Место встречи лишь в аду

Лунный свет очерчивал тонкий стан французской королевы, коротавшей ночь на пару с бессонницей. Екатерина немигающим взглядом смотрела на единственную горящую свечу, которая пламенем надежды озаряла картину династии на камине. Женщина с трепетом, словно боясь прикоснуться, подошла ближе, вглядываясь в местами неаккуратные мазки художника, изобразившего самых любимых, дольше остальных проживших детей. Мягкое, почти девичье лицо сына Франциска, самодовольная ухмылочка мужа, прищуренные глазки Маргариты... Флорентийка вздохнула от мысли, насколько тяжело смотреть на живых детей, судьба которых была предопределена и обречена на бремя вечных страданий под гнётом холодящей чело короны. Свеча погасла, оставив династию Валуа во мраке, а вдовствующая королева отошла к окну. Кутаясь в халат, она ощущала, что всё сильнее дрожит. Последние остатки самообладания начинали покидать тело и грозили обернуться нервным припадком. Поводов для этого хватало, но сейчас итальянка думала не о народе, который убивал друг друга, и не о своей власти, оказавшейся под угрозой диктатуры Гизов. Впрочем, как раз о главе их спесивого семейства мадам и думала. Франсуа де Гиз был далеко, и женщина уже не раз успела перекреститься и пожелать ему скорой встречи с дьяволом, да только... На самом деле она не верила, что такой доблестный военачальник, как он, может так просто умереть. Флорентийка надеялась на ещё, по крайней мере, лет десять словесных перепалок, побед и поражений, но... Франсуа оставил её. Нагло бросил в разгар войны. Ей не было жаль: он развязал войну, он в ней и умер. Однако герцог клялся, что не покинет её и наследников. В общем-то, клятву свою мужчина держал посмертно. Часть войск по-прежнему находилась в Фонтенбло, куда королева перебралась вместе с детьми на время боевых действий. Тем не менее, груз с души никак не уходил. — Вам письмо, Ваше Величество. Его Светлость просили передать незамедлительно и лично в руки, — прерывая раздумья, в покои буквально влетел юноша лет девятнадцати. Екатерина ошарашенно взглянула на нежданного гостя, мельком подумав, кто его пустил. Женщина взяла мятый конверт, пытаясь разглядеть молодого человека. Королева была уверена, что до войны он пользовался успехом у дам: ладно сложенный, высокий. Но всё это было "до". Теперь же, весь в дорожной пыли, в разорванном камзоле и с кровью на исхудавших щеках, посланец напоминал недобитую собаку. Екатерине казалось — конечно, она мало чего разглядела в ночи, — что даже большие, выразительные глаза погасли. В них читался не ужас, в них стояла смерть. Впрочем, как и у каждого, кто хотя бы раз побывал на войне. — Благодарю, месье. Она отдала несколько распоряжений относительно этого мальчишки: он был обязан явиться на поле битвы снова, но мадам хотелось, чтобы его всё-таки подлатали и переодели. Это единственное, что она может сделать для него сейчас. Оставшись один на один с текстом, Екатерина несколько удивилась отправителю. — Как трогательно, — по-итальянски фыркнула она, — А жене ты писем не оставил. Давняя подруга со слезами на глазах докладывала о том, что ей даже не удалось попрощаться с любимым мужем: узнать, о чем он думал и что завещал в момент смерти. Пожалуй, Анна была единственной, с кем флорентийка могла найти общий язык при дворе без особых усилий и лицедейства. Им было о чем поговорить: каждая отмечала схожесть в характере и жизни. По молодости они часто беседовали: Анна д’Эсте была единственной, кто давал королеве не забыть родного языка и культуры. Тем не менее, их отношения омрачала политика и личные чувства августейшей мадам. Екатерина всегда с завистью смотрела супругам в след, понимая, насколько младшей по возрасту итальянке повезло с мужем. Несмотря на горделивость, эгоистичность и ещё большой букет качеств, герцог де Гиз был человеком более или менее порядочным и искренне любил жену. Женщина читала послание, или, вернее, исповедь заклятого врага, без особого интереса. По крайней мере, старалась убедить себя в этом. На самом деле всё, что касалось этого мужчины, всегда пробуждало огромную бурю чувств. Разных чувств. Например, когда он перенял почти всё влияние на старшего сына — это была ненависть, когда стал сдавать позиции и из-за её покровительства протестантам — ликование. Его персона всегда волновала Екатерину. Сколько бы она себя не обманывала, он никогда не был ей безразличен. И сейчас все возможные чувства раздражения поднялись в груди, заставляя взор затуманиться, а глаза потемнеть, чтобы унести её в воспоминания к дням их встреч. Встреч, к которым раз за разом возвращалось чувственное женское сердце: — Это приведет к кровавой войне, господа! — громко воскликнула Екатерина Медичи в ответ на недвусмысленное предложение совета перебить большую часть протестантов. — Это не война, а очищение мира от ереси! — статный мужчина тряхнул волосами, стараясь унять раздражение. Флорентийка даже не повернула головы, прекрасно понимая, кто именно бросает ей вызов. Франсуа — идеал, если не идол, всего истинно верующего народа Франции. Королева, вероятно, сочла бы его привлекательным, если бы не постоянные выпады в её сторону. Светлая, отдающая медью борода была коротко подстрижена. Лицо можно было назвать благородным и приятным, даже несмотря на шрамы, которые, по мнению самого де Гиза, красили мужчину, добавляя толику суровости. — Надо знать, что с врагом можно бороться двумя способами: во-первых, законами, во-вторых, силой. Первый способ присущ человеку, второй — зверю. Королева-мать благодарно посмотрела на седоватого мужчину, который практически единственный поддерживал политику воздержания от кровопролития. Цитата Макиавелли привела почтенных мужей в задумчивость. — Возможно, вы забыли о продолжении, Мишель? — сквозь зубы процедил Гиз. — Когда первое недостаточно, то приходится прибегать и ко второму. Екатерина громко стукнула руками по столу, обращая на себя внимание. — Хватит! Все они — французы! Французский король убивает свой же народ!? Пэр Франции вперил убийственный взгляд в наглую вдовушку, из которого ядом сочилось всё искреннее презрение к этой персоне. Ему приходилось чтить её как мать короля и достаточно неглупую женщину, однако она постоянно вставала у него на пути. На пути в совете, на пути к расположению юного монарха, на пути к защите интересов церкви. Эта чёрная тень ходила за ним по пятам. — Я не хочу убивать протестантов... Моё слово как короля вообще учитывается!? — переняв пылкость матери, завопил Карл. Впускать на совет ребенка было идеей Екатерины. В конце концов, мальчик должен вникать в дела государства. — Конечно, Ваше Величество, — женщина кивнула сыну. — Я думаю, что вопрос исчерпан, господа! Такова воля короля! Катрин редко прислушивалась к нему и использовала только когда ей было выгодно. Как раз сейчас и был пример подобного случая. — Но я также не хочу, чтобы герцог думал, будто его слово для меня невесомо. Месье, — Карл протянул тонкую руку для поцелуя, к которой Франсуа незамедлительно приник. Он оправился от уязвленного самолюбия довольно быстро. В мозгу зрел новый план стратегии... Пусть он не может склонить на свою сторону Екатерину, но может короля. Конечно, флорентийка так просто не позволит этого, и уже очень скоро мужчину ожидала разгоряченная сцена тет-а-тет: — Сколько можно, Франсуа!? Перестань стравливать народ, спесивый ты мерзавец! — ткнула пальцем в мужскую грудь она. До этого августейшая мадам выражала свое недовольство довольно спокойно, например, впивалась ногтями в его кожу, когда протягивала руку для поцелуя. Невинный, но красноречивый жест. Теперь же королева была в крайнем бешенстве и не подбирала выражений. Герцог также не сдерживал подступающего гнева, хотя и считал, что в политике важнее всего хладнокровие. — Ну, конечно! Вам не понять, зачем я это делаю... Властолюбивая баба вроде вас просто не способна... Язвительную речь прервала пощёчина. — Это меньшее из того, что вы заслужили! — выпалила та, едва сдерживаясь, чтобы не расцарапать ему напыщенное лицо. О! Она многое отдала, чтобы увидеть, как его искривит предсмертная конвульсия... Не раз, отдыхая мадам, представляла, как ломаются поочередно кости рук, жилистых ног, потом постепенно, до хруста, скручиваются позвонки. Главное — делать всё так, чтобы боль была пусть и не самой сильной, но зато беспрерывной. Но её грёзам не дано было исполниться. Пусть и не такого яркого, быстрого убийства итальянка позволить не могла. К сожалению или счастью, на нём держалась страна: Гизы прибрали к рукам любовь всех добросовестных католиков. Женщине не трудно было догадаться, что с ней сделает это плодовитое семейство, узнай они об убийстве Франсуа де Гиза. Ведь всем было известно, что только Екатерина Медичи может ненавидеть его больше, чем протестанты. Тем более, что официальной войны между партиями объявлено не было. По крайней мере, до бойни не дошло. Мужчина, оправившись от пощёчины, постарался собрать все остатки здравого ума, вернув речи твердость, а лицу непроницаемость. — Мне не хотелось бы вам угрожать, но я предостерегу. Несмотря на слова, в глазах стояла откровенная угроза. Герцог, словно расправляя платье, провел рукой по её животу, заставив вжаться в резной стол. Только с ним она теряла самообладание. Франсуа же с трудом сдерживал усмешку от её монашьего вида. Чёрный — как символ пустоты. Он определенно ей был к лицу, но такую яркую внешность, вроде рыжих волос и небесных глаз, не стоило долго прятать под строгостью траурных юбок. — В совете к вам настроены без особого почтения, в народе не стесняются в выражениях... Как вы думаете, чего мне стоит скоординировать эту бурю человеческих чувств в одно русло и в лучшем случае — засадить вас за извечное вышивание? Он иронически на неё посмотрел. Во взгляде читалось откровенное пренебрежение. То пренебрежение, которым одаривал её двор двадцать лет, пока она каждодневно доказывала своё положение и статус. Екатерина сжала зубы, сдерживаясь, чтобы не обагрить его ещё одной пощёчиной. Выдержка отказывала, и дворянин понимал это, естественно, не упуская момента. В отличие от него, королева-мать научится окончательно сдерживать характер многими годами позже. — Вы не настолько глупы, чтобы не понять того, о чём я вам говорю, Екатерина, поэтому давайте обойдёмся без напоминания о вашем горячем итальянском нраве. Он хохотнул и поцеловал ту "на прощание" в красную от гнева щеку. Королева-мать неслась по коридорам Лувра с несвойственной для возраста и статуса скоростью. Сознание лихорадочно и отчаянно искало выход из положения. Первым порывом было ринуться к сыну и утопить в оскорблениях семейку бывшей невестки, но, понимая, насколько глупо это будет выглядеть, она сдержалась. Далее Екатерина с упоением перебирала все возможные виды ядов в своей голове, скорее для успокоения, чем для слишком рискованного применения. — Лучше бы тебе не знать, на что способны итальянки в гневе! — фыркнула она, вспоминая самодовольный оскал Франсуа. Женщину вновь перекосило от злости. Стараясь отогнать навязчивые мысли о продолжении невинного жеста, флорентийка поняла, что пора входить в борьбу как женщина. До этого она играла по мужским правилам, теперь же будет диктовать свои. Нужно было только подобрать подходящий ключ: не лишённый изящности и кокетства. Тем не менее, перебирая в голове весь легион своих красоток, мадам понимала, что это не то, что нужно Гизу. Он не отличался особой распущенностью, искренне почитая жену, а с редкими любовницами никогда не обсуждал политики. — Что мне прикажете, самой с ним спать!? Сказать по правде — она спала, если бы знала, что сможет иметь власть над ним. Но первое было невозможно и грозило дать совершенно обратный эффект: королева боялась, что и сама потеряется в этой связи. Франсуа был самым достойным из всех мужчин: недурен внешне, умеет подать себя, выждать подходящий момент и добиться своих целей. Убийственный набор качеств, которыми обладала сама Екатерина, загоняли её в ловушку. Она играла сама с собой. Помимо этого, королеве становилось противно от одной мысли, что она станет шлюхой вроде Дианы де Пуатье или её смазливенькой доченьки — тоже Дианы, которая пошла по материнским стопам и имела неосторожность влюбить в себя того, кто приглянулся августейшей королеве. После этого случая Катрин оставила попытки удовлетворить потребность любви среди дворянства. Тем не менее... Власть. Власть пьянит слаще любви. Об этом несчастная вдова узнала совсем недавно и нашла утешение в её сильных руках. И ради власти следовало задушить свои чувства и наигранную "святость". На кону стояло государство, интересы которого выше её собственных. Уже на следующий день образ был продуман до мелочей. Манера поведения стала мягче и женственнее, платья подобрано скорее величественное, чем траурное. — Мне очень жаль, что вчера я вела себя не слишком достойно, — начала Екатерина, когда они "случайно" столкнулись в коридоре. Она, взяв его под локоть, уводила к трасе, чтобы скрыть стыдливый румянец щек. В конце концов, обольщение она всегда оставляла своим дамам, для себя самой считая это самым недостойным методом. Да и получалось, мягко говоря, неестественно. За годы при дворе флорентийка постигла науку политики и интриг более, чем любви. — Знаете, месье, я долго думала над вашими словами и пришла к выводу, что... Она коснулась рукой каменных перил, ища поддержку у извечно холодных сводов своего дома. — Что я даю вам полную свободу действий в политическом плане, при условии, что пострадает как можно меньше людей. Мужчина скорее недоверчиво, чем с удивлением взглянул на неё. — По-моему, мадам знает мои методы... — И искренне надеется, что благодаря своему влиянию вы сможете, пусть не примерить, но не допустить кровопролития. Она накрыла его ладони своими, с жаром продолжив: — Пожалуйста, Франсуа! Давайте пойдём на некоторые уступки, а вы сделаете так, чтобы праведный, католический народ не взбунтовался. «Ситуация выходит весьма любопытная...» — думал герцог де Гиз. Если мадам предлагает себя, то она в самом отчаянном положении. Он не был настолько глуп, чтобы не уловить её коварства, но также не был настолько черствым мужчиной, чтобы не поддаться соблазну. — Катрин, прекратите кривляния. Вы не глупы и всё же пытаетесь играть на мужских чувствах... Банально как для женщины, но неожиданно от вас. Екатерина мгновенно вытянулась, лицо стало серьёзным. Примерка роли обольстительницы не удалась, да и на самом деле не нравилась ей. В конце концов, она считала это достойным занятием для шлюх вроде Шарлотты. Тем не менее, когда связываешься с семейством Гизов — и не на такое пойдёшь. Мужчина улыбнулся её суровому виду. Екатерина была прекрасна только когда была собой: взбалмошной, суеверной, до ужаса своенравной бабой, но собой. Иметь власть над такой женщиной было бы весьма кстати. Не стоит отказываться от всё ещё спелого плода, скрытого под многочисленными юбками. — Вы же понимаете, что столкновение рано или поздно произойдёт? — попеременно переводя взгляд с её глаз на руки, уточнил герцог. — Они хотят исповедовать свою религию — пусть. Удовлетворим их маленькую просьбу, пока они не возжелали чего-то большего... Франсуа передёрнуло. Допустить этих отступников к власти!? Он никогда этого не позволит! — Что ж, мадам... В ваших словах есть доля правды... Я согласен на примирение. Хотя и не ручаюсь за своё поведение при их наигранной святости в смеси с дерзостью. Он склонился к её лицу, оставив невесомый поцелуй, но даже через него успев ощутить, насколько сильно плоть реагирует на неё. Ради такой женщины стоило поумерить свои амбиции. На какое-то время. — Конечно, при условии того, что вы не будете плести интриги у меня за спиной и... Будете согласны на редкие встречи в качестве подтверждения союза. Обольстительная итальяночка не слушала дальнейших слов. Всё, что было нужно, она уже получила без особого труда. «Победа!» — ликующе пели голоса в рыжей головке. — Благодарю, месье, — совсем уж мягко промурлыкала женщина, следом улыбнувшись тому, с каким упоением Гиз приник к её груди, виднеющейся через сквозящую вставку. *** К удивлению самой Екатерины, её женские чары действовали довольно долго. Франсуа отличался постоянством и в любви вел себя противоположно жизни. Он боготворил женщину в постели, поочередно одаривая нежностью и собственнической страстью, при этом не упуская возможности съязвить, когда они были на людях. В их встречах Екатерина, как женщина, нашла то, что отчаянно пыталась найти в муже. С ним она могла быть собой: он принимал её горделивую натуру и не переносил, когда флорентийка пыталась строить из себя ту, кем не является. Хотя королева и не верила его пылким словам, но было лестно слышать о том, что твой убийственный темперамент стоит сотни смазливеньких дам. В конце концов, они оба не были идеальны, но также оба не помышляли о том, чтобы кто-то из них изменился. Это было невозможно, да и не нужно. Тем не менее случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Герцог де Гиз предал её, развязав войну с протестантами. И его счастье, что он, благодаря командованию на этой самой войне, не попадался ей на глаза. Былая ненависть вернулась в душу, возростая в сто крат. И казалось бы, судьба преподнесла долгожданный подарок! Бывший любовник, а нынче заклятый враг, умер, оставив обагренное кровью послание: «Власть погубит тебя, Катрин. Не потому, что ты недалекая бабенка, которой следует нянчить детей, а не управлять страной, а потому что она губит каждого, кто вовремя не отказывается от неё. Такова цена за недолгое ликование. И поверь, цена слишком высока. Власть брызнет в твою душу жестокость, которая медленно станет отравлять изнутри. Я предполагаю, что тебе нет дела до моих слов, но знай... Ты самая достойная женщина, которую я встречал. Буду ждать тебя в аду, потому что меня самого гнетёт куда более сильное чувство, чем власть, о наличии которого ты так и не догадалась. Ты не узнала о том, насколько сильную власть имеешь надо мной. Власть более сильную, чем над народом. Ради тебя я не забрал мой по праву трон, ради твоего же блага я очищал страну от ереси. Но ты никогда не ценила моих усилий. Ты не умеешь любить, Екатерина, а я тебя любил.» Королева, конечно, отнеслась к этому предостережению скептически. Письмо не произвело впечатления и благополучно затерялось где-то в ящиках мраморного дворца или сгорело в камине — она точно не знала, какая доля постигла его, но вот о содержимом ей пришлось вспомнить много лет спустя. Предсказание давнего любовника сбылось. Небеса послали ей в жизнь ещё более значимого врага, который фатумом навис над всей династией Валуа. До этого королева надеялась хотя бы на чистилище, но Варфоломеевская ночь решила всё. Решила бесповоротно. Но даже несмываемая кровь на собственных руках не предостерегла её от дальнейших ошибок. После смерти старшего сына жизнь окончательно утратила свой вкус, приводя скорее просто женщину, чем королеву, в давящее чувство сожаления и одиночества. Ей оставались только бесконечные мысли о былом счастье и величии. По иронии, воспоминания не всегда были о детях, муже или власти. Только на шестидесятом году жизни Екатерина поняла, что с искренним чувством ненависти к одному из своих давних врагов рядом стояло нечто более глубокое. Что-то, что заставляло лихорадочно планировать действия, подбирать каждое слово, язвить при победах и приходить в неистовство при поражениях. Кого нам любить, как не наших врагов? Самые достойные, самые постоянные из людей. Именно они будут знать о каждом нашем шаге, заметят грусть в глазах и узнают о тайном любовном счастье. Недруги знают о нас больше, чем друзья.