memento mori

Воздух из кондиционера не столько охлаждал кожу, сколько стирал из памяти боль, оставляя лишь глухое эхо того, о чём Жан мечтал бы забыть. За окном скользили мимо бескрайние поля, как размазанные мазки старого полотна; деревья дремали в утреннем полусне, над ними раскинулось небо — чистое, как вымытая слеза, безоблачное и прозрачное до боли. Свет рассвета ложился на стекло, как растекшееся золото — тяжёлое, вязкое, готовое в любую секунду свернуться в ржавчину. Он сидел на заднем сиденье, развалившись с той беззастенчивой грацией, что присуща лишь котам и бессмертным — существам, уверенным в своей неоспоримой принадлежности к этому миру. Жан вытянул ноги, вальяжно, демонстративно. Его поза — как насмешка над обстоятельствами, как вызов, сидя с лицом, на котором читалась чёткая мысль: я здесь по принуждению, и никому это не прощу.       — Двести километров, и всё, — пробормотал её Серёжа, бросив взгляд в зеркало. — Хочешь воды? Конечно, она хочет. Она у него всё хочет. Слушает, улыбается, говорит с ним — по-человечески, искренне, с тем тёплым интересом, которого Жан давно не замечал. Даже с ним — никогда не была такой. Это «даже» рвало Жана на части. Хотелось выдохнуть яд, прошипеть что-то едкое, но он молчал. Смотрел, как она поворачивается к Серёже, наклоняет голову под тем самым углом — знакомым до боли в позвоночнике. Именно так она слушала, когда ей было действительно важно. Сейчас он — не интерес, он — отголосок. Он — воспоминание, липкое, острое, болезненное. Он — её личная хроника ошибок. А этот — Серёжа — с его наивной нежностью и какой-то дикой способностью быть «правильным» — получил всё. Всё, за что Жан бился, срывая с себя кожу, жертвуя собой, только чтобы быть допущенным хоть на шаг ближе. И этот — Серёжа — каким-то чудом оказался «новой страницей». Почему? Жан буквально ощущал, как под кожей двигается раздражение. Ему хотелось выдрать у этого мальчика каждое слово, каждую ласку, каждое «ты в порядке?». Всё, за что сам он когда-то рвал себя на части. А тот просто явился с бутылкой воды — и получил её тепло. Даром. Просто так. Будто так действительно можно, как будто можно так просто. Он помнил ту Ольгу, что дышала полной грудью и открыто выражала свои чувства, которых тогда было более чем. До лжи. До того, как он убил в ней всё, за что влюбился. Она прощала всё, кроме одного. И за это — за одну-единственную трещину в фарфоре — он платил до сих пор. В её голосе — колкость. На губах — яд. Он слышал это каждый раз, когда она произносила его имя. Он превратил её мягкость в острые шипы. И теперь не мог себе позволить признать очевидное: он — монстр. Потому что признание равносильно аду. Его личному. Который, возможно, уже начался. Клод Дешам стиснул зубы. Нет, не ревность. Хуже — осознание. Его место заняли. Без борьбы. Она больше не его. Может, никогда и не была. В воображении вспыхнула сцена:       «Жан Иваныч, вы тут начинайте уже губу закатывать, я, конечно, нихера о вас не знаю. Ты был, а теперь слушай: она — со мной.» Откуда ты взялся? Жан жаждал: чтобы Серёжа обжёгся. Хоть раз. Чтобы понял — кого трогает. И чью доброту ему подарили, как чайную ложку надежды смертельно больному. Серёжа — этот рокер-торчок с ухмылкой добряка — сжал её руку. Он видел — как она берёт воду. Как её пальцы сжались вокруг пластиковой бутылки, словно тело сопротивлялось этой банальной телесности — пить, дышать. Но теперь она не одна. И ей приходилось жить.       — Tu bois de l’eau maintenant? Tu étais plus exigeante autrefois. Он сам не понимал, почему жаждал уязвить её. Выстрелить фразой, как шпилькой — сбить маску спокойствия, достать до живого. Из всех чувств в нём осталась только одна хищная тень — раздражение. На неё. На себя. На эту показную доброту мальчика, к которому она вдруг прислушивается. Но отчаянно, до боли в груди, до сухого спазма в горле — он хотел услышать её голос. Ещё раз. Хоть слово.       — Et toi, tu étais plus silencieux. Je regrette cette époque. Барановский поморщился. Он не знал слов, но чувствовал: в этой игре под текстом скрывается что-то взрывоопасное. Чувствовал каким-то инстинктом, который шептал: между ними происходит нечто большее, чем просто разговор. И, хоть он не хотел в это вникать, от этого ощущения было трудно отмахнуться.       — Я могу включить музыку. Что-нибудь лёгкое.       — Не стоит, — отозвалась Ольга, отпивая. Даже в этом движении — безукоризненность. — Жан и так достаточно фонит.       — Charmant. Comme toujours, — скользнул в ответ Жан.       — Ты ведь говорил, что мне не хватает такта, — не глядя, бросает Ольга. Её голос — будто лезвие, проходящее на миллиметр от кожи. — Но у тебя, похоже, его осталось ещё меньше.       — Tu me connais, j’apprends vite. Surtout les mauvaises habitudes.       — Dommage que l’intelligence émotionnelle n’en fasse pas partie.       — Touché. — отвечает Жан, усмехаясь уголком губ. Его голос звучит легко, но глаза цепляют. Он подаётся чуть ближе, чтобы не упустить следующее слово. Ольга — не женщина. Она — ошибка Богов. Искушение, зашифрованное в молекулы. В её лице не было кокетства. Оно было — как покаяние, обернутое в ледяную красоту. В ней всё чуть-чуть чересчур — линия скулы, изгиб шеи, томный жест запястья, словно поставленный в кавычки самой судьбой. Волосы — золото, ни одна прядь не подчинена ветру, но каждая будто знает, как ловить внимание. Глаза — не зеркало души, а закрытая дверь с табличкой «Не входи, убьёт». Их цвет — зыбкий, переменчивый. И когда они на тебе — ты чувствуешь, как тебя сканируют. Не с интересом — с расчетом. Взгляд палача, смотрящего на эшафот. Серёжа смотрел между ними, как человек, случайно оказавшийся внутри чужого сна. Выход из которого найти невозможно. Барановского напрямую задевало это семейное воссоединение, этим он и отличался от своей вампирской семейки. Ольга с Жаном общались обменивались полуфразами, будучи уверенными в том, что правильно интерпретируют чувства, эмоции друг друга и находят ответы на свои вопросы — в этих взглядах, обрывках фраз, недокасаниях — что за? Как можно понять другого не выслушав его? Серёжа мог и ошибаться, но этим двоим нормальный, человеческий разговор пришелся бы в пору.       — Это… сейчас было что-то хорошее? — Барановский неловко пытается улыбнутся.       — Не совсем. — И тут её голос — сдвинул ледник. Потому что к нему — она повернулась плавно. Повернулась по-настоящему с застывшей полуулыбкой. В её взгляде проступает оттепель. Не календарная, нет. Та самая редкая, невозможная — которая Жану никогда не выпадет в его вечной русской рулетке. Та, которой можно было бы обогревать замёрзшие города, если бы она длилась хоть чуть дольше. Он видит её лицо вполоборота, но даже так — в этой линии скулы, в легком наклоне головы — проступает что-то безоружно настоящее. Искренность — едва осязаемая, но такая острая, что в мраморе её ледяного самообладания вдруг образуется тонкая трещина. И через неё, как через крошечную щель в шторе, прорывается свет. — Но ты — лучшее, что здесь есть. Правда. Жан не верит. Не может поверить, что проиграет так — легко, так безжалостно, так по-детски нелепо. Они были в вечной войне — на острие ножа, где каждый удар оставлял кровавый след. Но даже в этой битве, в самой глубокой тьме, дымилась слабая искра — огонёк надежды. Надежды на то, что где-то за выстроенными бетонными стенами есть их будущее. Хрупкое, зыбкое, словно мираж — но его смысл. Его единственный смысл. И вот — Ольга. Две фразы, сказанные не ему, как выстрел в сердце. Она убила не его, она убила их шанс. Ту тонкую нить, что держала их больше, чем этому рокеру-торчку лет. Впервые за долгое время он ощутил — боль. Не холод пустоты, а жгучую, пронизывающую до костей боль. Что это? Как мёртвое сердце может гореть? Как оно может дрожать, и при этом замирать? Он — пустой, холодный, неподвижный. И в то же время сердце рвётся наружу, ввысь, в бездну страданий и забвения. Он тонет в собственной бездне, потому что осознал: всё, что считал вечным — разрушено. Он проиграл не войну. Он проиграл себя.       — Ce garçon t’aime. On dirait que c’est sérieux. Ольга развернулась. В этом повороте не было ни вызова, ни желания уязвить. Он был механически точен — как разворот головы статуи, созданной с безупречной анатомией и вечно запертым презрением. В её лице — ничего из прежней нежности, только изнурённая решимость и холод, знакомый ему на протяжении восьмидесяти лет.       — Pour toi, le sérieux, c’est baiser des infirmières, non? Он чуть склонил голову — как будто прислушался, как будто ирония могла прозвучать. Лицо его почти не изменилось, только в уголках губ мелькнуло что-то ленивое, фальшиво-невинное.       — Exclusivement pour la science.— беззаботно парирует Жан. Повисла тишина. Жгучая, липкая. Та, после которой хочется выть. Ольга не двигается. Но её голос — режет:       — Tu as dit un jour: «Elle m’a empoisonné le passé, maintenant elle essaie d’empoisonner le présent». Жан чуть приподнимает брови. Не удивлён. Скорее — застигнут. Как будто не ожидал услышать это вслух, да ещё так. Графиня оборачивается и награждает его очередным взглядом. Жан не вздрагивает, но его лицо будто крошится на микросекунду. Веки на мгновение опускаются, подбородок чуть сдвигается вперёд — как у человека, которому хочется спрятаться, но нельзя. Он быстро возвращает себе выражение невозмутимости, но эта доля секунды — как удар молотком по стеклу. Ольга продолжает, не меняя ни темпа, ни тембра:       — Alors, chéri, profite de cette société si ta famille ne t'a pas regretté. В машину Аннушки Жан не вместился, учитывая что с Женьком нужна была особая бдительность, а графиня в этом случае осталась на два дня практически без присмотра вампиров, не считая, её студента, конечно. Так что Жан и не сопротивлялся, а даже напротив. Уголок её губ едва заметно дёргается вниз — почти как судорога. Или как неоформленное сожаление, которое она не пустила наружу. Жан отводит глаза, медленно, как будто взгляд её припечатывает. Вздоха нет — грудная клетка даже не шевельнулась. — Tu comptes sur lui pour te réparer? — несколько снизив тембр. В её лице мелькнуло что-то — будто дрожь, будто воспоминание. Но исчезло в ту же секунду. Глаза её были ясны. Беспощадны. Она не отвечает сразу. Она чуть напрягается, словно от слабого удара током. Потом — тихо, в упор:       — Тебя это не касается. — произносит тихо, но в голосе — финальность. В нём — ничего. Ни боли. Ни упрёка. Только ясное отграничение: дальше нельзя. Жан не спорил. Он даже не думал выдыхать — лишь на мгновение сжал челюсть, словно стараясь удержать в себе всё то, что давно рвётся наружу. В её голосе звучала та холодная резь, что он сам врезал в её сердце — как клинок, который теперь воткнули ему в грудь. Серёжа не понимал французского. Ни одного из слов, сказанных между ними. Но это и не требовалось. Он слышал голос, обёрнутый в ледяную вежливость. Видел, как Жан ни разу не посмотрел на неё прямо, но при этом каждое его слово било точно. Слышал, как Ольга произносит фразы слишком отчётливо — будто каждую отливали из стали. Он не знал смысла, но чувствовал вес. Этого хватало. Внутри всё сжалось — резко, будто мышцы вспоминают, как сжиматься перед ударом. Знакомое чувство как тогда, когда в комнату заходит тот, кому ты должен был врезать ещё год назад — и всё это время копил, а потом слетел с петель. По спине — холодный ток. В груди — узел. Он усмехнулся. Резко, без звука, как у собаки, что уже перестаёт рычать перед укусом. И голос его прозвучал совсем иначе, чем раньше — глубже, суше:       — Ты издеваешься, да? — Жан чуть отрывает взгляд от окна с удивлением осматривая новоиспеченного вампира.       — Прости, что?       — Ты, конечно, эстет, интеллектуал, вся эта блистательная французская мишура… Но ты реально заебал. Этой своей манерой — подколоть, прошипеть что-то на французском. Как будто, ну, конечно, Серёжа не поймёт. У него там, в голове, три слова и два из них — «ещё водки». Жан не ответил. Он на миг напрягся, будто собрался что-то сказать, но Сергей не дал паузы.       — Я, может, не читаю Верлена с утра, но поверь, даже без французского слышно, как ты, блять, ядом брызжешь. Типа тонко, с изюминкой. Да ты, бесспорно, остроумен, вампир с дипломом и синдромом превосходства. Очень эстетично. Он говорил спокойно, почти буднично. Но в голосе сквозила усталость — та, что бывает не от человека, а от многократного повторения одного и того же. Жан на секунду замолкает, но его тренировки с Ольгой в остроумии и многолетний стаж не прошли даром. Мальчик хочет показаться героем и защитником её величества. Ну что ж, раунд начинается.       — Верлен — слишком тонко для тебя, я понимаю. Барановский не отреагировал. Ни возмущения, ни крика — только едва заметно повёл плечом. И сказал всё тем же голосом:       — Тонко, как наждачкой по горлу. Но, чтоб ты знал, я, когда с отходняков слез, начал читать. И не только вашего Верлена. Чтоб ты знал. Господи, а он точно достиг совершеннолетия? Жан вздыхает, как человек, которому лень спорить, но которому не даёт покоя легкий зуд самодовольства:       — Ну, хоть кто-то в этой машине говорит откровенно.       — Да пошёл ты. Я хоть не притворяюсь, что мне похуй. — ему стоит резко высказаться, как Жан проигрывает. Уже дважды. Этот студент умеет читать между строк и видеть то, чего лучше бы не стоило. Жан поворачивает к нему голову, чуть-чуть — лишь на полтона — меняется выражение лица. Но он не отвечает. Молчит. Первый раз.       — Ты, блять, молчишь? Вот теперь молчишь? А где ты был, когда надо было говорить? Когда она гнила там заживо? Когда там откровенный пиздец был? Жан медленно выпрямился на заднем сиденье. Голос ровный, как будто сдерживает не только эмоции, но и сам воздух в лёгких:       — Ты думаешь, я не хотел вытащить её? Там были свои правила, интересы. Малейшее движение — и Ольги бы просто не стало. Когда всё сложилось — я поспособствовал её освобождению.       — Формально, ты освободил. — Сергей скрипнул зубами. — А по-настоящему — просто дал ей медленно умереть.       — Я контролировал её состояние, посещал её — под видом медицинских проверок, приносил кровь.       — И что, это, по-твоему, лучше? — хрипло, с горькой усмешкой сказал Серёжа. — Смотреть, как человек гниёт в клетке, но зато — с планом? С графиком? По схеме? Типа: «вторник — доза крови, пятница — дыхательная гимнастика»? Жан выдержал взгляд. Его голос стал тише:       — Лучше, чем рваться сломя голову и потерять её навсегда. Нужно было соблюдать дистанцию, чтобы держать всё под контролем. Ты не понимаешь, что значит жить по этим законам.       — Да какая разница? Она была одна, ты — врач! А вел себя так, как будто смотришь спектакль, а не как страдает человек! — Он глубоко вздохнул, стиснув зубы. — И скажи мне, почему ты молчал про её беременность? Жан отвернулся, сжав челюсть:       — И каким образом я должен был тебя оповестить. Она умерла для всех, но для тебя — исключение? Сам себя слышишь? В конечном итоге, Ольга — свободна, цела и невредима. Не тебе, Серж, читать мне нотации или стоит напомнить как ты развлекался в её отсутствие? Хотя, она об этом осведомлена.       — Цела и невредима? Уверенны, Жан Иванович? Неужели ты своим высоконравственным французским не смог договориться с какими-то людьми? Неужели ты не мог хотя бы изменить условия её пребывания там? Серёжа шумно выдыхает с расплывающейся горькой усмешкой, неужели чудо-врач не смог? Он не верит да и не поверил бы никогда, но все эти взгляды давали убедиться в том, что Жан не смог бы её потерять. Просто не дал бы случиться непоправимому. У Жана что-то всеобъемлющее к Оле есть, что-то предопределяющее, но устаканившееся, принявшее какую-то странную форму. Серёжа не ревнует, но его откровенно выводит, почему он позволил держать её в скотских условиях? А ещё врачом называется. Молчание повисает между ними, пробегаясь по телу, как короткое замыкание. Оно пахнет сталью, озоном и чем-то невыносимо личным. И вдруг — жест. Ольга не смотрит ни на одного из них. Она просто, словно между прочим, вытягивает руку и кладёт ладонь на колено Серёже. Мягко. Неторопливо. Без слов, но абсолютно определённо. Не слабо. Не случайно. Не чтобы «успокоить». А чтобы обозначить. Жан замирает. Не двигается. Даже глаза не моргают — только чуть опускает веки, как будто этот миг хочется пережить с минимальными потерями. Пожалуй, даже хуже, чем если бы она что-то сказала. Потому что это — не позиция, не аргумент, не укор. Это — естественность. И в ней — весь приговор. Ольга всё так же смотрит вперёд. Она не делает из этого сцену. Просто держит его за живое. Легко. Уверенно. Так, как будто это — норма. И вот этот жест — он не про страсть. Он про доверие. Про то, кого она подпускает ближе, чем позволяла когда-либо. Он прост. Но в нём — всё. Серёжа на секунду моргнул — удивлён, но не растерян. Он не сжимает её руку в ответ. Не делает лишних движений. Он понял. Всё. Это не жест демонстрации — это дом. Именно его ему доверили охранять. Жан чуть поворачивает голову к окну, не выдержав. Даже тень его иронии в этот момент не поднимается — потому что это уже не бой. Это результат. И проигрыш. Он был рядом, когда она умирала. А Серёжа рядом сейчас, когда она — живёт.