Веночек

Солнце клонится к закату, заливая деревню золотистым светом, пробивающимся сквозь резные ставни. В избе пахнет травами, берёзовой золой и шерстью — Морана сидит у окна, склонившись над вязанием. Пряжа в её тонких пальцах скользит ровно, узор ложится аккуратный, будто сама Сдоба учила. На дворе лето в самом разгаре, и воздух дрожит от зноя, но в избе тихо и прохладно. Только гул пчёл да далёкие песни с луга долетают до ушей. Вдруг дверь распахивается с весёлым скрипом, и в дом, будто два порывистых ветра, врываются её младшие сёстры — Леля и Жива. Щёки их пылают, волосы растрёпаны, в венчиках из васильков да ромашек, глаза сияют весельем. — Сестрица! — радостно восклицает Леля, хватая Морану за руку. — Что же ты тут засела? Завтра ж Купала! А ты и не пошла с нами венок плести! — Ай, не до того мне, — устало отзывается Морана, не поднимая взгляда. — Вязка не ждёт, надвое ещё платок закончить надо. Да и не ребёнок я уже, чтобы в травах валяться. Жива хихикает и подаётся вперёд: — Не ребёнок, а незамужняя, — прищурившись, замечает она. — А значит — в самый раз гадать! Что, если суженый где-то рядом, да ты проспишь его, сидючи со спицами? — Глупости, — фыркает Морана, откладывая вязание. — Какой суженый... у меня под рукой — клубки, а не кольца. Но тут в избу входит мать — Лада, высокая, статная женщина с ласковыми, но строгими глазами. На ней вышитая рубаха, повязан платок, а руки пахнут хлебом и полынью. — Мораночка, — спокойно говорит она, — раз год такой бывает, когда сама природа жениха подсказывает — чего ж себе счастья не попытать? Молодая, красивая — не к добру дома сидеть в такой вечер. Сёстры согласно кивают, и Жива уже тянет Морану к двери, увлекая за собой, как ручей — листок. — Ладно уж, — сдается та, нехотя поднимаясь, — только не думайте, что я влюбляться собралась. Венок — так, для виду... На улице пахнет мятой, календулой и медом. Вечернее солнце ложится мягким светом на травы, и вся деревня будто оживает: повсюду смех, девичий щебет, треск костров, звон бубенцов. На лугу уже собираются девушки — знакомые лица, весёлые, румяные. — О, глядите-ка, Морана вышла! — весело окликает её Агата, подмигивая. — Уж думали, что ты и вовсе забыла, как венки вьются. — Не забыла, — хмыкает Морана, подходя ближе, — просто уж думала, что для меня этот праздник не о том. — Да брось, — смеётся Ена, вытаскивая из корзинки охапку зверобоя. — Все говорят так… до поры! Анна протягивает ей колокольчики, а Вела — пучок ромашек, с улыбкой добавляя: — Плети, Мораночка. Кто знает — может, твой венок и найдёт того, кому сердце подскажет. Смеются, поют — звонко, красиво, с перекатами, будто сама река поёт в траве. Леля заводит купальскую песню, и девичьи голоса, будто стайка ласточек, вливаются в лад: «Ой, Матушка, дай мне веночек, На воду пущу я — плыви к миленькому! Где он, где суженый — скажет Купала, Венчик да к берегу выведет светлого…» А Морана в этот миг, чуть опустив голову, вбирает в себя ароматы цветов, шёпот трав и лёгкое, щемящее предчувствие — будто что-то должно случиться. Что-то такое… важное.

***

Скоро солнце совсем опустилось за лес, и над деревней вспыхнули первые купальские костры. Высокие, жаркие, будто само лето собралось в охапку и вспыхнуло в ночи. Пахло дымом, цветами и молодой листвой, воздух был наполнен смехом, песнями, топотом босых ног по траве. Вся деревня собралась на лугу: и стар, и млад — у каждого своя забава, но общий дух праздника объединял всех. На большом костровом кругу плясали девушки, в венках и с распущенными волосами, а рядом хлопцы пели, отбивая ладонями ритм. Кто-то носился с бубнами, кто-то с гармошкой, а дети бегали в догонялки. — Прыгай! — засмеялась Жива, держа Лелю за руку. — Раз, два… три! Две сестры с визгом и хохотом взялись за руки и прыгнули через костёр. Платья полетели в воздухе, звеня подвесками, и, пролетев над пламенем, девчата закружились в пляске. — Морана, чего ж ты стоишь? — толкнула её плечом Агата. — Пойдём, костёр ждёт! — А если юбку подпалю? — с притворной тревогой отозвалась та, но всё же сняла обувь и подогнула подол, следуя за подругами. С хохотом, визгом и в сопровождении весёлого гомона Морана, наконец, тоже прыгнула через пламя. В тот миг что-то словно щёлкнуло в груди — жаркий воздух, звонкий смех, летящие вверх искры и ощущение, будто она вырвалась из долгого сна. Она засмеялась, сама не своя, и её смех подхватили остальные. — Вот она, наша Купальская Морана! — крикнула Ена. — А мы уж думали, серьёзность с неё не сойдёт! — Осторожней, — усмехнулась Морана, — я ещё покажу вам, как "серьёзные" в игры играют. — О! — тут же отозвалась Жива. — Тогда тебе самое место — в "горелки"! Хлопцы уже ждут! Раздался окрик старосты: — А ну, кто холостой — сюда! Девки направо, парни налево! Сейчас начнётся! Толпа загудела, и Морана, толком не успев осознать, как, уже оказалась в числе девиц, что стояли, сдерживая улыбки. Перед ними — ряд молодых парней, плечистых, румяных, с искрами азарта в глазах. Среди них — и он. Алай. В светлых льняных рубахах, с венком из дубовых листьев на голове, он чуть улыбался, перекидываясь словами с друзьями. Но взгляд его то и дело скользил по рядам девушек — искал. Морана отвела взгляд, сердце сбилось на миг. "Чепуха", — подумала она. "Просто игра". Но щеки предательски горели. — Итак! — прогремел голос. — Девки, беги! Кто не убежит — того и целовать не надо! С визгом, смехом и звонкими криками девицы бросились врассыпную по лугу, пряча улыбки и переплетая венки в пальцах. Морана, смеясь, побежала к берёзам, петляя между кустов, будто и впрямь пряталась от судьбы. Но за спиной уже слышался топот — тяжёлый, уверенный. Он знал, куда она подалась. Она обернулась — и встретилась с его взглядом. Алай. Улыбался. Но не игриво, не насмешливо — а как-то иначе. Теплее. Глубже. — Стоять! — крикнул он, засмеявшись. — Суженая, не уйдёшь! — С чего ты взял, что я твоя? — с вызовом бросила она, делая ещё шаг назад. — Купала подскажет, — ответил он. Она развернулась и побежала, но стоило ей обогнуть дерево — и вот он, рядом. Поймал. Рука обвила её талию, другая — за запястье, и на секунду всё стихло. Даже пение, даже костры — всё куда-то исчезло. Остались только они. Лицо к лицу. Сердце к сердцу. — Поймал, — сказал Алай мягко. — Ты не честно, — пробормотала Морана, не глядя в глаза. — Я споткнулась. — Это судьба, — улыбнулся он. — А теперь… поцелуй в награду? Она вскинула взгляд — колючий, насмешливый, как всегда. Но на губах уже играла улыбка. И она наклонилась. Едва-едва. Касание — как росинка на лепестке. — Ну вот! — закричала где-то Ена. — Он её поймал! Видели, видели! — Купальская ночь чудеса творит! — хохотала Агата. — Кто б сомневался! — Говорила я, они друг к дружке! — шепнула Жива Леле. — Видела, как смотрит на неё? А в это время Морана стояла, всё ещё обнятая рукой Алая, и думала, что, быть может, и правда… не зря её венок сплела. Не зря отпустила по воде. Когда веселье на лугу сменилось новой забавой — в круг вышли плясуны с завязанными глазами, а молодёжь снова закружилась в вихре песни и смеха, Морана незаметно отошла от шумной толпы. Она шла неспешно, мимо берёзок, что стояли стеной у тропы, пока не вышла к озеру. Здесь было тише. Вода лежала гладью, отражая свет костров и редкие звёзды, что уже начинали проступать на небесах. Морана села у кромки воды, стянув венок с головы. Пальцы перебирали цветы, но мысли были рассеянны. Весело — да. Красиво — тоже. Но внутри всё же странная тишина. Как будто её веселье — не здесь, а где-то в стороне. И будто кто-то всё это время наблюдает... — Устала от песен? — раздался знакомый голос. Она даже не обернулась. Узнала сразу. — Алай, — сказала она, и имя его прозвучало, как шелест травы. — Ты что, за мной ходишь? Он засмеялся — мягко, негромко, опускаясь рядом на траву. — А разве плохо, если кто-то ходит за тобой? Особенно если — не в первый раз. — Ты настойчивый, — заметила она, всё же посмотрев на него. — Но я ведь не убегаю. И не зову. — Не зовёшь, но и не прогоняешь, — усмехнулся он. — Это, знаешь ли, даёт надежду. — А может, просто мне лень? — Морана прищурилась. — Или я жду, пока ты сам надоешь. Алай покачал головой: — Не получится. У тебя слишком красивые глаза. Даже когда ты злишься. Особенно — когда злишься. Она хмыкнула: — Это ты так с каждой девкой шутишь? Или у тебя особый набор слов для Купальской ночи? — Только для тебя, — серьёзно ответил он, а потом, выдержав паузу, добавил: — Остальные на меня костёр бы вылили за такие фразы. Она не сдержала смех. Лёгкий, чистый, совсем не язвительный, как обычно. — Ну хоть честный, — заметила она. — А я думала, ты из тех, кто до завтра забудет, с кем целовался в "горелках". Алай на секунду замолчал, смотря на озеро. — Я, может, и целовался — только с одной. И, может, давно уже хочу, чтобы не в игре то было. Морана чуть нахмурилась, отвела взгляд. — Алай, я… Он поднял руки: — Тсс. Спокойно. Ничего не прошу. Просто поговорить пришёл. Без бега, без уговоров, без венков и поцелуев. Только ты — и я. На берегу. Как есть. Она посмотрела на него, смягчаясь. В нём не было напора. Ни той бойкой дерзости, с которой он мог скакать с парнями через костры, ни озорства, с которым дразнил девушек. Сейчас он был... просто Алай. Тот, что уже не раз подходил к ней у колодца. Помогал нести воду. Оставлял у двери горсть шиповника, когда она болела. Не напрашивался, не требовал, просто был рядом. — Ну, раз просто поговорить, — сказала она, — то ты знаешь, что в этом ты рискуешь проиграть. У меня острый язык. — У тебя не язык — коса, — фыркнул он. — Вон, одной фразой меня уже наполовину срезала. Надо бы поберечь себя, я ведь ещё в поле сено косить собрался. — Сено, значит... — протянула Морана, уже улыбаясь. — А если бы я, скажем, вдруг сказала, что ты мне не совсем безразличен? Алай поднял бровь. — Я бы очень постарался не испугаться. И не прыгнуть в озеро от счастья. Она засмеялась — звонко, по-настоящему. Смех её растаял над водой, как лёгкий ветерок. — Ну ладно, Алай. Сиди пока тут. Может, и не выгоню. — Сидеть с Мораной, дочерью Лады, под звёздами у воды? — притворно вздохнул он. — О, счастье моё купальское. — Только не зазнавайся, — быстро отрезала она. — А то костёр догонит. И снова — смех, лёгкий толчок плечом, взгляд украдкой. И стало чуть теплее. Даже вода будто заулыбалась от отражения их силуэтов.

***

Ночь вступила в свои права, и над озером раскинулся туманный полог. Тихо плескалась вода у берега, отражая багровые отсветы костров да редкие звёзды в темнеющем небе. Трава звенела росой, а в воздухе витал аромат полевых цветов и чего-то неуловимого — предчувствия. У самой воды собрались девушки — Леля, Жива, Агата, Анна, Ена, Вела и Морана. Все в венках, в белых рубахах, с распущенными волосами — как и велит Купальская ночь. Они пели — тихо, напевно, будто разговаривали с самой рекой: «Плыви, веночек, по реке, Найди мне суженого... Пусть сердце тянется к тому, Кто венок мой подберёт…» Одна за другой девушки отпускали венки. Они скользили по воде, плавно раскачиваясь на лёгких волнах, будто сами выбирали, к кому плыть. Морана стояла чуть поодаль, с венком в руках. Она долго плела его днём, почти не замечая, как подруги смеялись и подначивали. В её венке был особенный цветок — чертополох. Сиреневато-серебристый, колючий, но удивительно красивый. Она сама не знала, почему вплела его — просто рука потянулась. Не похожий на другие венки — у тех ромашки, колокольчики, мята. А у неё — мята и чертополох, да ещё зверобой. — Отпускай, Морана, — позвала Ена, — пока не увёл кто! — А то твой веночек и вправду кому-то по сердцу придётся! — засмеялась Леля. Морана опустила венок на гладь воды, и тот, покружившись, заскользил прочь от берега, чуть переваливаясь на волнах. А на другом берегу, в тени ольхи, стояли хлопцы. Кто-то смеялся, кто-то спорил, чья девка самый красивый венок сплела. Алай молчал. Он стоял чуть в стороне, глаза не отрывая от одного-единственного венка. Того, где сиреневый чертополох и тёмная мята выделялись среди прочих. Он знал, чей это. — Ну? — раздался рядом голос Александра, весёлый, чуть насмешливый. — За кем приглядываешь, Алай? Чей веночек ждёшь, а? Алай не ответил. Только чуть прищурился, видя, как к венку, что плыл по течению, уже направился какой-то парень. Плечистый, уверенный — тянулся к венку, почти дотянулся... Но не успел. Алай рванул вперёд с неожиданной ловкостью, едва не упал в воду, прыгнул с берега, обрызгав ногами прибрежный камыш. Вода всплеснула, подол его рубахи промок до колен, но он ухватил венок — ловко, крепко, уверенно. Парень сзади крикнул с досадой: — Эй! Я первый заметил! Ты чего?! Алай, не оборачиваясь, выпрямился, прижал венок к груди и спокойно ответил: — Я забрал своё. Смех, хлопки по плечу, визг девиц с берега: — Кто?! Кто поймал?! — Вон, Алай! Чуть в воду не ушёл, а поймал! — Да чей же венок у него? — с шепотками заспорили девушки. — Неужто… — Ена округлила глаза. — Неужто Моранин? Там, глянь, чертополох! Только у неё такой! — Да ладно! Он правда за ней бегает, что ли? — А ты посмотри, как улыбается… будто солнце глотнул! А Морана стояла, глядя с берега на то, как он держит её венок, мокрый по пояс, с растрёпанной челкой, но с таким видом, будто поймал не венок — судьбу. И, впервые за весь вечер, её щёки вспыхнули. Не от смущения, а от чего-то... гораздо глубже. Оттого, что кто-то сказал — "забрал своё" — и она вдруг подумала: а если и правда?..

***

Дорога к дому вилась между заросших тропинок, среди шепчущих трав, под мягким светом костров, что всё ещё тлели позади. Луна уже поднялась высоко, заливая землю серебром, и вечерняя прохлада приятно обвевала разгорячённые лица. Морана шла бок о бок с сёстрами — Лелей и Живой, обе всё ещё смеющиеся, возбуждённые после веселья. Они то перешёптывались, то напевали купальские строки, то глядели на старшую сестру с тем самым взглядом, в котором читалось: "мы всё знаем". Морана же старалась идти молча, взгляд её блуждал по небу, но сердце билось всё так же неровно. Вдруг сзади послышались быстрые шаги, и к ним поспешно подбежал кто-то. — Эй, — раздался знакомый голос, — подождите. Темно уже. Разрешите, провожу? Это был Алай. Его светлая рубаха всё ещё была слегка влажной по краям — напоминание о той самой погоне за венком. Он дышал чуть сбито, будто добежал через пол-луга. Леля с Живой переглянулись. Заговорщически, будто уже заранее знали, что будет. — Ну, раз так любезно предлагаешь, — протянула Леля с видом полной наивности, — то скажи-ка лучше: чей же веночек ты поймал, что так в воду лез? Прямо герой сказочный. — Да-да, — подхватила Жива, хитро глянув на Морану, — уж больно ты рьяно за ним рванул. Или венок волшебный был? Алай усмехнулся, не спеша: — То был венок той девушки, что... — он на миг замолчал, потом обернулся к Моране и сказал с мягкой уверенностью, — покорила моё сердце. Морана тут же опустила глаза, смущённо отведя взгляд. Щёки её вспыхнули. Она попыталась скрыть улыбку, но не сумела. Леля с Живой едва не прыснули от удовольствия, но сдержались, и Алай, заметив это, только подмигнул им заговорщически, будто был с ними заодно. Так, в полутемноте, под шорох трав и стрекот сверчков, они дошли почти до дома. Забор показался впереди, за ним мерцали огоньки от лампадок у крыльца. Но тут Леля вдруг схватила Живу за руку. — Ой, — сказала громко, — я... кажется, платок уронила. Побежим, Жива, посмотрим! — Ага, — подыграла та, — сейчас вернёмся, сестрица! И прежде чем Морана успела хоть слово вставить, они исчезли за кустами, оставив её одну с Алаем. Наступила тишина. Мягкая, неловкая. Только ветер шевелил ветви в ночи. — Они, конечно, неуклюже сбежали, — заметил Алай с усмешкой, — но я им благодарен. Морана вздохнула, качнув головой. — Вот заносчивые... ещё и наверняка сидят в траве, слушают. — Да пусть слушают, — легко ответил он. — Нечего скрывать. Она посмотрела на него украдкой, потом опустила взгляд и тихо спросила: — И всё же... правда мой венок поймал? — Твой, — уверенно сказал он. — Я бы узнал его из тысячи. Только у тебя был чертополох. Колючий, упрямый, но красивый. Прямо как ты. — Это ты сейчас комплимент сказал или обидеть пытался? — спросила Морана, но губы её дрожали в сдерживаемой улыбке. — Комплимент. Очень искренний. И, если позволишь… ещё один: ты — девушка, от которой глаза отвести нельзя. Не на кострах, не у воды, не в темноте. Ни в один день, ни в одну ночь. Морана смутилась, отвернулась, будто разглядывала забор. — Алай, не говори так… — А почему бы и нет? — шагнул он ближе, но не нарушая границ. — Я давно хотел сказать. И скажу. Я вернусь, Морана. Я приду к твоему дому не просто провожать — а свататься. Не отдам тебя никому. Не позволю. Всё сделаю, чтобы быть с тобой. Её дыхание перехватило. Голова чуть склонилась, а голос прозвучал едва слышно: — Ты... не шутишь? — Ни капли, — ответил он. — А ты… будь готова. И жди. Она долго молчала, только пальцы её теребили подол рубахи. А потом всё так же тихо произнесла: — Спокойной ночи, Алай. Он кивнул, не настаивал, не тронул её — просто смотрел, с той же уверенностью, что была в нём весь вечер. Морана шагнула к калитке — и тут же из-за угла выбежали Леля и Жива, будто из воздуха появились. — Ой, а мы тут! — весело хором воскликнули. — Нашли платок! — добавила Леля. — Потрёпан, правда, но всё цело! — хихикнула Жива. Морана молча прошла мимо, но не скрыла лёгкой улыбки, что так и не сошла с её губ. А сёстры, окружив её, вошли в дом — довольные, весёлые, шепчущиеся, как только могут шептаться те, кто видит: в сердце их старшей сестры зародилось что-то настоящее.