Со вселенной связи нет

      If you want love, you gon' have to go through the pain

      If you want love, you gon' have to learn how to change

      If you want trust, you gon' have to give some away

      

      — Семёнов, ты где? Почему не на совещании? — Маркин возмущается, конечно, расплескивая раздражение.       — Виноват. Работаю с источником, — выдает Паша, отчаянно стараясь не застонать в трубку.       — Алексей Фомин не источник! — возникает Фома. Он еще и специально громче говорит, чтобы Маркин точно услышал. А тот и слышит.       — Ты там с Фоминым, что ли? — голос у начальства почему-то неверящий.       — Исключительно по работе, товарищ полковник, — Паша только чудом не срывает каждую гласную в протяжный стон. Фома в этот момент очень удачно сгибает пальцы, мгновенно заставляя Пашу вздрогнуть всем телом и уронить мобильник на кровать. Правой, не занятой Пашей рукой, Фома подхватывает телефон и сбрасывает звонок.       — Ты что сделал? — Паша пытается начать возмущаться, но Фома затыкает его очередным точечным толчком внутри, оглаживает, давит мягко и старательно заставляет Пашу сидеть ровно, не позволяя потереться о свой живот.       — Мне на работу надо, — ни уверенно, ни настойчиво Паша сейчас не звучит — жалобно, почти умоляюще; сжимается вокруг чужих пальцев, от каждого движения которых у него словно ток бежит от паха в мозг.       — А это уже от тебя зависит, — хитро улыбается Фома, а глаза у него честные-честные. Скотина, думает Паша. Сам же не разрешает помочь себе рукой, ему хватило бы нескольких прикосновений, самых слабых. У Паши на Фому последнее время одна конкретная реакция организма, и та начинается на букву «э». Даже неловко, но Фома воспринимает это как комплимент собственной сексуальности, о которой — естественно, — прекрасно осведомлен, и которой вовсю пользуется. Час назад Паша был уверен, что заедет к нему на пять минут и строго по рабочим вопросам — ровно до того момента, пока вдруг не обнаружил себя, раздетого и тяжело дышащего, на коленях у Фомы, на котором не хватало брюк.       — Что, Паш, тяжко? — Фома спрашивает с таким искренним сочувствием, не знающие его люди на этот тон ведутся обычно, но только не Паша. Он-то знает, что Фоме нравится заставлять его просить, и сейчас он просто ждет, пока все сильнее запутывающийся в липкой паутине собственного возбуждения Паша просто не сможет больше держаться.       — Я щас сдохну, — Паша с воодушевлением стонет ему в шею.       — Не самая плохая смерть, — бормочет Фома. И он же старается, в Паше три пальца до самых костяшек, растягивают его, гладят; Пашин член с готовностью реагирует на каждое прикосновение внутри, выдавая порции предэякулята, но кончить он не может. Паша менее чувствителен, что ли, к такой ласке, в отличие от Фомы — да, они проверяли. Фома может по-всякому, Паша имел удовольствие в этом убедиться, ещё когда на него работал. Сейчас они оба определенно наверстывают упущенное: как иначе объяснить, что это четвертый раз за неделю — на календаре среда. У Паши тут второе дыхание, третий пубертат и неуёмное желание каждый раз, когда он видит Фому, оказаться с ним наедине и, желательно, минимумом одежды на каждом из них. И это не всегда удобно, он недавно совсем приезжал в кабак вместе с Андреем, так вышло, и в течение всего короткого разговора Фома отчетливо раздевал Пашу взглядом, не стараясь даже это скрыть. Андрей отчаянно краснел, кашлял, отводил глаза и бросил Паше «я тебя в машине подожду» прежде, чем выскочил в коридор и к лестнице. Паша не успел даже возмутиться на тему «ты что творишь?»: Фома запер за Андреем дверь, мягко оттеснил Пашу назад, пока край кресла не ударил его под колени, и потянул его джинсы вниз, даже не расстегивая болты. Паша только старался не стонать уж слишком громко и не растрепать укладку Фомы, когда тот забрал его член в рот сразу до горла, не особо даже напрягаясь при этом, и ритмично задвигал головой. К Андрею Паша выполз расслабленным, разрумянившимся, пихнул ему ключи и согнал на водительское кресло. Всю дорогу до управы Андрей старательно смотрел куда угодно, кроме Пашиного лица.       — Ты чего хочешь, изверг? — Паша с силой тянет Фому за длинные пряди на макушке, заставляя откинуть голову и смотреть в глаза. И тут же об этом жалеет, потому что: а) зрачки у Фомы черные, блестящие и расширенные настолько, что сожрали радужку, и б) Фома, нисколько не смущаясь и не сомневаясь ни секунды, отчетливо выговаривает «вылизать тебя хочу» — а фильтр между мозгом и языком у него даже в такие моменты не слетает, это обдуманные слова. До Паши доходит не сразу, а когда доходит, цвет лица у него меняется так, что сеньор Помидор, по сравнению с Пашей, просто блёклая пародия. Фома с детской почти радостью смотрит на его смущение, не позволяет отвернуться и спрятать лицо, пальцами внутри двигает активнее.       — Сейчас? — только и может выдавить Паша хрипло.       — Тебе же на работу надо. В следующий раз как-нибудь. Тебе понравится, обещаю. — Пашин личный змей-искуситель целует его в шею, в щеку, не переставая нашептывать в самое ухо: — Потом сам еще будешь просить. Как можно о таком просить, Паша не представляет, но одна мысль о скользком, влажном языке между его ягодиц, самым кончиком ввинчивающемся в расслабленные мягкие мышцы, раскрывая их, заставляет его гореть.       — Соглашайся, Паш, — Фома говорит ему это в самые губы, целует глубоко и напористо, толкается языком в рот, не прекращая мерных движений пальцами, снова и снова оглаживающих простату. Естественно, Паша говорит «да» только для того, чтобы ему наконец-то позволили кончить, и думает, что согласие, данное в состоянии аффекта, не считается. Практически не сомневаясь, что, если он попробует предъявить это потом Фоме в качестве аргумента, тот вежливо предложит ему проверить расчеты и всё равно выполнит задуманное. Сегодня у него тоже свой план, в котором рука помощи не предусмотрена, и на весь диапазон Пашиных жалоб от «я так не смогу» до «блять, ну, Фома» он гладит его успокаивающе по спине, касается лица, лижет и прикусывает мелко его кожу, целует снова и просит «расслабься». Член, конечно же, не трогает — ни Пашин, ни свой, а возбужден Фома не меньше Паши, его трусы не скрывают ничего, но его как будто совсем не беспокоит собственный стояк. Паша думает, а не скрывался ли Фома все это время где-нибудь среди буддистских монахов. Паша стонет, дрожит в его руках, пытается насадиться на ласкающие его пальцы еще глубже, кусает в отместку Фому за плечо, оставляет следы у основания шеи, возле ямки над горлом, над ключицами: но так, чтобы это можно было скрыть воротником рубашки и плотным узлом галстука. Фома постанывает — каждая новая отметина куда болезненнее предыдущей; Паша не знает, куда себя деть от этой мерной пытки смазанными пальцами, поэтому пытается отхватить кусок Фомы. Он так и кончает, вцепившись в его кожу, оставляя синевато-багровый след над плечевым суставом, чуть не плача от облегчения, чтобы, едва успев прийти в себя, опрокинуть Фому на спину и сдернуть с него белье, сразу сжимая тяжелый, жмущийся к животу член, скользя по естественной смазке. Фома стонет едва слышно, шарит руками по Пашиному телу — и смотрит при этом, как на восьмое чудо света, и Паша доводит его чуть резче и грубее, чем следовало бы, заставляя Фому закатить глаза от удовольствия, и выражение лица у него практически беззащитное; в его взгляде Паша видит то, что боится услышать, но Фома молчит, не срывается даже в послеоргазменные нежности, как он обычно любит. Поначалу он еще пытался ненавязчиво вывести Пашу на откровенность, пока сам Паша не заткнул его жестким тычком, разбив рот. Теперь во время секса Фому мотает между нежностями и откровенной грязью; Паша заводится и от первого, и от второго, словно по щелчку, пусть и стыдно потом; но он старательно гонит эти мысли прочь: жаловаться не на что, он давно не чувствовал себя таким желанным после своего вынужденного целибата. Его хотят, его всякий раз ласкают долго и правильно, а то, что это Фома, заставляет Пашу периодически думать, что он едет крышей. А еще размышлять, как Фома вообще обитает в своем доме: роскошном, огромном — и абсолютно необжитом. Фома напоминает заточенного в замке призрака некоего графа, а не живого человека. Чуть более собой он становится только рядом с Пашей, которому такая корреляция не нравится совершенно. Не то чтобы Фома никогда не был от него в определенной степени зависим, как и сам Паша — от Фомы, но то, что происходит с момента его возвращения в Петербург, не может не волновать. Паше недавно совсем снилась мать: из всех его покойников она приходит к нему реже всех, но такие сны всегда предупреждения, и единственная её фраза «с Лёшенькой поговори» заставила Пашу мгновенно проснуться с бешено стучащим сердцем. Этого он страшился еще больше: что Лёшенька, едва успев получить все-таки условный срок, решит нажить себе других неприятностей. Как разговаривать с Фомой, Паша не знает — понятно, что желательно бы словами через рот, но тут он и сам дел наворотил, запретив Лёхе начинать хоть сколько-нибудь личный разговор. Сейчас тоже не время и не место, Паша кое-как сползает с чужих бёдер, чувствуя укол вины от того, с какой неохотой Фома выпускает его из своих рук — и не говорит ничего, безмолвно наблюдая, как Паша собирает по всей комнате разбросанные шмотки, неловко влезает в джинсы. Фома одевается следом — сильно сказано, конечно: надевает штаны и свитер на замке и с высоким горлом поверх мятой рубашки и идёт провожать Пашу до ворот. На всем пути от спальни до двора они не встречают ни одного охранника, Толя своих ребят хорошо выдрессировал; и Паша выезжает на дорогу, с горечью наблюдая в зеркале заднего вида, как Фома смотрит ему вслед, медленно засыпаемый снегом.       — Ты где был? Мне Маркин всю плешь проел, я тебе пять раз об этом совещании напоминал, — накидывается на него Андрей, едва Паша переступает порог их управы. «Трахался с Фомой, кончил от пальцев», думает Паша на грани с тем, чтобы озвучить это и просто посмотреть, как у Андрея покраснеют уши, «ты так не умеешь». До кучи Маркин устраивает выволочку на тему криминальных контактов и прочих сомнительных связей; Паша молча ждет, пока моральная экзекуция закончится, не переставая размышлять, на сколько же его хватит, прежде чем он снова сорвётся к Фоме — предположительно, меньше, чем на сутки. Но все Пашины ожидания — и фантазии, ему как-никак обещали нечто особенное и весьма стыдно-горячее, — разбиваются о работу: на подземной парковке нового торгового центра на Косыгина в ночь перед открытием кто-то из работяг обнаружил взрывное устройство под одной из машин, таймер на котором недвусмысленно сообщал, что сие корыто взлетело бы в воздух ровно в начале приветственной речи одного из депутатов. Это другой район, но город всё равно стоит на ушах, всех дрючат внеплановыми проверками так, что головы не поднять. У Паши нет никаких доказательств, но он не сомневается, что Фома как-то с этим связан. Заявиться к нему, дать в морду и обвинить в организации теракта звучит как то, что сделал бы Паша недели три назад, но чертов сон не дает ему покоя. Фома куда-то влез, где его, вне всяких сомнений, ждет либо решетка, либо гибель; и заминированная тачка — просто вершина айсберга, на который Паша наткнется и пойдет ко дну вместе с их уязвимыми взаимоотношениями с Фомой, если перегнет, передавит в попытках что-то вызнать, понимая, однако, что теряет драгоценное время и шансы спасти Лёшу. В середине беспросветного вторника Паша сидит по маковку в бумагах, бесконечных канцеляризмах и непонятной гражданке, раскидавшей патрульных возле вокзала, в глубине души мечтая, чтобы его выдернули хотя бы на что-то, и оказывается сам себе предсказатель — ему звонит Ежов. Паша с некоторых пор боится звонков: что от Толи, что от Маши; последний раз, когда они звонили вдвоем, был через четыре дня после того, как Фоме изменили меру пресечения и арестовали, потому что Завьяловой отказали во встрече с ним в СИЗО, и она забила тревогу. Паша примчался с другого конца города только через полтора часа, быстрее просто не получилось пробиться; к его приезду Фому «нашли» — как выяснилось, его в камере попытались завалить аж вшестером, он отбился, отправив нападавших в санчасть, но сам, окровавленный, избитый, с порезанными заточкой руками и вывихнутым плечом, оказался в карцере. Пашино присутствие было, по факту, без надобности — если только снести кабину начальнику оперчасти, — в остальном Маша взяла себя в руки и справилась без посторонней помощи: и «Скорую» вызвала, и стопку жалоб во все возможные места накатала, и добилась перевода своего подзащитного в другую камеру. Но сам Фома, увидев Пашу, явно воспрял духом, а потом даже чуть повеселел, когда его самого госпитализировали на несколько дней — в палате Фома хотя бы мог выспаться, в изоляторе такой роскоши не было. Там же, в травматологии, лежал потерпевший, проходивший по одному из открытых дел, а значит, у Паши была более чем весомая причина там появляться. Пострадавший Зубов если и видел майора Семёнова, то мельком — но в случае, если вопросы бы возникли, подтвердил бы, что Паша был именно у него, — а не в другой палате через три двери направо по коридору, на визиты куда конвойные закрывали глаза, не бесплатно, конечно. В одно из своих посещений Паша зачем-то рассказал про дочь судьи, про перестрелку между рельсами и вагонами, про звонок, который уже ничего не исправил; и Фома — шитый-перешитый, с рукой на перевязи и темными синяками по всему телу, — сразу сказал «ты ни в чем не виноват». Памятуя всё это, Паша отвечает на звонок, параллельно закрывая свой кабинет и переходя на бег по коридору и к своей машине. Однако Толины слова заставляют его замереть, чуть не слетев кубарем по лестнице.       — Паш, Алексей Леонидович собрался поехать в дом. До Паши, как до жирафа, быстро не доходит, он морщит лоб и все равно спрашивает «какой ещё…».       — Тот дом, Паш, — Толя понижает голос, отходит куда-то, судя по звукам шагов. — Где в него стрелял Лапшин. Все мысли у Паши нецензурные, самая приличная из них «нахера?». Дом все еще принадлежит Фоме — сначала перешел по наследству к Юле, а потом снова вернулся к своему истинному владельцу, — Паша не знает, на кой черт Лёха его сохранил: кроме того, что земля здесь очень дорогая и ценник на участки в этом районе увеличивается с каждым сезоном, но владеть этой трижды клятой недвижимостью выглядит, как издевательство над самим собой. Паша едет так быстро, как только может, сворачивает с трассы на грунтовую дорогу, ведущую к посёлку, искренне радуясь, что сейчас зима и пейзаж другой совершенно: голые деревья с виднеющимися в просветах между ними домами меньше всего напоминают бесконечную зелень, в окружении которой Паша тогда мчался, оставив Юлю с Сашей в маленькой гостинице у дороги, и безнадежно — как он был уверен, — опоздал. Паша видит издалека стоящего возле лендровера Толю и Фому, медленно, тяжело идущего вперед, к распахнутым воротам. Кто-то все это время поддерживал дом в жилом состоянии, подъезд к нему расчищен, и, кажется, ничего совсем не изменилось. Паша выбирается из своей машины, ощущая подкатывающий к горлу ком, и буквально переступает через себя, чтобы не сесть обратно за руль и вдарить по газам, и уехать как можно дальше отсюда. Толя подходит к нему сам, он не говорит Паше «держись», но это читается в его взгляде.       — Я буду на звонке. Поаккуратнее, хорошо? — просит он. В переводе на общечеловеческий это означает смотреть за Фомой в оба глаза и дополнительно открыть третий. Пашу сюда один раз вытащил Максимов, как единственного свидетеля смерти Фомы, но толку-то было: не видел Паша ничего, выстрелы он не застал, о чем сказал еще на допросе в конторе, да кто бы его слушал. Вернуться к этому дому спустя два месяца после того, как здесь погиб не только Фома, но и чудовищно большая часть Пашиной души, оказалось едва ли не больнее полученного когда-то тяжелого ранения от своих: Паша художественно блевал в кустах, увидев въевшуюся в брусчатку кровь: когда он уехал, оставив мертвого, как он думал, Фому, то руки свои в грязном туалете на заправке стер едва ли не до мяса, но кровь из-под ногтей так и не смог до конца убрать, дня через четыре только смылась. Максимов проникся — а может, и в этом плане оказался брезгливым, — но больше ни на какую «проверку показаний на месте» Пашу не дёргал. Каково сейчас самому Фоме, Паша и представить не может: тот, кажется, глубоко в своих воспоминаниях, он не слышит скрипящий под ногами снег, перекликающихся в лесу птиц, Пашину тяжелую поступь за своей спиной; выходит на занесенную дорожку, в начале которой несколько лет назад Паша оттормозился с отчаянным визгом шин и выскочил из машины с громким «Фома!», бросившись к нему, бессильно уронившему голову на землю и истекающему кровью. Зимой здесь всё выглядит совсем по-другому, но то самое место Фома находит с миллиметровой точностью и, словно марионетка с обрезанными нитками, ложится на снег: сначала на бок, потом на спину и закрывает глаза. Время теряет смысл, стрелки часов идут в обратном направлении, перенося их далеко, на месяцы назад, пока Паша, все время просидевший рядом, не говорит Фоме:       — Вставай, у тебя губы синие.       — Ты что здесь делаешь? — голос у Фомы прерывистый, вялый, но он сам так резко смотрит в ответ, что Паша едва не отшатывается; в его памяти все еще свежо воспоминание, как у лежавшего в его руках Лёши остановился взгляд, остекленев, и сам он обмяк, отпустив Пашино запястье, оставив напоследок окровавленные отпечатки своих пальцев.       — Ежов позвонил, — Паша так говорит, словно это всё объясняет. — Замерзнешь совсем, пойдем в дом. Фома кое-как поднимается на ноги, Паша отряхивает его, сбивает снег с волос — и чуть не падает, когда Фома прижимается лбом к его плечу, неловко наклонившись. Он стоит, как неживой, с висящими вдоль тела руками, и Паша обнимает его, холодного и дрожащего.       — Лех, что происходит? — сейчас или никогда, иначе Паша потом просто не сможет достать его из панциря — и не выберется из своего. Фома, наверное, физически не может соврать ему — Паша, едва услышав про Реваза, разрывает объятие и встряхивает Фому так, что тот, лязгнув зубами от неожиданности, податливой куклой болтается в его руках.       — Ты совсем идиот?! У тебя условный срок, ты реальный захотел? Кому ты его заказал? — Паша в шаге от того, чтобы ударить Фому, давая выход собственным нервам, и чтобы выбить из Лёшиной головы все самоубийственные идеи, бесконечно подталкивающие его к краю.        — Еще не заказал, — у Фомы зуб на зуб не попадает. — Она приедет завтра.       — Кто «она»? — Паша выдыхает, едва услышав, что заказ еще не сделан, но не сбавляет обороты.       — Вдова Архитектора, — выдает Фома, ловя ошеломленный Пашин взгляд.       — Так, — Паша растирает переносицу. — Ладно. В дом пойдем, там поговорим. Вешалка в неширокой прихожей завалена какими-то бушлатами, на полке сверху лежит шапка-ушанка. Фома с трудом справляется со своей одеждой негнущимися замерзшими пальцами, ногти у него синие. Паша думает, что надо разжечь камин, дрова он точно видел в отдельно стоящей поленнице на улице.       — Вали в душ, согреешься заодно, — Паша пихает Фоме в руки сумку, собранную предусмотрительным Толей. — Здесь твои вещи. «Валить» у него не выходит, Фома едва идет, весь в себе и тяжелых воспоминаниях, и Паша за руку отводит его до ванны с емкой инструкцией «не поскользнись и не утони». Короткие фразы до Фомы вроде бы доходят, но Паша все равно оставляет его с долей тревоги. И звонит Тучкову, будучи уверенным, что явление этой Беловой в Петербург непосредственно связано со «старшими братьями». Вася прекращает сыпать банальностями «ты понимаешь вообще, о чем просишь?» и «это разглашение служебной информации, я карьерой рискую», когда Паша перебивает его и говорит «Вась, я пытаюсь помочь Фоме. Его либо опять закроют, либо просто грохнут», потому что они с Тучковым в конкретном пункте одного поля ягоды, просто Паше больше повезло. Вася проникается и велит ждать от него информацию. Паша успевает сходить до своей машины за одеждой — с некоторых пор он возит запасной комплект как городских шмоток, так и домашних, — приносит дрова и возится с камином, все больше убеждаясь, что за домом хорошо смотрели. Медленно закипающий чайник успевает выплюнуть пар через свисток, когда Паше приходит сообщение от Васи. Вдова Архитектора оказывается так же связана с Архитектором, как сам Паша — с Мариинским театром. Белова Татьяна Евгеньевна, капитан московского управления ФСБ собственной персоной. Паша не знает, кого больше благодарить: Васю, Толю, свои муторные сны или сразу всех. Не будь они с Фомой здесь, в этом доме, с цветущей у обоих посттравматикой, с легкостью сбивающей всё наносное и обнажающей нежное нутро; если бы Паша не нашел у себя яйца спросить — Фома никогда бы ему ни о чем не рассказал. И получил бы потом максимально возможный срок — Арсеньев бы точно постарался, как и судья, — Паша до старости б таскал Лёхе передачки на зону. Фома возвращается, передвигаясь, как лунатик, отирая стены; с ногами забирается на диван, тут же кутаясь в толстое одеяло. Паша ставит перед ним кружку, от которой поднимается пар, и дожидается, пока Лёша сделает несколько глотков, прежде чем показывает ему сообщение от Тучкова.       — Нет никакой Вдовы, тем более Архитектора. Это подстава, Лёх, веришь? Барышню эту из Москвы выдернули, в Питере ее не знает никто, но к Архитектору она точно не имеет никакого отношения. Тебя просто хотят закрыть как заказчика убийства, — Паша говорит это на одном дыхании — и вдруг пугается, что это могло доломать Фому: на виске у него бьётся тонкая жилка, пока он читает краткую справку из личного дела Беловой, и его боль прорывается коротко, страшно: закушенными до крови пальцами, сдавленным криком, который он отчаянно пытается ещё заглушить, подавить, непривычный открыто проявлять такие сильные эмоции. Не справился, не просчитал, угодив в чужую ловко расставленную ловушку — Паша ни разу в жизни не ощущал ничего похожего на злорадство, оказываясь умнее Фомы и снова вытаскивая его из очередной передряги, когда гениальные Лёшины мозги давали сбой и превращались в механизм самоуничтожения. Сейчас у Фомы костяшки пальцев перемазаны алым, он рычит в ответ на Пашино прикосновение, но не отдергивается, и Паша разделяет «плохо» и «больно» вместе с ним, переживая отчетливо каждую вспышку; держит Фому в своих руках, не позволяя потеряться без остатка в разрывающей душу мгле. Время тянется странно, разлетается искрами, трещит, как дрова в камине; шторы задернуты, и в комнате мягкий полумрак, и совсем не понятно, который теперь час. Паша знает одно — на работу он завтра не выйдет, одних донорских накопилось выше крыши, плюс все положенные отсыпные после дежурств, на которых он ни разу почти не отдыхал, о чем пишет Андрею и выключает телефон. Здесь, у камина, теплее всего, дом быстро не прогреется, и в спальнях на втором этаже можно только заледенеть, поэтому они остаются в гостиной. Диван тут таких размеров, что даже в неразложенном виде можно хоть вчетвером спать. Фома снимает через голову теплый свитер, являя Паше желтеющие следы от его зубов на своих плечах и шее, остаётся в одной футболке; Паша облизывается, глядя, как тонкая ткань обтягивает сильное тело, и Фома тянет его под одеяло. Паша укладывается на него сверху, опирается на локти и целует, ощущая каждую трещинку на обветренных губах — и своих, и чужих. Он так лежал вместе с Фомой, очень давно, после того как тот вытащил его из подвала в доме Чингиза. Домой Паша не поехал, чтобы не пугать Юлю с Сашей. Ничего не было — они с Фомой проспали в обнимку всю ночь, Паша был очень пьян, пытаясь перебить ощущение дула пистолета возле головы и скорой смерти, но вытащила его не водка, а тепло тела лежавшего рядом Фомы, его запах, ничуть не изменившийся с годами, и внимательные, ласковые глаза, в которые Паша смотрел, раз за разом вскидываясь ночью, и засыпал обратно. Сейчас тоже нет ничего — они только целуются, расплетая губами все то, что липким клубком давило внутри с момента возвращения Фомы, — и одновременно есть всё, вновь обретенное там, где они друг друга потеряли. Фома прижимается лбом к Пашиному лбу, сжимает до боли их переплетенные пальцы, жмурится, целует прикрытые веки; и Пашу внезапно догоняет осознанием, резким и болезненным, как клокочущие у Лёши за грудиной слова, которым не дают выход.       — Не молчи! — просит Паша, словно спохватившись, обхватывает ладонями лицо Фомы — заставляя на себя смотреть, вынуждая слушать, — и надеется, что еще не поздно. — Только не молчи. Фома смотрит в ответ так, словно у Паши вторая голова отросла, моргает часто, гладит его по лбу и осторожно начинает:       — Ты же…       — Я идиот, Лёх, — Паша перехватывает его руку, целует пальцы. Признание скатывается с языка неповоротливо, тяжело — но необходимо. — Я нас чуть не погубил. Фома неверяще глядит на него — и вдруг улыбается криво, губы у него дрожат, он срывается на заполошное «Паша, Паша, Паша», и глаза у него мокрые — или это у самого Паши копится влага на ресницах, и он видит Фому словно через подергивающуюся рябь, и каждый новый поцелуй ощущается благословением. Паша просыпается среди ночи от жары, неприятно вспотевший; выбирается из-под руки Фомы и из одеяла, снимает с себя кофту и устраивается на соседней секции дивана: комната так славно натоплена, за окном крупными хлопьями идет снег, погружая мир вокруг в зимнюю сказку, а не продолжение затянувшегося кошмара. Это волшебное ощущение у Паши длится ровно до того момента, пока его снова не выдергивает из сна странными звуками: он открывает глаза к Лёше, вздрагивающему всем телом, не просыпаясь и постанывая; веки у него дрожат, и пальцы бесконтрольно перебирают воздух. Паша частенько спит точно так же и видится в такие моменты ему обычно погоня или перестрелка — но он уверен, что Фоме снится, как в него стреляет Веня. Будить опасно, реакция может быть самой непредсказуемой: давным-давно самого Пашу так попробовал разбудить Андрей. И чудом успел отскочить, избежав поездки в травмпункт со сломанным носом. Поэтому Паша зовет Фому по имени, не прикасаясь к нему, и Лёша спустя минуту вскидывается, едва вменяемый, хватается за грудь там, где были раны от пуль, хрипит и кашляет, держится за Пашины руки, когда тот подсаживается к Фоме, жмется всем телом, заходясь в приступе. Паша здесь практически бессилен, но шепчет старательно, что все в порядке и все закончилось, устраивает Лёшину голову на своих коленях, гладит по холодной коже — и накрывает его сразу одеялом, — перебирает волосы, зачесывая назад влажную челку. Остаток ночи проходит томительно и тягостно, Фома не может больше спать, дергается на каждый шорох и тени в углах, вцепившись в Пашу до синяков, но возвращаться в город под разошедшейся метелью с нулевой практически видимостью совсем не вариант: пережить смерть, пусть и ненастоящую, и разложиться на трассе — глупо, по меньшей мере. Под утро их обоих выключает от усталости и нервов, как только начинает светать, и Паша в следующий раз просыпается первым уже во втором часу, предплечья у него саднит от хватки Фомы — живого воплощения города, ему подконтрольного, построенного на костях и смертях; с явственно проступившими морщинами на серовато-бледном лице и фиолетово-сизыми тенями под глазами. Паша не будит его, лезет проверить телефоны — звонили они у каждого из них; у Фомы штук двадцать пропущенных висит на экране блокировки, а Паша читает сообщения от одного из своих агентов, даже не удивляясь, когда ему присылают фотографию этой Беловой, которую в дверях здания ФСБ встречает Максимов — Паша не может не подумать, что надо было все-таки валить товарища полковника, ещё когда Мельников это предлагал. Снег перестает идти часа через два.       — Поехали отсюда, — просит Паша почти сразу, как Фома просыпается и оказывается способен воспринимать окружающую реальность. Они завтракают галетами и рисовой кашей с говядиной — не три звезды Мишлен, но и они здесь не на отдыхе; всё добыто из кладовки, забитой сублиматами и сухпайками. — Не к тебе только.       — Я хочу к твоим родителям съездить, — говорит Фома, когда они подъезжают к Пашиному дому. — Елена Олеговна мне жизнь спасла, выходит.       — Съездим обязательно, — Паша накрывает его руку своей. — В субботу сможешь? У меня выходной будет. Они выходят из машины к неожиданному — и нежеланному — гостю, сидящему возле подъезда: Паша не узнает сначала, взгляд цепляется за белоснежный пуховик, а потом он смотрит в лицо — капитан Белова встает со скамейки, но не успевает и слова сказать: Фома сразу же шагает вперед, его пальцы мертвой хваткой сжимают Пашино плечо, когда он пытается спрятать его себе за спину, но Паша перехватывает его руку, не позволяя двинуться дальше, и загораживает Фому собой, словно живым щитом. Они так и замирают, схватившись друг за друга — и за оружие, когда эта Татьяна, во все глаза смотревшая на них, вдруг улыбается с искренней смешинкой в глазах и говорит «Понятно». И уходит. fin.