Завтра мы расстанемся

Вы когда нибудь задумывались, как сильно иногда влияют на нашу жизнь совершенно случайные знакомства?

***

      Элиот Картер, вместе со своей матерью Эмили Картер, переехал в спокойный городок Клинтон, к своей бабушке — Элизе Грин. Причиной переезда стал некий конфликт в отношениях Эмили и отца Элиота — Томаса, вследствие чего они подали на развод.       Семья жила всегда в достатке, никогда не возникало проблем с деньгами или с тем, что они не могли себе позволить куда-то поехать. В общем, семейный доход явно был выше среднего.       Потому у Элиота была большая комната, размером, наверное, больше, чем кухни у обычных людей, живущих в обычных городах, подобных Клинтону. С хорошей кроватью, постерами с различными популярными исполнителями нынешнего времени, красующимися на стенах. Над письменным столом висело несколько постеров, посвященных звездным войнам — самому культовому фильму этого года (они были его любимыми, он даже забрал их с собой, в Клинтон). Шкаф мирно стоял в углу комнаты, храня в себе кучу дорогих вещей, часть из которых была даже не ношена, но зачем-то каждый раз, ходя с мамой на прогулку, та покупала ему какую-нибудь новую вещицу.       В какой-то момент Элиот вообще стал терять смысл в покупке новых вещей, потому что их и так, черт возьми, было много. Ему уже стало казаться, будто таким образом что отец, что мать пытались закрыть тому глаза на то, какой кошмар творится у них в семье и как ужасно они относятся друг к другу.       Куча новых игрушек, которые порой уже было некуда складывать, отчего половина покоилась на грязном чердаке их большого двухэтажного дома. Кассеты, новый магнитофон — всегда стоял у Картера на подоконнике окна, которое было занавешено шторкой. Его любимый радиоприемник Sony TR-630, лежал во внутреннем кармане валяющейся на полу, рядом с кроватью, сумки-почтальонки темно-коричневого цвета, выполненной из плотного материала. С ним он всегда ходил на свои одиночные прогулки, когда друзья договаривались не звать его по какой-то причине. Элиот никогда не спрашивал почему. Из любимого "Sony" практически всегда играла та музыка, которая подходила мальчику по настроению, будто сами радиостанции подстраивались под него.       Причины, по которой Элиот не спрашивал, почему друзья иногда просто брали и отворачивались, казалось, не было. Но на самом деле виной тому было то, что из-за семейных разборок мальчик стал чаще закрываться в себе, посему иногда сам отказывался от прогулок, дабы просто тихонько сидеть в своей комнате, которая при закрытых шторками окнах казалась ему настоящей крепостью от проблем внешнего мира, и заниматься своими делами: слушать музыку, к примеру.       Когда с первого этажа доносилась ругань родителей, он включал звук погромче и продолжал читать книгу или, допустим, новый комикс по вселенной Marvel.       Комната родителей была похожа на царские хоромы. Широкий туалетный столик, в ящичках которого лежало много дорогих золотых украшений, стоивших безумных денег, но Картер-старший никогда не жалел денег для своей жены. Мама красилась, смотря в большое зеркало и надевая на себя эти самые золотые украшения, делая себя еще более красивой, чтобы встретить Томаса с работы или пойти с тем на свидание в дорогой ресторан.       По крайней мере, так было раньше, в последнее же время мама наводила марафет совсем не для него. Вернее, она также красилась для того, чтобы быть красивой на свидании в дорогом ресторане, но только ходила она уже не с его отцом, а с совершенно незнакомыми ему людьми. Мальчик знал это, он расстраивался, но никогда не говорил об этом маме, продолжая наблюдать со стороны.       На стенах комнаты висели коллекционные картины в позолоченных рамках, купленные отцом на различных аукционах. Томас совершенно ничего не понимал в искусстве, но почему-то все равно продолжал покупать их. Возможно, чтобы казаться кем-то вроде ценителя. Или же просто чтобы выпендриваться перед гостями, которые, впрочем, также не понимали ничего, Элиот был в этом уверен. Все в их доме всегда притворялись теми, кем не являлись, казалось, никому нельзя доверять и это удручало.       Большая кровать с подвешенным над ней кружевным балдахином. И чистое постельное белье, которое всегда приятно пахло порошком. Элиот, будучи еще совсем маленьким, очень любил приходить и ложиться в только что застеленную мамой кровать, пока та шуточно ругала его за это. Мальчик, конечно же, понимал, что она не всерьез, потому никогда не обижался.       В те моменты он смотрел на свою любимую мамочку — именно так он ее и называл — и был безумно счастлив, потому что тогда между ними отношения еще не были такими натянутыми и формальными, как сейчас. Да, она все еще его любила, но Элиот взрослел, и к пятнадцати годам доверие совсем угасло. В то время он не знал, какого это, когда мама с папой чужие друг другу люди. Как это, когда его мама больше не старается быть хозяйственной и любящей женой, пытаясь приготовить вкусный ужин. И как страшно видеть то, какими холодными взглядами твои отец и мать смотрят друг на друга. Взглядами, полными ненависти и непонятно откуда взявшейся неприязни.       А их ненависть друг к другу началась с одного момента, когда Эмили не без посторонней помощи узнала о похождениях Томаса. Узнав об этом, она не стала устраивать скандалы или истерики, как мог бы кто-то подумать. Она поступила еще хуже. Не столько по отношению к Томасу, сколько по отношению к своему сыну. Эмили также стала изменять мужу, ходя налево и направо, потеряв какой-либо контроль, не самый умный поступок, но та постоянно себя успокаивала тем, что она жертва. А Элиот все равно чувствовал себя преданным обоими родителями.       С того момента и начался весь тот ад. Женщина очень часто язвила мужу, по поводу и без, отчего назревали все новые и новые скандалы. Относилась к тому предвзято и с пренебрежением, не отвечала на его вопросы о том, куда стала пропадать по вечерам и почему стала себя так вести.       Уходила из дома наряженная и при полном макияже, а приходила поздно, часто довольная, с улыбкой и цветами в руках. Эмили была очень красива и молодо выглядела для своих лет, потому Томасу не потребовалось много времени, чтобы догадаться.       Элиоту на тот момент было всего восемь, но он уже понимал, что его родители поступают отвратительно. Они врут. Врут ему, друг другу, окружающим, всем. Продолжают притворяться счастливой семьей, как будто не замечая, что все становится еще хуже с каждым днем, все разваливается прямо у Элиота на глазах.

25 сентября, 1970 год.

Сан-Антонио, Техас.

      — Где ты была, Эмили? — металлический тон Томаса звучал в каждом произнесенном слове, и, скрестив руки на груди, тот смерил женщину холодным взглядом. Он стоял в коридоре около входной двери где-то за полчаса до того, как Эмили вернулась, и был явно недоволен тем, что она пришла так поздно.       С лица матери тут же пропала улыбка, стоило ей заметить недовольного мужчину перед собой. Она бросила цветы на шкафчик для обуви и подошла ближе, чтобы заглянуть в глаза.       Элиот хотел спуститься вниз попить воды, но, услышав грозный тон отца, замер и опустился на ступеньку, чтобы подслушать, о чем они говорят. На нижнем этаже противно пахло табаком, что курил отец; этот запах мальчик, кажется, запомнил на всю жизнь.       — Я спрашиваю, где ты была, Эмили? — отец повысил голос, ясно давая понять, что последующее игнорирование вопроса не приведет ни к чему хорошему.       — Говори тише, ребенка разбудишь. — прозвучало даже как-то повседневно, вот только слегка измученно. Еще более ужасной эту фразу делал тот факт, что после нее у родителей начиналась ссора, и, несмотря на то, что они как будто старались не сильно шуметь, мальчик все равно слышал обрывки колких фраз.       Эмили отошла от Томаса на пару шагов назад и подняла букет, который бросила на шкафчик, чтобы поставить в вазу.       — Зачем тебе знать, где я была? — Этой фразой она явно хотела задеть. — Я тебе не задаю таких вопросов, зачем я тогда должна отчитываться? — И получилось. Вместо того, чтобы снизить тон голоса, Томас вовсе вышел из себя, словно превращаясь в разъяренного зверя.       — Потому что ты моя жена, — Тяжелый удар кулаком по столу. — И я обязан знать, где и с кем моя жена шляется! — Взмах рукой, и на пол уже летит ваза с только то поставленными в нее цветами, разбиваясь на мелкие осколки.       Элиот вжался руками в перила, сжимая их до побелевших костяшек. Вот-вот он собирался подняться со ступеньки и спрятаться на кровати под одеялом, забыть обо всем. Продолжать слушать их разговор больше не хотелось, было страшно до слез, хотелось одного — чтобы все это закончилось. Вот прямо сейчас, взяло и закончилось. Чтобы они помирились, обняли друг друга, чтобы отец пытался поймать мамину щеку, чтобы оставить на ней нежный поцелуй, а та шутливо пыталась увернуться. Тогда все было бы как раньше и им всем было бы лучше. Но это лишь мечты, а его реальность здесь и сейчас — сидеть на проклятой ступеньке и смотреть на вот это.       Вечные ссоры, крики, отец, который не давал ему никакой заботы и тепла и лишь требовал: «веди себя подобающе, чтобы мне не стыдно было звать тебя своим сыном». Мама, чей плачь он иногда слышал по ночам, а на утро в виде подтверждения видел красные, опухшие глаза и темные, от усталости, круги.       Мама застыла на месте, наградив Томаса таким же холодным взглядом, каким он встретил ее у порога. В воздухе повисло напряжение, казалось, что молчание между ними длилось вечность, это до жути угнетало, словно затишье перед бурей, будто через секунду отец взорвется и сделает что-нибудь еще.       Например, разобьет другую вазу, стоящую на столе, или вовсе ударит маму. В тишине были слышны лишь ее шумные, подрагивающие вздохи.       — Я ничего тебе больше не должна, — Эмили ногой отмела осколки в сторону, чтобы расчистить проход и вновь подойти ближе к Томасу. Понизив голос, слова выходили из ее уст со смесью грусти и обиды, казалось, в тот момент она наконец сказала то, что так долго прятала внутри себя. — Ровно с того момента, как узнала, как сильно ты меня унизил.       То, что запирала в ящик, закрыв на ключ, забрасывая далеко-далеко, чтобы оно ни в коем случае не вырвалось наружу. Этот ящик долго стоял, покрываясь пылью, иногда у него возникали попытки вырваться, но Эмили не без усилий удавалось заглушить эти порывы. Только в тот момент она будто ослабла и больше не в силах была сдерживать обиды, и позволила высказать все, отчего волна негатива вылилась на мужчину разом.       — С того момента, как узнала, что была лишь женщиной, что готовила тебе ужин и давала секс, когда ты попросишь! — После этой фразы из ее глаз потекли непрошеные слезы. — Что я для тебя лишь инкубатор, родивший наследника. — Эмили смахнула тыльной стороной руки слезы со своих слегка смуглых щек. Дальше ее голос задрожал. — Я даже не знаю, любил ли ты когда-нибудь меня? Если бы я только знала, что так будет, я бы никогда не вышла замуж за тебя. — Несмотря на то, что женщина сама просила не шуметь, крик вырвался из ее уст. — Я тебя ненавижу, урод! Слышишь?! Ненавижу! Ты мне всю жизнь сломал, мне и Элиоту! Все могло быть совершенно по-другому, мы могли быть счастливы! Стоило всего лишь прижать свою задницу к дивану и не ходить по всяким...! — Поток едких высказываний остановил звонкий звук пощечины. Отец сделал то, чего мальчик боялся больше всего, ударил его мать. В тот момент, какая-то частичка надежды, что висела на волоске над пропастью, рухнула окончательно и бесповоротно. Назад пути не будет, «стоит смириться, Элиот, им нельзя доверять».       В силу своего возраста мальчику было трудно понять, почему отец, который при нем же говорил его маме, что любит ее, гуляет с другими женщинами, иногда даже не стесняясь показаться сыну вместе с очередной пассией на глаза, хотя сам учил его вести себя наилучшим образом. И зачем он тогда ударил ее? Почему мама, раньше такая заботливая, хозяйственная, любящая, можно даже сказать уютная, стала проводить с ним намного меньше времени, а отцу кричала сквозь слезы ту самую фразу — Я тебя ненавижу, урод. — Как нечто подобное можно говорить людям, которых ты любишь?       Наверное, с того момента, как он услышал эту фразу из уст матери, мальчик поклялся себе никогда не говорить любимым людям нечто подобное. Как бы сильно он ни был зол или расстроен, что угодно, но только не это. Он не хочет также сильно ранить кого-то. Если бы такое хоть когда-нибудь случилось, то он наверняка бы почувствовал себя самым отвратительным человеком на свете. Наверняка.       В последнюю же ссору Эмили, решила расставить точки над i. Судя по всему, она просто уже не могла жить на «автопилоте» и, скажем, наконец подумала о сыне? О том, что он чувствует, какой пример семейной жизни они ему в конце концов подают, какие травмы они ему наносят. Насколько тяжело мальчик переносит их ругань, крики, да и в целом, она сама дошла до точки кипения.

29 мая, 1977 год.

Сан-Антонио, Техас.

      — Я больше не могу так жить, Томас, за 4 года такой жизни я потеряла всякое чувство самоуважения. С Элиотом я тебе разрешу видеться, если пожелаешь, но жить мы так больше не будем. — Последняя фраза пестрила уверенностью, на сей раз было понятно, что мать говорит серьезно и разговор обещал быть недолгим. — Ты больше даже не скрываешься, ты подумал о сыне? Что он думает о тебе? — Вновь отчеканила она с нотками осуждения.       В глазах Томаса разбушевалось чувство задетого достоинства, задыхаясь едкой усмешкой, бросил:       — Ты хочешь сказать, что он думает о нас? — Последнее слово было выделено с особой силой. — Ты тоже не святоша, так что не надо строить из себя жертву и выставлять только меня последним кретином.       Комок недосказанности оказался настолько большим, что атмосфера будто накалилась до высочайшей температуры. Их эмоции вот-вот были готовы выплеснуться наружу каплями кипятка, в виде едких измывательств.       — Сама не смогла удержать мужа в семье, а потом еще и шляться пошла, как шлюха последняя. Не удивлюсь, если ты обхаживать их начала еще до того, как узнала обо мне. Да с тобой тогда в последнее время в комнате одной находиться трудно было, отчего думаешь я кинулся на поиски надежного плеча? Думаешь, это просто так было, да? — Мужчина звучал издевательски. Каждое слово было похоже на кинжал, врезающийся в грудь, не в спину, а именно в грудь, потому что услышать что-то подобное было не столь неожиданно, к сожалению. Но от этого не становилось менее больно.       Эмили задыхалась от возмущения, обиды из-за того, что человек перед ней говорил в ее адрес, но решила не связываться и все-таки закончить на том, лишь кинув сквозь стиснутые желваки — Какой же ты… — Элиот так и не узнал, что мама собиралась тогда ему сказать. Они в тот же вечер собрали вещи и уехали на ближайшем рейсе до городка Клинтон в штате Индиана.

31 мая, 1977 год.

Клинтон, Индиана

      Целых 35 часов Элиот со своей мамой ехал на поезде. Столь долгая поезда очень утомила, потому по приезде он сразу завалился спать. Не то чтобы ему не нравились такие долгие поездки. Но, они как правило ассоциировались с уютом и дружной семьей, которой больше у него не было. Как и, соответственно, причины, почему путешествие должно было понравиться. Мама, несомненно, это тоже семья, но он говорит о той, что была до всего бардака.       В общем, настроение во время поездки была так себе, что и ударило по нему, стоило переступить порог дома. Кровать будто умоляла Элиота прилечь на нее, а он не смел больше этому сопротивляться. Спальное место на втором этаже вагона купе была черствым и неудобным до жути, что казалось даже немного неестественным. Отец всегда покупал самые дорогие билеты, самые роскошные номера, лучшие путевки, все самое.       Плюсом ко всему им нужно было экономить деньги, что лежали у мамы на черный день, (так странно, что этот «черный день» все-таки настал), потому что ей еще предстояло устроиться на работу. Вот почему они, собственно говоря, и ехали по дешевейшим билетам, которые только можно было найти. Какой билет — такие удобства, казалось, мудро еще тогда подметил Элиот, стараясь не думать, об упущенном комфорте. Не скоро он поедет в Лос-Анджелес в вагоне бизнес-класса.       Выспаться на том подобии кровати — матрасе с подушкой и каким-никаким одеялом, не получилось, поэтому Элиот наконец-таки прикрыл глаза на своей новой уютной (он старался так думать) постели.

***

      За окном воздух накалился до предела, первый летний полдень пестрил солнечными лучами и создавал ощущение, что при каждом вздохе легкие обжигает горячим воздухом, до того было невыносимо жарко.       Из-за своей стрижки, что была очень популярна среди подростков — немного небрежные пряди короткой челки, чутка торчащие, точно напоминая «перья» беспорядочно спускались с челки, постепенно удлиняясь к затылку, длиной доходя примерно до середины шеи — ему было очень душно. Затылок невыносимо потел, а челка заставляла по лбу стекать капли пота, если на улице была такая погода, как сейчас или, например, в прошлом году. Иногда хотелось как будто налысо побриться, но он все еще любил свои мягкие темно-русые волосы, что достались от мамы.       Элиот сидел за теперь уже своим письменным столом и читал любимые комиксы, что успел прихватить с собой, периодически смахивая капли пота с мокрого лба. Одной из них все же удалось капнуть на страницу. Раньше этот стол, за которым он сидел, как и, впрочем, вся комната, принадлежал его маме.       До отъезда в Сан-Антонио она жила здесь, спала на этой кровати, делала уроки за этим столом и училась в местной школе. Элиот ненароком задумался над тем, что нынешний переезд сюда наверняка заставил ее захлебнуться в чувстве ностальгии.       Каково это было, приехать вновь в родной дом спустя около шестнадцати лет? Наверное, трудно представить свои настоящие эмоции, можно только испытать. А каково было, например, понять, что большинство улиц, домов, магазинов и тому подобного, что ты запомнил таким, каким оно было, еще тогда, по приезде — изменились? Умом, наверное, понимаешь, что все меняется и это нормально, но на деле будто смотришь в искаженное зеркало. В воспоминаниях — одно, в жизни же — другое.       — Элиот, подойди сюда! — Из кухни донесся голос мамы. Тяжело вздохнув, и вновь почувствовав спертый воздух жаркого дня, Картер поднялся со стула, кинул комикс куда-то на кровать и побрел на кухню.       Там, мама, на его же удивление, делала привычные дела по дому — готовила ужин и одновременно мыла посуду. Не то чтобы он считал ее ленивой, будто та ничего не делает обычно, но, в последнее время не так часто можно было увидеть такую картину. Волосы были слегка растрепаны, лоб покрылся испариной – на кухне из-за пара было даже жарче, чем у него в комнате, несмотря на присутствие потолочного вентилятора, что завоевали американские рынки. Под глазами пусть все еще темнели черные круги, но взгляд… Взгляд стал мягче, бодрее. Как будто бы даже счастливее, что ли? Неужели рядом с отцом она чувствовала себя настолько ужасно? Да, он видел, что было плохо, но настолько? Стоило уехать, как прошло буквально меньше пары дней, и она стала чувствовать себя легче, свободнее…       Элиот сел за стол выражая взглядом любопытство, мать к тому стояла спиной. — Что такое?       – Возьми лестницу, пожалуйста, из гаража, бабушка попросила… И проверь, вся ли крыша целая, а то, говорит, в прошлый раз, когда дождь был, с потолка вода капала.       Мысленно Элиот подумал: чтобы я свалился оттуда? Или еще чего. Но ослушаться не хотел; все-таки, кто, если не он, верно? — Конечно, сейчас.       Но, прежде чем Элиоту удалось войти через дверь из дома, в гараж, мама обернулась, окинув мальчика взглядом.       — Зачем в таких вещах по дому-то ходишь? — Одет тот был в белое поло с синими полосками, темно-синие джинсовые шорты, не доходящие до колен и белые кроссовки с такими же белыми носками, вещи были новые, те, что он успел прихватить перед отъездом из дома.       Такая привычка у Элиота сформировалась — ходить по дому в новой дорогой одежде, как и та, что была «на выход». Количество вещей всегда позволяло, поэтому он как-то даже не задумывался над тем, что для других людей это считалось странным, по крайней мере, мама ему рассказывала так, пока они ехали на поезде. Вообще, она много чего успела ему рассказать про Клинтон и про людей, живущих здесь. — Гулять собрался?       Прежде чем ответить, тот махнул головой, не заглядывая маме в глаза. — Жарко на улице… — Немного отстраненно пояснил Элиот, как будто собираясь еще что-то сказать, но передумал. Не было особого желания. Мама на это лишь кивнула и кинула тихое — Мм.       Лестница вся была пыльная и в паутине, будто ей никто не пользовался лет так пять. Прежде чем взять, Элиот оглядел ее, пытаясь понять, с какой стороны лучше будет подступиться, чтобы не испачкать одежду ну и руки, по возможности — возможности не испачкать их, к слову, не было. С тенью брезгливости на лице он схватил ее, стараясь ни в коем разе не запачкаться, парнишка решил пристроиться к левой части дома, шаркая белыми кроссовками по земле, лестница была довольно тяжелой, а Элиот не шибко силен.       Крыша гаража оказалась ниже, чем крыша самого дома, потому и залезть на нее, чтобы осмотреть всю поверхность целиком, было проще.       Пристроив лестницу к стене, Элиоту что-то послышалось. Зашелестели листья деревьев, поднялся легкий ветерок, обдувая бледную кожу горячим воздухом.       Дабы быстрее покончить с этим делом, он наконец стал взбираться по лестнице. Еще не дойдя до подходящей ступеньки, Элиот уже «предвкушал» раскаленную до неизвестной температуры поверхность. Под таким палящим солнцем, казалось, он лезет в сковородку, стоящую на плите, как одна из тех, в которой мама утром жарила яичницу.       Встав наконец на нужную ступеньку, Элиот для начала потрогал руками крышу, убедившись в своих доводах о том, что она жутко горячая, затем снова шелест листьев и мгновение спустя, практически прямо перед ним, на раскаленной поверхности лежит паренек, примерно того же возраста что и сам он, только выглядит совсем иначе — другого типа одежда, рваная в нескольких местах майка в стиле, похожим на «wife beater», заправленная в слегка рванные джинсы, будто сотня разных видов браслеты на руках, та самая «рокерская» прическа «shaggy» средней длины, даже цвет кожи как будто заметно темнее.       От неожиданности он не особо успел подумать и как-то его разглядеть, да даже вскрикнуть не получилось, удалось лишь слегка дернуться, из-за чего лестница пошатнулась, намереваясь упасть вместе с ним куда-то в противоположную сторону. Чтобы не дать этому случиться, тот беспомощно попытался ухватиться ладонями за волнистое покрытие крыши, с ужасом наконец посмотрев на парня. Тот, увидев его положение, пересел на корточки и взял одной рукой Элиота за плечо, давая понять, что он может отнять ладони от обжигающей поверхности.       Убрав руки, он глянул на них, шикнул и буркнул про себя еле слышно. — ай, черт... — А парень, державший его, начал говорить. — Ты чего тут забыл-то? — Прозвучало так, будто это не он сейчас находился во дворе у Картера, а сам Картер у него. — Ты это у меня спрашиваешь? — Мальчик раздраженно отозвался в его сторону и пока пытался отряхнуть ладони от пыли метнул взгляд, которого хватило бы для понимания без произнесенной фразы. — А, понял — Невинным голосом прозвучал он, одаривая его доброй и смешливой улыбкой, поднимая руки в воздух, отпуская Элиота, а затем снова хватая, испугавшись, что тот может сразу же упасть.       Сперва он обвел взглядом это глупое, но будто излучающее из себя солнечные лучи лицо, а затем поднял взгляд наверх, словно складывая пазл в голове. Благодаря этому удалось немного смягчиться, все-таки, он был довольно эмпатичным человеком. Паренек только что свалился с ветки дерева на горячую крышу, щедро приложившись оголенными руками к поверхности, но даже не подал виду. Но вопрос о том, что он там делал, оставался открытым.       Парниша глянул на яблоко, что упало вместе с ним, схватил свободной рукой и протянул Элиоту. — Будешь? — Оно сильно ударилось о крышу, из-за чего было приплюснуто и сочилось яблочным соком. Элиот скривился, мотнув головой и яблоко полетело из рук парня куда-то в сторону кустов соседнего дома. Он действительно полез на дерево за одним лишь яблоком? После еще и выбросив куда-то, псих, не иначе.       — Отпусти. — Он начал спускаться по лестнице и, наконец, встав на твердую землю, стал ждать, пока парень следом за ним спустится по лестнице. Правда, тот решил не пользоваться ею и спрыгнул с крыши прямо так. При виде этой картины, у Элиота фантомно заболели ноги.       — Ты меня напугал.       — Не видел тебя раньше, ты приезжий? — Они заговорили почти одновременно, парниша успел услышать то, что сказал Элиот, но ненароком проигнорировал.       — Я… я да, но вообще, моя бабушка живет здесь уже давно. — Неловко, с ноткой неуверенности озвучил Картер. Шок уже начал проходить и к тому стало приходить осознание, что с ним разговаривает какой-то подросток его же, вроде как, возраста, а у мальчика в последнее время слишком часто возникали проблемы в общении со сверстниками. У него никогда не было настоящих друзей, поэтому ему казалось, что каждый человек, который хотел с ним подружиться — фальшивка. Никому нельзя доверять, нельзя привязываться до беспамятства, нужно всегда сохранять свежую голову и быть начеку, чтобы можно было вовремя отступить, избежать боли.       — А зовут тебя как? Откуда приехал, большой город? Как бабушку зовут, имя, фамилия там… может я ее знаю? — Из уст парня посыпались вопросы и Элиоту даже стало неудобно, потому что он не собирался особо продолжать разговор.       Его всегда удивляли люди, которые могли так легко говорить с незнакомцами и не то, что не стесняться, а наоборот, только других заставлять это делать. Мальчик даже задумался: а смог бы он сдружиться с таким человеком? Может и смог бы, но в этом нет смысла, так как в итоге Элиота просто сочтут скучным. Нет смысла пытаться доверить свою душу кому-то. Этот кто-то будет иметь полную власть над ней, а значит, не малы шансы, что ее просто возьмут и растопчут чуть ли не на твоих глазах, с ухмылкой на лице. И после, голос внутри будет ежедневно повторять: а я ведь говорил. Поэтому стоит просто развернуться и уйти в дом, сказав маме, что осмотрит крышу, когда солнце немного сбавит повороты.       — Элиот. — Вот только язык в этот раз оказался быстрее мыслей и не успев опомниться, имя вырвалось из уст. Поэтому, чтобы поскорее покончить с этим, он решил ответить на интересующие паренька вопросы. — Я приехал с мамой из Сан-Антонио, что в Техасе, вот, только вчера прибыли считай. — Невесело произнес он, кивнув головой в сторону дома и вспоминая моменты из поездки.       — Ух ты! — Парниша перед ним прямо-таки засиял от услышанного, будто Элиот сообщил, что он с луны к ним прилетел. — А расскажешь, как там? Город-то большой, наверное, красивый, интересно там… хотел бы я в большом городе жить, чего в глушь то нашу переехали?       — Да там… такое, семейные дела. — Элиот махнул рукой, чтобы не придавать этому сильно много значения, как будто история его переезда сюда — сущий пустяк и не стоит его интереса. В любом случае, он не собирался выворачивать душу перед совершенно незнакомым мальчиком, чьего имени он даже не знает.       Кстати, об имени, раз уж его имя уже известно, стоило спросить про имя парниши. Все-таки, город небольшой, наверняка увидятся еще случайно, может быть, даже в один класс попадут. Не стоило наживать себе врагов.       — А тебя как зовут?       — Так, чей ты внук, говоришь? — Тот снова пропустил то, что он сказал. Это слегка раздражало.       — Элиза Грин. Знакома?       Парниша виновато заулыбался и почесал затылок, пробормотав про себя что-то невнятное.       — Да, и мы с ней взаимно не в ладах. Узнает, что с тобой разговаривал, клянусь, взбучку устроит. — Он продолжил улыбаться, только уже слегка посмеиваясь, будто натворил что-то и успел сокрыть так, что никто ничего не заметил. Тут он словно вспомнил, прямо плечи приподнял.       — Меня Йен зовут. — И протянул руку, чтобы пожать в честь знакомства. Ладно, все же ответил. С опозданием правда.       — Меня Элиот. — Вновь обозначил свое имя Картер, забыв о том, что говорил это вот совсем недавно. Йен, как тот себя назвал, не выпуская руку Элиота, прыснул в свободную ладонь. Элиоту стало стыдно, что он даже будто покраснел немного, но это больше было похоже на раскрасневшиеся из-за чрезмерной жары, щёчки, поэтому парниша вряд-ли бы заметил.       — Я знаю, одного раза достаточно, проблемами с головой пока еще не обзавелся. — Вновь улыбка. И что самое важное, без тени насмешки. Картер был чувствителен к любым шуткам в свой адрес, но это подтрунивание звучало слишком безобидно. — Скажи свой домашний и я побегу, а то не хочу, чтобы Миссис Грин нас заметила. — Йен стал оглядываться по сторонам, будто та могла неожиданно выйти из-за кустов.       — Я его ещё не знаю, говорю же, только вчера приехали. — «да если бы и знал — не дал» подумал про себя мальчик.       — Блять, — Тот расставил руки по бокам и будто стал раздумывать как решить проблему. А Элиот как-то странно отреагировал на ругательство, заставляя посмотреть на Йена со снисхождением, на несколько секунд приподнимая бровь. — Тьфу, чего я туплю-то, мой номер запиши просто, потом и позвонишь, — Он резко вскинул руки, заставив Элиота легонько дернуться. — Записать есть на чем? — На этот вопрос Картер зашарил по карманам своих шорт, выуживая только несколько фантиков из-под жевательной резинки «Dubble Bubble». Сначала в голове возник вопрос — чем он будет писать? Уж карандаша или ручки в кармане точно не могло затеряться. Раздумья прервал Йен, ловко доставший из заднего кармана рваных джинсов, черный маркер.       Тот, не говоря больше ни слова, выхватил из рук Элиота фантик и прислонился к стене дома, подле которого они стояли и вели некую беседу, начав расписывать семь неаккуратных циферок.       — Региональный знаешь? — В ответ — мотание головой. Следом Йен сминает фантик в руке и выхватывает еще один. Тот вообще так и завис с полуподнятой рукой, скользя изучающим взглядом. Все-таки, парнишка такой странный…       Не успев зарыться в глубину своих мыслей, Йен ткнул в руки фантик с записанным номером, спеша ретироваться. Стоило оглядеться, как тот уже был от него на расстоянии примерно пяти метров, бредя быстрым шагом по дороге, явно намереваясь как можно быстрее отойти от дома миссис Грин. По какой причине он и его бабушка не ладят? Он сделал что-то плохое? Почему тот вообще им заинтересовался, здесь явно было что-то не так, как ему казалось. Поэтому, еще с минуту посмотрев в спину удаляющейся фигуре и жмурясь от ослепляющего солнца, Элиот смял номер в своей руке и выкинул куда-то в сад возле дома. Он не собирается заводить с ним дружбу.