Мой Создатель

            Огромное поле. Огромное цветочное поле, окруженное деревьями, скрывало эту красоту за своими стволами, не давая другим насладиться блеском чудес природы. Цветы такие нежные, розовые, как начало заката, пытаясь затмить горящее яркое солнце. Деревья на фоне звезды выглядят как темные, зловещие силуэты, но если к ним приблизиться, они окажутся грациозными и могучими. Чем ближе деревья к цветам, тем они насыщеннее и светлее. Солнце пыталось спрятаться, скрыться за сглазом этого поля. На вид оно скрывалось неохотно, медленно, как семечко, пытающееся стать ростком, а затем огромным цветком, но на самом деле для звезды время шло очень быстро. Середина этого поля была яркой и насыщенной, будто сейчас не вечер, а день. Много блаженных цветков, которые одаривали все вокруг для своего дома.       Но их соизволили сломать, растоптать, испортить. Новый пришедший решил уничтожить, пусть и не специально, дары природы. Он был грозным, темным, странным для этого поля. Тут нежно и светло, а он в своей черной одежде выглядел как чужой, как маленький червячок на асфальте, брошенный на произвол судьбы. Но пришедший не был таким же брошенным. Он просто хотел уединения, а этот темный, угрожающий костюм отпугивал тех, кто подходил, пусть и с добрыми намерениями, да и со злыми тоже. Этот иноземец смотрел на ярко горящее солнце, которое постепенно потухало. Маска, следуя за солнцем, исчезла, растворилась в маленькие звездочки. Лицо резко опустилось, скрываясь от раздражающих лучей, которые лишь нападали на незнакомца. Плащ развивался на ветру, но его явно что-то удерживало, не давая парить. Его удерживал кто-то. Кто-то беспомощный, беззащитный. Беззащитный заяц в лапах волка. Страшного, опасного волка.       "— Создатель?", — первым подал голос зайчик, трясущей рукой взрослого, стараясь обратить внимание на знакомого и незнакомого человека перед собой. Он был единственным собеседником, он был единственным тут, он был единственным для него. Он был недоразумением, странным, непонятным, но таким желанным. Смотреть на него без опаски и с интересом было невозможно. Его темные глаза, синие как океан, в которых он тонул. А плащ — гавань, в которой он пытался скрыться, уберечься от бушующего шторма в центре океана. Но шторм пройдет, не сразу, но пройдет. Второй не хотел видеть этот шторм в первом, он хотел, чтобы тот был его океаном, морем, спокойным, тихим. Но не бурей.       "— Закройся. Не называй меня так, никогда.", — громкий, строгий голос для такого Создателя, как он, был идеален. Пусть ему это не нравилось, пусть его раздражало, но ему это подходило. Он лишь никчемное создание, спрятанное за спиной Творца, такого благословения. Творец, хоть и был жесток, был хитер и умен, это все нравилось: нравилась грубость, хладнокровие, строгость, ярость, злость. Это делало Создателя особенным, другим, прекрасным. Создатель был прекрасен, но не Лололошка. Это противное имя звучало ужасно, не подходило ему, было чем-то нежным, добрым, святым. Для Создателя оно не подходило, это была другая личность. Противная, манящая ласками, портящая Творца. Также Создатель был междумирцем, для незнакомых междумирец — это что-то золотой середины Творца и Создателя. Но он также не любил его, но не так как Лололошку.       "— А как меня зовут?", — но Создатель не ответил, значит, не хочет разговаривать. Второму хотелось иметь имя, хотя бы одно, чтобы его экспериментом или выродком, когда тот сломает что-то дорогое и стоящее для Создателя. Но он никогда не обижался на это, ему даже нравилось, с каким зловещим, пугающим, опасным взглядом тот съедал его изнутри, это было прекрасно. Для него прекрасно. Создатель, Междумирец, Творец, Эксперимент, "— Можно меня будет звать Джон?".

"— Мне все равно, не доставай меня."

      Дальше тишина давила на разум, на сознание, на осознание. Как он скучает, как ему больно понимать, что все происходит с ним. Лололошка даже не помнит, как появилось это чудовище, что стало приносить ещё больше боли. Смотреть на него было больно, ведь он так похож на него самого: эти глаза, это лицо, это худощавое тело, а любопытство манит к знаниям, к учению, к изучению чего-либо — от простой готовки до зельеварения. Видеть, как это чудовище учится тому, чему учился ты, было обидно; было неприятно видеть радостную мордашку, которая лишь кричит «Создатель». Лололошка не хочет давать ему имя, потому что не хочет быть с ним связанным; создать это чудовище было худшим решением. Оно лишь напоминало старые дни — беззаботные, легкие, простые, по которым он так скучает. Напоминает. Но рука не поднимается его уничтожить; он не понимал, почему. Эти глаза смотрели с таким вдохновением, что рука сама опускалась.       Первое появление этого чудовища произошло случайно, по пьяни: он что-то шептал, размахивал руками, искра начинала светиться, а на руке стекала кровь. Медленно в глазах плыло, потом вспышка, непонимание, и на тебя смотрят свои же глаза. Смех, громкий и звонкий. После бутылка уже летит к мальчишке, примерно пяти лет; она не долетела до него и разбилась, осколки полетели в него, но Создатель уходит, не смея задерживаться, бубня себе под нос о том, что всё должно было быть не так, как он скучает, скучает по светлым волосам, по зелёным, как лес, глазам, по доброму смеху. Но тогда создание не понимало, смотрело на стекло, осторожно пытаясь вытащить осколок. Вытащило, но достало не все. Чудовище сидело и смотрело вперёд, как верный пес, который ждет своего хозяина, но тот ушёл навсегда и никогда не вернётся — не сейчас, не завтра, не послезавтра, не через месяц, не через год, не через столетие. Так сидело оно до самого утра, пока Создатель снова не объявился; он даже не посмотрел на него, лишь тяжело вздохнул и куда-то поплёлся. Новый гость продолжал сидеть, но теперь он смотрел по сторонам, чтобы понять, где он, как он, что он. Но ответов не было. Поздно, когда стало темно, Творец пришёл, в руках опять была бутылка; он говорил про какого-то лысого чудака, что тот кидалово, что тот трус, предатель. Так продолжалось несколько дней. Он утром уходил, а ночью приходил. Но мальчишка не терял возможности: пока тот не видел, он бродил по дому. Он не был большим — обычная кухня, ванная, спальня. Но у него была лаборатория, куда входить было страшно: там всё было разбито, все фотографии порваны, промокшие от слёз междумирца, колбы валялись, а в них либо была засохшая жидкость, либо песок. А все инструменты были сломаны, видимо, в порыве истерики. Больше всего мальчик любил комнату с зеркалом: он смотрел на себя, тыкал пальцем и улыбался, удивлялся, ведь глаза были похожи на глаза Создателя — такие же синие, но глаза Создателя были лучше, ведь у него были искорки, маленькие и почти незаметные для человеческих глаз, но не для создания; он видел их прелесть и всегда в них смотрел. А Создатель их прятал и говорил: «Не смотри». Но он не слушался: как можно оторваться от таких чудес? Пока Создатель не видел, он учился читать; говорить он умел, но не читать — это сложнее. Буквы запоминать тяжело, но чтобы стать таким же, как Создатель, и порадовать, что он такой же, нужно было, через силу. После чтения он научился считать, писать. И тогда Лололошка решился взять его под своё воспитание, учил, объяснял. Но ругался — много и сильно. А чудовищу нравилось, всё нравилось, кроме попыток доброты. От неё блевать хотелось.       Но от Джона Создатель ушёл. Как сильно он не старался его найти, ничего не получалось. Создатель сам находился: это была его сущность — пропадет, но вернется. Но тут он пропал не как обычно — на месяц или два, а на целых пять. Было страшно без него; у него украли кислород, без которого невозможно было дышать. Страшно находиться в мирах, где нет его, где нет его синих глаз, черной как ночь одежды, без его шарфа. Шарф был самой важной вещью; он никому не давал его трогать. Как только Джон касался его пальцем, его били — сильно. Шарф был обычным в клеточку: голубым с черным, но опасным для других, для Джона. Когда Создатель объявился, он ничего не сказал; взял за руку и увёл его в пустыню, где был портал — огромный, красивый. Он видел в дневнике Лололошки, что это отправление, и то, что оно очень важное. Джон никогда и не понимал, чем может быть важен какой-то портал. Творец делал их тысячу раз, но они были не такие большие. Вдруг появилась любимая маска Создателя; у Джона была похожая, только оранжевая, а у Создателя — черная с фиолетовым узором. Он вставил её в механизм, и портал стал пробуждаться — это свечение, разноцветные искры. Джон бы так ими и любовался, смотрел, как включается отправление, но его прервали. Его прервали танцем; с ним закружились — это был вальс. Вокруг было тихо, но чудовище слышало мелодию, тихую и красивую, под которую они танцевали. Вёл их Создатель. Джон всматривался в эти глаза, бездонные, у которых нет краёв. Они сияли, а на лице Создателя была улыбка — такая грустная, детская. Когда танец закончился, его стали кружить, а дальше он оказался в портале и полетел куда-то далеко. Джон не сразу понял, но когда дошло, было поздно.

...

      Вылетев из портала, другая версия себя, параллельная версия, танцевала, что-то говорила, но Лололошка не слушал, не хотел. Единственное, что сейчас было нужно — устранить парадоксы и уйти, отдохнуть. Тело ужасно ломило; пусть скарабеев давно не было, но спина всё равно ныла. Да ещё таскать все эти огни было нелёгкой задачей. А эта тёзка лишь добавляла шума; он был звонким, громким, шумным. Отвратительно, но зато он уничтожил все парадоксы, конечно, неся всякую ерунду. А весь свой монолог он смотрел на Лололошку, то подмигивал, то улыбался, то ещё как-то перед ним выделялся. А Лоло лишь хлопал глазками и не понимал, что от него хотят. На это Джон Дейви Харрис, как он себя назвал, лишь грустно вздыхал, но с какой-то ностальгией улыбался. А дальше — танец. Все молчали, но шарфик слышал мелодию, он оглядывался, но смотрел на того, кто вёл танец. Хватался за него, когда тот наклонялся вместе с ним вперёд, наступал на ноги, не успевая за ним, а Джон смеялся, улыбался, умилялся. А когда танец закончился, его бросили в портал, выкинули, как куклу. Мироходец сначала ничего не понял, но когда догадался, было поздно.

"— Теперь ты не уйдёшь, Создатель!"