё твоя начальница. Значит, ты должна стараться. Очень. Я медленно опускаюсь на колени. Плитка пола холодная, но я едва её чувствую. Всё внимание сосредоточено на ней. На её взгляде. На её дыхании. На голосе, который звучит словно приказ, обёрнутый в шёлк. Кристина смотрит на меня сверху вниз, как будто всё идёт точно по её сценарию. Она откидывается чуть назад, упираясь ладонями в край раковины, и медленно, с наслаждением облизывает губу. — Вот так, милая… хорошая девочка, — тянет она с ласковой угрозой в голосе. — Сразу видно, что ты умеешь слушаться. Или просто очень-очень хочешь, чтобы я была довольна. Она наклоняется вперёд, её голос становится чуть ниже, интимнее. — Теперь сними с себя этот чёртов бюстгальтер. Он мешает мне любоваться тобой. Я ловлю её взгляд. В нём — не только властность. Там голод. И интерес. И... странное уважение. Слегка дрожащими пальцами я тянусь к застёжке. Она расстёгивается с мягким щелчком, и я аккуратно скольжу лямками вниз по плечам, освобождая грудь. Дышать становится труднее, но я не отвожу взгляда. Кристина медленно выпрямляется. Она не двигается ко мне — нет, наоборот. Даёт мне возможность стоять на коленях, как на алтаре перед божеством. — О, посмотри на себя, — выдыхает она, чуть склонив голову. — Такая послушная. Такая красивая в своей уязвимости. Ты знаешь, что ты сейчас — моя самая любимая игрушка? И знаешь, почему? Потому что ты хочешь не меньше меня. Просто не привыкла это показывать. Но я тебя научу. Она наклоняется, её пальцы едва касаются моего подбородка, приподнимая моё лицо. — Ты ещё не понимаешь, как сильно я тебя хочу, тихоня. Но я это покажу. Каждой частью себя. Каждой каплей терпения. И каждого его лишения. — Теперь сними свою юбку, — шепчет она, голосом, словно струна, натянутая между лаской и командой. — Медленно. Не спеши. Я хочу смотреть. Хочу наслаждаться каждым сантиметром. Я ловлю её взгляд. Он тяжелый, как осязаемый груз. В нём нет торопливости — только жадное, обволакивающее ожидание. Моё дыхание сбивается. Колени подрагивают. Я поднимаю руки к талии. Медленно беру за ткань юбки. Сначала просто держу. Она ждёт. — Да, вот так. Голос Кристины мягче, но ни на секунду не теряет власти. — Твоя нерешительность — такая вкусная. Но я вижу, ты уже готова. Почти. Давай, милая. Дай мне это. Сними её. Только не отворачивайся. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, пока раздеваешься. Я начинаю стягивать юбку вниз. Медленно. Каждое движение ощущается, как обнажение не тела, а мыслей. Когда край ткани проходит по бёдрам, я ловлю, как у неё чуть учащается дыхание. Она замечает, что я это слышу — и улыбается. — Хорошая девочка, — шепчет она, чуть прищурившись. — Ты учишься очень быстро. И слушаешься просто прекрасно. Мне уже нравится тебя дрессировать. Когда юбка наконец оказывается у моих ног, я поднимаю её — обеими руками, осторожно — и кладу к остальной аккуратно сложенной одежде. Ощущаю себя как под лучами прожектора. Почти обнажённая. На коленях. А она — всё так же одета ниже пояса, всё ещё смотрит, не касаясь. Кристина не двигается. Она просто сидит, глядя на меня, как будто проверяет… не мою покорность. А своё терпение. — Знаешь, — тихо говорит она, голос низкий, чуть хриплый, почти ускользающий. — Я могла бы взять тебя прямо сейчас. Могла бы накинуться, сорвать с тебя остатки смущения, заставить стонать и плакать от наслаждения. Но… мне нравится, как ты ждёшь. Как дышишь. Как дрожишь. Так что нет. Не сразу. Я хочу каждую твою реакцию. Каждую каплю трепета. Она проводит пальцем по краю своей губы, как будто сама себя сдерживает. — Ты уже моя, милая. Не забывай. А я люблю играть со своими. Особенно — с теми, кто старается заслужить ещё больше внимания. Она бросает быстрый взгляд на небольшие настенные часы, едва заметно щурится. — Хм... Думаю, нам пора начинать, — выдыхает она, почти ласково. Голос её тёплый, как горячий кофе, но в этой теплоте — стальная нить. Она соскальзывает с раковины, плавно встаёт на пол — словно кошка. Я остаюсь на коленях, затаив дыхание, ощущая, как даже воздух стал плотнее, как будто насыщен напряжением. — Встань, моя тихоня, — произносит она чуть игриво, но в голосе всё равно слышится приказ. Я медленно поднимаюсь, чувствуя, как под её взглядом всё моё тело будто обнажается заново. И сразу — её руки. Она ловко, почти мгновенно, разворачивает меня и прижимает к холодной кафельной стене. Я вздрагиваю — и от холода, и от её резкости. Но не сопротивляюсь. — Какая хорошая девочка, — шепчет она у самого уха, её губы едва касаются моей кожи. — Стоишь, как послушная, дрожишь, как струна. Мне так это нравится. Ты даже не представляешь, насколько. Она медленно проводит ладонью вверх вдоль моего живота, останавливаясь чуть выше сердца. Скользит пальцами по ключицам, потом ниже — но не касается напрямую. Почти, но не совсем. — Ты такая тёплая… а внутри, уверена, уже просто пылаешь, да? Она ухмыляется. — Я даже не начала по-настоящему. А ты уже трепещешь. Это чудесно. Такую ученицу хочется хвалить, мучить и баловать одновременно. Я ощущаю, как её ладонь ложится на мою грудь — не грубо, нет. Напротив, слишком осторожно, слишком бережно, чтобы быть просто похотью. Это — власть. И игра. — Смотри на меня, тихоня, — говорит она тихо, почти с упрёком. — Ты не должна отводить взгляд, когда я дарю тебе своё внимание. Оно — не игрушка. Оно — привилегия. Понимаешь? Я киваю, не в силах говорить. А она… улыбается. Губы едва заметно дрожат от сдержанного желания. Она гладит мой сосок — сначала медленно, будто проверяя, как я отреагирую. Я замираю, дыхание сбивается, и всё тело кажется натянутой струной. Затем она чуть наклоняется, и её тёплое дыхание касается моей кожи. — Такая чувствительная, — шепчет она с усмешкой. — Мне даже не нужно стараться, чтобы ты застонала, да? Её губы мягко касаются моего соска. Она проводит по нему языком — горячо, дразняще, будто в насмешку над моим телом. Я не сдерживаю лёгкий, сбивчивый стон, и чувствую, как у неё учащается дыхание. — Вот так. Именно так, тихоня, — говорит она между поцелуями. — Ты не представляешь, как красиво ты звучишь. Эти твои звуки... я хочу, чтобы они были только моими. Она продолжает, чуть усиливая давление губ, языка — и всё внутри меня будто распадается на мягкие, пульсирующие волны. Я сжимаю пальцы в кулаки, но не двигаюсь. Я боюсь разрушить момент. А она, кажется, чувствует каждую мою дрожь. Затем — её рука. Осторожно, будто невзначай, начинает скользить вниз, к краю ткани. Пальцы цепляют поясок — медленно, без спешки. — Я заберу и это, хорошо? — спрашивает она почти ласково, но в голосе — металл. — Ты ведь хочешь, чтобы я знала тебя всю. Без остатка. Без одежды. Без страха. Я не отвечаю, но не отстраняюсь. И она это понимает. Ткань чуть сползает. Её пальцы уверенные, но бережные. Она словно берёт не просто вещь — а моё разрешение. И, получив его, уже не остановится. — Умница, — шепчет она у самого уха. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя сейчас хочу. Но я не тороплюсь. Я хочу тебя почувствовать — всю. Сначала в голосе. Потом в теле. А потом… где ты совсем моя. Кристина медленно, не отрывая взгляда от моего лица, сдвигает ткань вниз. Я замираю, дыхание словно застревает в горле. Каждое движение её пальцев будто разлито по коже электричеством. Она гладит меня ниже — осторожно, уверенно, как будто знает, куда именно нужно прикоснуться, чтобы сорвать с меня последние остатки самообладания. — Ты уже такая… нежная, — шепчет она мне на ухо, её голос — шелк, затянутый на горле петлёй. — Я лишь слегка дотронулась. А ты уже дрожишь от желания. Моя тихоня... такая искренняя. Такая податливая. Я прижимаюсь ближе, утыкаюсь носом в её волосы. Пахнут чуть терпко, чем-то дорогим и опасным. Она держит меня одной рукой — надёжно, но не жёстко. Будто не даёт упасть. Будто знает: я уже не совсем на ногах. — Позволь мне слушать тебя, — шепчет она. — Я хочу, чтобы ты не молчала. Хочу знать, где тебе хорошо. Хочу слышать, как ты растворяешься. Только для меня. Я не могу ответить. Только дыхание, только стон, вырвавшийся с губ — не громкий, но слишком честный. Кристина замолкает, но её взгляд говорит за неё. В нём — победа. Но и нечто другое. Внимание. Заинтересованность. Даже странная, пугающая... нежность. Та, что приходит не сразу. Та, что путает всё. Она осторожно входит в меня, от чего я вздрагиваю. Она смотрит мне в глаза. Долго. Словно пытается что-то угадать, что-то прочесть, прежде чем решиться. Её прикосновения — замедляются. Как будто мир перестаёт спешить. — Первый раз? — спрашивает она почти беззвучно. Словно не хочет разрушить хрупкость момента. Я не могу говорить. Только тихий, короткий кивок. И сдавленный, едва слышный: — Угу… На секунду она замирает. Её ладонь ложится мне на щёку, пальцы тёплые, почти бережные. — Тогда сегодня… — она склоняется к моему уху, её дыхание касается шеи, — …я буду мягкой. Обещаю. И она сдерживает это обещание. Каждое движение — осторожное, будто она боится сделать больно. Будто обнимает мою боль, мой страх, моё напряжение — и не торопит. Не требует. Только ведёт. Я вжимаюсь в неё сильнее. Слишком многое внутри дрожит, чтобы стоять на ногах. Она держит меня. Не даёт упасть. — Ты такая хрупкая сейчас, — шепчет она, прикасаясь губами к виску. — И такая настоящая. Мне это нравится. Я хочу, чтобы ты помнила — я не просто беру тебя. Я впускаю тебя в себя. Слышишь? Я не могу ответить. Слова исчезли. Осталось только дыхание. И всё более нарастающее ощущение того, что я сгораю. С каждым её движением внутри меня что-то растягивается, звенит, разламывается на ощущениях. — Дыши, тихоня… просто дыши. Я рядом. Ты в безопасности. Её голос — будто якорь. И я держусь за него, пока не чувствую, как всё внутри обрушивается волной. Я зажмуриваюсь, замираю — и в тот миг, когда дыхание сбивается окончательно, из груди вырывается хриплый, неостановимый стон. Она остаётся рядом. Только шепчет: — Умница… умница моя. Такая тёплая, такая открытая. И долго не двигается. Только гладит по спине. Тихо. Почти ласково. А потом — медленно, не торопясь, отстраняется. Идёт к раковине, вымывает руки. Моет их аккуратно, как будто этот момент для неё тоже был важным. Я стою, опершись на стену. Голова кружится, ноги всё ещё ватные. Кристина уже одевается. Спокойно, методично. Я едва нахожу в себе силы спросить — тихо, почти не веря, что осмелилась: — А вы…? Она замирает, поворачивается ко мне и чуть прищуривается. — В следующий раз, — с тёплой, чуть хищной ухмылкой. — Я ведь не могу сразу показать тебе всё. Это только начало, милая. Ты ещё не знаешь, как много удовольствия я могу тебе дать — когда ты будешь к этому готова.