Ты знаешь, за что

Poena est praemium peccatorum.

Наказание — награда для грешников.

      Здесь тихо. Только шорохи, скрежет, едва слышимые щелчки где-то на периферии сознания. И серо. Серость въедается мне под кожу. Заползает в голову, мысли, вытравливает меня саму из моего же разума. Я теряю себя в кружащихся хлопьях снегопепла, что ложится на покрытый трещинами асфальт ровным пушистым слоем. И в багрово-черном небе — единственном ярком пятне в этой окружающей меня абсолютной серости. Нет... Не единственном... Есть же еще и кровь... Алая, теплая, исходящая паром в ледяной обступающей со всех сторон тьме... Она так красиво вписывается в пространство... Я учусь узнавать ее, любить, как картину гениального художника, когда она покрывает серые стены, серый пол, серые окна и серую меня...       Я серая и грязная... Платиновые волосы с модной некогда стрижкой превратились в засаленные сосульки мышиного цвета. Одежда стала запыленной, провонявшейся и бурой от засохших на ней капель крови. Когда-то это был брендовый костюм. Джинсовая юбка и белая велюровая жилетка от Пола Рэнда. В прошлой жизни я была тщеславной. Я любила дорогие вещи. Теперь я похожа на фрика из цирка уродов, и мне все равно. Потому что в этом городе ничего не имеет значения, кроме боли. И ее я тоже учусь любить...       Воплощение моей боли выходит из плотного густого тумана, который дрожит вокруг нас, как вязкое желе, медленно. Огромная фигура, сотканная из мрака. Я просто сижу у стены полуразрушенного здания и не пытаюсь бежать. Я пробовала раньше. Много-много раз до этого. От него невозможно спастись. Теперь я даже не напрягаюсь. Я знаю, что будет больно, но продолжаю сидеть и смотреть на то, как Пирамидоголовый приближается. Он коряво передвигает ноги, будто пустая неживая марионетка, которую дергает за ниточки безумный кукловод. Гротескная металлическая пирамида на его голове с непонятными мне ржавыми символами поворачивается в мою сторону, словно он и правда может меня видеть. В последнее время я склоняюсь к тому, что так оно и есть. Он видит меня, слышит, чувствует. Он везде, от него не скрыться, не спрятаться. Он осязает меня всеми доступными ему способами. На самом деле, я всегда улавливаю его приход еще задолго до того, как могу рассмотреть сквозь туман голый, увитый буграми мускулов торс, длинную черную юбку, покрытую пятнами ржавой крови и ужасающую пирамиду. Потому что я слышу его. Не шаги, шаркающие и грузные, и даже не свистящее тяжелое дыхание. А жуткий скрежет железа о камень. Из-за того, что он постоянно волочит за собой гигантский тесак с широким лезвием, кончик которого высекает пробирающий до дрожи скрип и искры из крошева бетона под его ногами.       Я гляжу на него безразлично и устало. Мне плохо, если говорить честно, поэтому я вялая и равнодушная. Я не помню, сколько времени я уже не спала. Иногда мне кажется, что в этом городе вообще нет времени, только одна непрекращающаяся агония. И в ней сон — слишком большая роскошь. К тому же, когда я начинаю погружаться в дрему, всегда приходят другие. Медсестры, сияющие твари, манекены. Все они хотят оторвать от меня кусочек, но Пирамидоголовый каждый раз прогоняет их. Не потому что защищает. А потому что мучить меня — это его прерогатива. А я... Ну я начинаю ценить это, скорее всего из-за того, что мой мозг попросту отказывается теперь нормально функционировать и выстраивать причинно-следственные связи, но, как бы то ни было, только рядом с ним я могу не бояться других. И в этом измененном состоянии сознания мой личный палач кажется мне почти что кем-то родным и близким. Поэтому даже сквозь безразличие и страх я нахожу в себе силы улыбнуться ему.       Пирамидоголовый не реагирует на это. Ему все равно, улыбаюсь я, плачу или схожу с ума. Он не злой и не добрый. Он просто функция. Наказания, возмездия, расплаты. Он делает то, что должно, невзирая на мое отношение. И сейчас ему нужно, чтобы я жила, пока не... Я не знаю, для чего. Я пыталась разобраться, понять, вспомнить. Это похоже на мой личный ад, или на чистилище, в котором моя душа должна сбросить скорлупу прошлых грехов и очиститься. Но я правда не знаю, за что... Я. Не. Знаю. Я перебираю воспоминания снова и снова, но никак не могу уловить истину.       Мне пять. Я послушная девочка и всегда делаю то, что говорит мне мама. Я ем без протестов овощи и фрукты, я хорошо сплю, люблю читать сказки и не обижаю животных.       Мне двенадцать. Я лучшая ученица класса и гордость всей семьи. Я хожу на плавание, фигурное катание и по выходным помогаю бабуле в приюте.       Мне шестнадцать. Меня не коснулся кризис подросткового возраста, я не грублю отчиму, не убегаю на вечеринки, не употребляю наркотики и алкоголь и не встречаюсь с парнями.       Мне двадцать два. Я заканчиваю университет с отличием и нахожу престижную работу. И на каждый уик-энд приезжаю домой, чтобы навестить семью.       Мне двадцать два, и я теряю саму себя в кровавых туманах Сайлент-Хилл.       Я не понимаю, за что? Я не могу найти ответ, сколько бы я не билась своей тупой башкой о стены. Я хорошая. Я правда хорошая. Я не убийца, не воровка, не обманщица. Почему я здесь? Почему я с ним? Я смотрю на Пирамидоголового, который даже не думает мне отвечать. Он слишком занят тем, что тащит за собой по асфальту сопротивляющийся и извивающийся комок. И когда он швыряет его о ближайший бетонный столб, я вижу, как комок превращается в человека. Испуганного, безумного и дрожащего. В рваной подертой одежде и со спутанными волосами. Скулящего и всхлипывающего. Пытающегося уползти от неизбежного. Я не собираюсь ему помогать. А как бы я могла? Против своего карателя я бессильна. Поэтому я просто тупо смотрю на то, как Пирамидоголовый наклоняется и хватает новую жертву за лодыжку, а затем одним взмахом тесака отрубает ему ногу у бедра. Я слышу оглушительный визг. Парень захлебывается собственным криком и катается судорожно по земле, разбрызгивая вокруг себя кровь из рассеченных артерий и вен. А Пирамидоголовый задумчиво склоняет голову, и я слышу тихое урчание. Скорее всего визг слишком громкий и мешает, поэтому он принимает простое решение, как его уменьшить — проламывает рукоятью ножа череп жертвы, и та затихает навечно, обмякнув на холодном сером асфальте. Пирамидоголовый же начинает свежевать мясо на его отрезанной ноге.       «Есть»       Я вздрагиваю, когда рядом со мной со шлепком приземляется кусок мертвой человеческой плоти. Острое оконечье пирамиды поворачивается ко мне, мой монстр наблюдает за мной, и я знаю, что не смогу не подчиниться. Я беру трясущимися пальцами сырое мясо и подношу его ко рту. Оно темно-розовое, покрыто кровью и скрипит на зубах, когда я пытаюсь откусить от него кусочек и прожевать его. Оно невкусное, мерзкое, склизкое, с противным металлическим привкусом. Оно падает холодным комком в желудок, и меня мутит от одного только осознания того, что я сейчас проглотила.       «Еда — жить»       Я слышу утробное урчание из-под железной маски Пирамидоголового. Он говорит не совсем обычными словами, скорее это похоже на стридуляцию насекомых, или на какие то щелчки и трескот. Но контекст этого можно понять. Ему нужно, чтобы я оставалась живой. А для этого я должна есть. Но это... Я выгибаюсь от рвотного рефлекса и падаю на четвереньки, сдирая кожу ладоней о шершавые камни асфальта. Я не могу удержать мясо в себе, как бы я ни была голодна, мой позвоночник изгибается дугой, и меня выташнивает прямо на серое дорожное покрытие подо мной непереваренными кусочками сырой плоти вперемешку с желчью. Это нехорошо. Потому что Пирамидоголовый будет недоволен.       Я получаю удар широкой плетью с встроенными в полоски грубой коричневой кожи металлическими нитями почти сразу же. Он носит ее свернутой у пояса, поэтому снять ее и воспользоваться не занимает много времени. Спину обжигает болью, и я кричу. Тело под одеждой лопается, я не знаю, рвет ли хлыст ткань, но мою кожу он полосует легко и быстро. Я падаю на асфальт животом и распластываюсь на нем, содрогаясь от рыданий и болезненных судорог. А Пирамидоголовый продолжает бить. Еще. Еще. Еще. Так, словно он не знает усталости. Так, будто каждым ударом выжигает во мне непокорность. И я ломаюсь. На самом деле, во мне осталось не так много сопротивления. Сейчас его нет вообще, и я извиваюсь жалко и ползу к нему по земле, обхватывая его ноги руками. Я дрожу от боли и переизбытка адреналина. Меня колотит, мои зубы стучат, спина пульсирует и горит, одежда прилипает к ней из-за крови и пота, и это причиняет мне еще больше страданий. И я могу только тихо скулить и всхлипывать, совсем как тот мертвый уже парень, умоляя о прекращении пытки.       — Пожалуйста... Пожалуйста... Я съем... Я буду...       «Есть»       Прерывает меня отстраненное и отчужденное. И я ем. Я вгрызаюсь в сырое мясо зубами. Закрываю себе рот ладонями, не давая желудку снова исторгнуть его. Глотаю, пока Пирамидоголовый не удовлетворяется, и тогда я сворачиваюсь клубочком прямо на земле у его ног, и могу немного полежать в тишине, позволяя боли омывать мое измученное тело. И это наконец-то успокаивает меня. Потому что мягкая и мерная пульсация боли уже привычна. Это лучше, чем обжигающая и огненная, как разряд молнии. Первую я почти научилась любить. Второй я боюсь до потери сознания и судорог. Но Пирамидоголовый предпочитает именно второй вариант. Поэтому он не дает мне лежать слишком долго. Холодные влажные твердые ладони хватают меня за талию и приподнимают в воздух, бросая коленками и локтями на асфальт. Мое горло издает сдавленный писк. Яркая белая вспышка новой боли перед глазами, а затем я замираю, как парализованная, стоя раком, пока он задирает мою юбку мне на поясницу и рвет мои трусики.       «Вспоминать»       — Я не могу... Я не знаю, что... Я не помню... Что ты хочешь, чтобы я вспомнила?... Пожалуйста... Пожалуйста... Пожалуйста...       Я твержу это слово, как мантру, между рваными сбивчивыми вдохами, как будто это может хоть как-то облегчить то, что грядет. А чудовищно большие руки уже сдавливают мои ягодицы, поворачивают, раздвигают, устанавливают так, как нужно. Острый конец пирамиды на его голове вдавливается мне в спину, пришпиливая, словно бабочку в экспозиции безумного коллекционера. Я не смогу сдвинуться, не смогу избежать того, что он делает. Я задыхаюсь от мучительной боли — железо вспарывает мою кожу до белесых ребер, окрашенных теперь уже красным.       «Грех. Вина. Преступление. Вспоминай»       Он непреклонен и неумолим. Я хочу сказать, что я не виновата ни в чем, но захожусь отчаянным криком. Головка его члена прижимается к моему влагалищу, но не входит. Он слишком большой, слишком длинный и толстый. Словно биту пытаются пропихнуть в игольное ушко. Нормальное женское тело ни при каких обстоятельствах не смогло бы вместить в себе подобный орган. Но Пирамидоголовому абсолютно плевать на то, что нормально. Поэтому он просто сильнее держит меня за бедра руками, а большие пальцы вводит внутрь меня и тянет в стороны стенки моей вагины, расширяя для себя проход. Я ору. Я думаю, что это больно, когда тебя раздирают изнутри пальцами, чтобы вставить в тебя член. Я ошибаюсь. Я понимаю, что такое настоящая боль только тогда, когда этот член в меня наконец-то входит. Он холодный, ледяной и замораживает меня изнутри. Он ввинчивается в меня с трудом, туго и медленно, и я чувствую себя маленькой куколкой, которую натягивают на пивную кегу. Я чувствую, как рвется моя плоть с тошнотворным треском, и горячая кровь струится по моим бедрам из промежности, оставляя за собой алые потеки на бледной коже. Во мне нет смазки, я не возбуждена, но по крови член тоже скользит неплохо все дальше, все глубже в мое сопротивляющееся тело. Я уже не ору, я только глухо хриплю сорванными связками и ерзаю грудью по шершавому асфальту в такт мерным толчкам Пирамидоголового. Он трахает меня механично и на автомате. Вперед-назад. Вперед-назад. Вперед-назад. Я уверена, он не получает от этого удовольствия, это еще одна форма моего наказания, он делает это только потому что так нужно. Мое тело не может заполнить ни его пустоты, ни его голода. Ему не нужна ни я, ни моя плоть, растянутая вокруг него. Но он продолжает трахать, потому что это нужно мне. Для боли. Для возмездия. Для воспоминания.       Но я не могу. Мозг отказывается концентрироваться на чем-то еще помимо боли. Меня рвут изнутри, врезаются в меня все грубее и жестче. Шлеп, шлеп, шлеп, шлеп. Кровь хлюпает в моем влагалище, и я вою в агонии. Боже, как же больно... Как больно, мамочка...       Мама, пожалуйста, помоги мне. Забери меня отсюда. Мамочка, ну пожаааалуйстаааа...       Я сломлена, раздавлена, я потеряна в водовороте непрекращающейся боли. Пирамидоголовый продолжает натягивать меня на свой чудовищный член, крепко впиваясь пальцами в бедра. Я издаю булькающие ноющие звуки, смотря сквозь туманную пелену перед глазами, как вокруг начинают собираться другие монстры. Медсестры с вывернутыми руками и забинтованными лицами. Манекены совсем без лиц и с лишними ногами. Иные сияющие, дергающиеся и искаженные. Они окружают нас и смотрят. Смотрят на то, как я стою на четвереньках, а Пирамидоголовый разрывает меня на части своими толчками. Смотрят, как я вою и корчусь в агонии, и истекаю кровью из разодранного влагалища. Смотрят и молчат. Молчат и смотрят. А я начинаю плакать. Потому что. Я. Не. Хочу. Вспоминать.       «Вспоминай»       Звучит сверху щелкающее и деформированное.       — Я не виновата. Не виновата. Не виновата...       Я хриплю сорванным горлом и мотаю головой.       «Признай»       Я. Не. Хочу. Но это не остановить. Они смотрят, смотрят на меня. И я вижу в разбитом куске стекла витрины напротив отражение себя. И его позади меня. И свое умоляющее заплаканное лицо. И свои затянутые пеленой страдания глаза. И я вспоминаю. То, почему я здесь. То, за что я себя наказываю. То, что так отчаянно хотела забыть, что начисто вытравила это из памяти и стерла без остатка из мыслей.       Мне четырнадцать, и я девственница. И я впервые в своей жизни вижу секс, когда захожу ночью в спальню сестры, услышав какие-то странные звуки, и застаю в ее кровати отчима. Он лежит сверху, между ее ног. Он зажимает ее рот рукой и энергично двигает тазом, вгоняя в нее свой член. А я замираю. И смотрю. В ее умоляющее заплаканное лицо. И ее затянутые пеленой страдания глаза. И не делаю ничего, чтобы помочь сестре, которую насилует наш отчим.       Я содрогаюсь от рыданий. Жалкая. Разбитая. Окровавленная. Я проваливаюсь в чувство вины и первопричины моего греха. Я вспоминаю о том, что я сделала. И это разрушает меня еще больше. Я превращаюсь в бесформенную массу, распластанную под огромным телом моего насильника. И могу только шептать.       — Мне так жаль... Так жаль... Я не хотела... Прости меня, пожалуйста... Я должна была ей помочь... Я должна была закричать, что-то сделать... Я просто ушла... Ты за это меня наказываешь...       «Не то»       И снова толчки внутрь меня. Еще грубее, жестче. Я чувствую, как его член протыкает матку и визжу от боли.       — Хватит! Пожалуйста, хватит! Я же вспомнила! Я сделала то, что ты хотел! Чего ты еще от меня хочешь?!!!       «Признай. До конца. Грех»       Я сдаюсь. Я больше не могу этому сопротивляться. Я чувствую, как его сперма заполняет меня, не горячая и обволакивающая. Ледяная. И разъедающая мои внутренности, как кислота. И я сдаюсь.       — Я возбудилась... Я возбудилась, когда смотрела, как он насилует ее.       Я бормочу искусанными в кровь губами и опускаюсь щекой на покрытый пеплом асфальт. Я признаю свой самый страшный грех и самую ужасную тайну. Я принимаю тот корень зла, что угнездилось во мне так основательно. И то, что я заслуживаю самой страшной кары. Член Пирамидоголового покидает меня с хлюпающим звуком, и вместе с кровью по моим бедрам теперь стекает и его белесое семя. А он уходит, оставляя меня пустой и зияющей, дрожащей и рыдающей развалиной в окружении безмолвных монстров, которых создало мое собственное подсознание. И меня поглощает паника. Потому что он уходит, оставляя меня одну. И тогда я ползу за ним, обдирая колени об асфальт. Я цепляюсь дрожащими пальцами за скользкую от моей крови ткань его юбки. Я боюсь. Теперь уже не боли, а одиночества.       — Нет, нет, нет... Не уходи... Пожалуйста... Не уходи...       «Признание твое есть. Больше не нужен»       Его слова, словно мой фатум, оставляющий меня саму в моем личном круговороте страдания. И я еще крепче держусь за него, и волочусь за ним по земле и бьюсь в истерике. Потому что он уходит. А я не могу остаться одна. Потому что все вокруг хотят свободы, но не понимают, как это страшно — остаться наедине с самим собой. И настоящая свобода для меня наступит только тогда, когда я больше не буду нести ответственности за то, кем я стала. А для этого мне нужен Пирамидоголовый. Потому что только он может меня спасти от меня же. Потому что только он может держать меня целой и наполненной хоть чем-то, помимо непрекращающегося раскаяния. Потому что если он уйдет, здесь останется только одно чудовище — я. И если это я создала его, то я могу и заставить его остаться.       — Ты нужен... Нужен... Не уходи...       Я не знаю, почему Пирамидоголовый останавливается. Почему он садится на угловатый обломок бетона и позволяет мне обнять руками его ноги и прижаться щекой к его коленям. Может быть потому, что он и правда всего лишь воплощение моей вины и подавленное желание наказать саму себя. Может быть потому, что я все еще не могу простить себя за то, что я сделала. Но даже если он просто проекция моего подсознания, он нужен мне рядом.       Для наказания.       Для боли.       Для того, чтобы заполнить вакуум.       Потому что я больше не различаю, то что он делает со мной — это наказание, или награда...       Но теперь я знаю точно, что ни одна награда не приходит без наказания.