PHOENIX: Две жизни, одно сердце

После недель изнурительной работы в студии PHOENIX устроили камерный концерт в одном из клубов Лос-Анджелеса. Официальная версия — проверка нового материала на живой публике. Но правда таилась глубже: Максу нужно было выплеснуть весь хаос, бурлящий внутри, а сделать это он мог только на сцене, где под прожекторами боль превращалась в искусство. Клуб набился до предела. Людей впустили больше, чем позволяли нормы пожарной безопасности. Тела прижимались друг к другу, а воздух нагревался от дыхания и пропитывался запахом пота и пива. Жара стояла животная и влажная. Свет погас, и заиграло зловещее фортепианное интро. Рев толпы ударил физически. В темноте сотни телефонов вспыхнули холодными экранами, превратив зал в звездное небо. Макс шагнул на сцену. Прожектор полоснул по лицу, ослепив. Он прищурился, поднял руку козырьком, и толпа взорвалась. Но что-то изменилось в его присутствии с последнего концерта: оно стало тяжелее, будто гравитация вокруг него сгустилась. Глаза горели безумным блеском, а улыбка скорее просто обнажала зубы, чем выражала радость. Молчание растягивалось. Когда напряжение достигло максимума, Макс склонился к микрофону, и губы коснулись решетки: — Эй, Лос-Анджелес. Новый взрыв криков, но он поднял палец, призывая к тишине. Толпа послушалась, и гул спал. — Кто готов прогуляться со мной до врат преисподней? В ответ — дикий рев. Макс окинул зал взглядом слева направо, задерживаясь на отдельных лицах в первых рядах. Худая девчонка с черным мейкапом. Парень с ирокезом в футболке PHOENIX. Кто-то орал его имя до хрипоты. Он облизнул губы и удовлетворенно улыбнулся: — Отлично. Потому что я затащу вас в самое пекло. «Red Echoes» началась правильно. Макс отступил в центр сцены, в полосу синего света, который превращал его кожу в мрамор, прижал микрофон к губам и закрыл глаза. Голос дрожал от напряжения, удерживая что-то огромное и темное за тонкой пленкой самоконтроля. — Bright lights shine but something's missing, A void inside that I keep dismissing. Success rings hollow in my ears When silence whispers all my fears. Гитары набирали обороты, барабаны становились агрессивнее. Макс открыл глаза и начал двигаться. Свет мигал, делая из сцены набор рваных кадров. Каждая вспышка выхватывала новую позу: спина выгнута дугой, руки раскинуты, лицо искажено, резкие угловатые движения, как если бы тело ломалось в суставах. К концу он уже кричал так, что вздулись сухожилия на шее: — Cut me open, watch me bleed, Plant your poison, sow your seed. I'll rise from ashes, I'll survive But part of me will never thrive. Последнюю строчку он выдрал гроулом. Толпа ответила ревом, и волна тел хлынула к сцене. Следующие песни прошли на одном дыхании. Макс работал на пределе. Каждый крик выжимал из него что-то важное. Футболка промокла от пота, и он сбросил ее где-то в середине сета. Едва ткань шлепнулась на край сцены, кто-то из первого ряда тут же схватил трофей. Но постепенно что-то менялось. Движения становились агрессивнее, а взгляд — темнее. Он перестал воспринимать отдельные лица в зале, только кипящую массу, вопли и жадно протянутые руки. Эмма бросила на него короткий взгляд и нахмурилась. Джейсон крутанул головой в его сторону, но Макс не замечал. Он был где-то в другом месте, там, где музыка превращалась в оружие, а сцена — в поле битвы. «Blood on the Mic» грянула без паузы, и что-то окончательно сломалось. Макс шагнул к краю сцены и завис над первыми рядами. Резкий белый прожектор ударил в лицо. Размазанный грим черными дорожками стекал по шее, а татуировки блестели от пота. — Эту песню я посвящаю всем корпоративным пиявкам в дорогих костюмах, — выплюнул он, и брызги слюны сверкнули в свете софитов. — Всем тварям, что пытались мной управлять. Вот вам мой персональный привет из ада! — он ударил себя кулаком в грудь, и глухой звук отдался в колонках. Музыка ревела. Эмма играла с закрытыми глазами. Джейсон молотил по гитаре с остервенением, голова дергалась в такт, и распущенные волосы хлестали по лицу. Зои била в барабаны так, что сложно было различить руки. Майк стоял, слегка покачиваясь. Макс метался из одного края сцены в другой. Провод микрофона волочился за ним, цепляясь за оборудование, но он дергал его и освобождал, не останавливаясь. — I've clawed my way up, don't need your grace, This world's my bitch, I've won this race. Fame's my prisoner, chained to my name, I've played this game, now watch me reign. Он наклонился к девушке в первом ряду и запел ей прямо в лицо. Она открыла рот, но звук потонул в грохоте музыки. Макс оттолкнулся и бросился к противоположному краю, сорвав голос в рык: — You wanted a star, you've created a monster. I'm your worst nightmare, your bastard imposter. I've bled for this crown, it's mine to keep, Now bow down bitches, and kiss my feet. Толпа сходила с ума. Люди прыгали, толкались, кто-то запустил в воздух пиво в пластиковом стакане, и оно разлетелось брызгами, осев на коже, волосах и одежде. Джейсон выбежал вперед, они вместе долбанули в финальный аккорд, и колонки взвыли. Макс отступил на нетвердых ногах, тяжело дыша, и вытер лицо тыльной стороной ладони, размазав грим еще сильнее. Сзади Майк наклонился к его уху: — Ты в порядке? Макс обернулся, в глазах было что-то дикое и отсутствующее. Майк замер и отступил, обменявшись быстрым взглядом с Джейсоном. Макс отпил воды из бутылки и швырнул ее в сторону, не глядя. Жидкость ободрала горло, и он поднес руку к шее. Это мимолетное движение не заметил никто, кроме Энди, стоявшего за кулисами. — Ну как вы? — хрипло крикнул Макс в микрофон. Толпа заревела в ответ, и он усмехнулся, покачав головой: — Слишком тихо. Хотите в ад? Так орите так, будто уже горите! Он пнул стойку микрофона, и та покачнулась, чуть не упав. Из зала выстрелил пьяный голос: — Эй, Макс! Как там Харперс? Макс застыл, и микрофон в руке завис на уровне груди. Сустав большого пальца хрустнул, сжимая холодный металл. За спиной Майк шагнул вперед, Эмма прижала ладонь ко рту, а Джейсон замер, глядя на фронтмена. Макс посмотрел в сторону, откуда донесся крик, где в полутьме колыхалась масса тел. Задержался на ком-то. Губы дрогнули, хотели скривиться, но вместо этого растянулись в медленной, широкой и абсолютно пустой улыбке. — Знаешь что, умник? — голос упал до шепота, но микрофон подхватил каждое слово. — Ты напомнил мне о кое-чем важном. Он дошел до края сцены и присел на корточки, свесив руку с микрофоном, и качнул им из стороны в сторону. — В жизни каждого из нас есть люди, которые пытаются нас сломать. Которые твердят, что мы ничтожества. Которые… отнимают то, что уже не вернуть. Что-то пробежало по лицу, и взгляд затуманился, уйдя куда-то внутрь. Макс резко тряхнул головой и вскочил на ноги: — Но сегодня мы покажем, что их время закончилось! Давайте вместе! — он вскинул руку и выбросил средний палец вверх. — Пошли они нахрен! — Пошли на хрен! — откликнулись из зала. — Не слышу! ПОШЛИ… — НА ХРЕН! — грянуло так, что стены задрожали. — Пусть горят в аду! — завопил Макс, согнувшись пополам. Он кивнул группе и развернулся обратно к залу: — Эту песню я написал… для одного особенного ублюдка. И для всех, кто причинил вам боль. «Master of Pain». Наш новый гимн сопротивления! Зои мощно ударила по барабанам. Один раз, потом второй и третий. Джейсон добавил гитару, и бас Майка лег поверх. Эмма подождала четыре такта и провела смычком, извлекая один долгий режущий звук. Макс закричал с первой же строчки: — Poison in my veins, architect of chains, Builder of nightmares, keeper of my stains. Your legacy lives in every scar. I'll tear down your throne and all that you are. Голос шел откуда-то из груди, из живота, из места, где сидела вся боль и ярость. Он не контролировал звук — звук контролировал его, и, вырываясь наружу, раздирал что-то внутри. — Master of pain, I spit on your name Your kingdom will fall, engulfed in flames. I'll dance on the ashes of your cruel reign Master of pain, I’m no longer your prey. Голос трещал по краям, обрастая хрипом. Макс не пытался это скрыть, наоборот, намеренно шел дальше, за пределы безопасного. Свет менялся: красный, синий, красный, синий. Дым пополз по сцене и окутал ноги. Макс опустился на колени в центре: — The monster you made now turns on its maker. I am the judge, jury, and undertaker. Он склонил голову, и волосы упали на лицо, скрыв глаза: — Your chapter is closed, your sentence is served, I claim back the life that you never deserved. Руки медленно раскинулись в стороны. Микрофон выпал из пальцев и покатился по полу с неприятным звуком. Пальцы подрагивали, ладони раскрыты вверх. Музыка достигла крещендо. Все инструменты слились: гитары, барабаны, бас, скрипка. Колонки вибрировали на пределе, угрожая сорваться в искажение. На пике, когда казалось, что громче уже невозможно, все звуки резко оборвались. Дым полностью окутал сцену, превратив ее в призрачный остров в темноте. Макс сидел на коленях, грудь судорожно вздымалась. Пот и грим стекали по лицу, теряясь в волосах. Он откинул мокрые пряди и поднял микрофон: — Спасибо, Лос… Вместо слов вырвался хрип. Макс попытался снова: — …Анджелес. Толпа ревела и аплодировала, требуя больше. Он медленно поднялся на ноги, пошатнулся и поднес микрофон к губам еще раз: — Увидимся… Развернувшись, он пошел к выходу со сцены неровными шагами. Задел плечом стойку, та качнулась и упала с грохотом. Макс не обернулся, просто скрылся за кулисами. Энди стоял в стороне, наблюдая за происходящим. Видел, как Макс выворачивается наизнанку, как фанаты резонируют с его эмоциями, поглощая их и отдавая обратно. Но замечал и то, чего не видели другие. Как в паузах между строчками Макс жадно хватал воздух ртом. Как во время особенно болезненных моментов его глаза наполнялись влагой, которую он яростно смаргивал, запрокидывая голову. Как пальцы на горле снова и снова дергались, массировали и проверяли. Как после каждой песни он отворачивался к группе на секунду и его лицо становилось почти мертвым, оставляя только усталость и боль.

***

Макс не пошел в гримерку. Не мог. Толпа еще ревела за стенами, требуя выйти на бис, а он уже пробирался по узким коридорам за сценой, подальше от людей, света и шума. На ходу выхватил у кого-то из стаффа чистую футболку и натянул на липкую кожу. Ноги несли сами мимо костюмерных и технических помещений, пока не уперся в тяжелую металлическую дверь запасного выхода. Толкнул ее плечом, и свежий вечерний воздух охладил щеки. Макс сполз по стене на асфальт, прижавшись спиной к кирпичной кладке. Голова откинулась назад, глухо стукнувшись о камень. Горло пылало, будто он пил кипяток. Когда сглотнул, острая боль полоснула по гортани, и он зажмурился, стиснув зубы. Адреналин выветривался, оставляя только пустоту и это чертово жжение. Дверь скрипнула. Макс не обернулся. Знал, кто это. Энди присел рядом, опершись спиной о стену, и вытянул ноги. Молчание затянулось. Где-то вдалеке завыла сигнализация машины, затем захлебнулась и затихла. — Искал тебя, — наконец сказал Энди. Макс не ответил. Попытался сглотнуть снова, и рваная боль прошлась по горлу, заставив поморщиться. — Все спрашивают, где ты. Макс дернул плечом. Открыл рот, попытался что-то сказать, но вышел только влажный царапающий хрип. Он прокашлялся, но это не помогло. В итоге лишь закашлялся сильнее, согнулся и прижал кулак ко рту. Энди молча протянул бутылку воды. Макс схватил ее, сделал глоток, но жидкость ошпарила, он задохнулся и закашлялся снова. Вода пролилась на подбородок и стекла на футболку. — Черт, — выдавил он едва слышно. Энди покачал головой и отвернулся. — Поговорить надо, — сказал он тихо, глядя в темноту переулка. Макс повел плечами, пытаясь изобразить безразличие: — О чем еще? Энди обернулся и пристально посмотрел на него: — О том, что с тобой творится. Макс уставился на мусорные баки напротив, сжимая бутылку в руке, отчего пластик хрустнул и деформировался. — Все норм… — он прочистил горло, — …мально. — Нет. Не нормально, Макс. Совсем не нормально. Ты будто горишь. И я не знаю, как это остановить. Макс попытался усмехнуться: — Видел толпу? Они… — он закашлялся, — …в восторге. — Мне насрать на толпу, — жестко бросил Энди. — Меня волнуешь ты. Макс дернулся, и Энди наклонился ближе, заставляя встретиться взглядами: — Ты хоть понимаешь, что там натворил на сцене? — Что? Дал концерт… — Ты сорвал голос. Макс моргнул. Открыл рот и тут же закрыл. Поднес руку к горлу и осторожно провел ладонью по коже. Жжение пульсировало под пальцами, отдаваясь в ушах. — Не… — начал он и осекся. Попробовал снова, громче: — Не сорвал я… Но даже это прозвучало карикатурой на его нормальный голос: что-то рваное и скрипучее, со свистом на выдохе. Медленно, очень медленно, до него начало доходить. Голос. Его голос. Единственное, что у него осталось, что давало право называться музыкантом. Что делало Максом Майерсом. — Нет, — он мотнул головой. — Нет, нет… Руки задрожали сильнее, и он снова прижал ладонь к горлу, массируя кожу, как будто это могло что-то исправить. — Я просто… устал. Завтра пройдет… — Эй, — Энди осторожно приобнял его. — Давай дыши. Все не так страшно. Макс дернулся и испуганно посмотрел на него. — Серьезно. Со мной такое раз пять случалось. Неприятно, да. Но не фатально. Макс молчал, все еще прижимая руку к горлу. — Пара дней тишины, теплое питье и покой. Максимум неделя, и все вернется. Но, — Энди замолчал, глядя жестче, — только если не продолжать себя насиловать. Раньше ты бы такого не допустил. Всегда знал границы. А сегодня… Сегодня тебя там вообще не было. Ты совершенно потерялся. Как будто кто-то другой вышел на сцену. Макс вжался в стену, и Энди подался к нему: — Слушай. Мне завтра улетать на месяц. И, блядь, мне страшно тебя оставлять. Макс встретил его взгляд: — Я справ… люсь. — Нет. Не справишься. Потому что ты даже не понимаешь, что происходит. Я вижу, как ты разваливаешься, и не могу ничего сделать, потому что ты меня не подпускаешь. Мне кажется, что я тебе мешаю и ты хочешь остаться один. Но счастливее от этого ты не станешь. Макс отвернулся, сжав челюсти. — Что бы там ни сидело в твоей голове, — продолжил Энди тише, — оно уже сожрало твое прошлое. И сейчас жрет будущее. Прямо у меня на глазах. Ты готов потерять все? Голос? Группу? Карьеру? Макс сидел неподвижно. Что-то начинало трещать внутри, расползаясь по швам. — Ты… уходишь? — Нет. Пытаюсь спасти то, что осталось. Пока не поздно. Но я не могу тащить все один. Нужно, чтобы ты тоже взялся. Хоть немного. Когда вернусь, — медленно и отчетливо проговорил Энди, — тебе придется выбрать. Либо ты начинаешь себе помогать, говоришь со мной, идешь к специалисту, что угодно, либо… — он тяжело вздохнул, — я не знаю, хватит ли у меня сил смотреть, как это дерьмо убивает тебя. Макс открыл рот и хотел что-то сказать — оправдаться, возразить, попросить остаться? — но горло сжалось, и не только от боли. Энди поднялся, отряхнул джинсы и постоял, глядя вниз на Макса: — Я люблю тебя, Феникс. Очень. И буду драться за тебя. Но ты должен начать драться за себя сам. Он наклонился и поцеловал его в лоб: — Подумай об этом. Ладно? Энди развернулся и ушел. Дверь открылась, впустив полосу желтого света, и захлопнулась с грохотом. Макс обхватил голову руками и сполз ниже по стене.