Выбор крови

«Гнаться за пчелиным роем – ничто в сравнении с погоней за полуголым сумасшедшим, когда ему взбредет в голову убежать». Брэм Стокер. Дракула.   Коля стоял, словно пригвожденный к каменным плитам. Приближение Фёдора Достоевского ощущалось как сжатие тисков вокруг его тела. Его рост действительно подавлял — Коля, не низкий сам по себе, чувствовал себя подростком рядом с этой вытянутой, неестественно стройной фигурой. Бледность лорда была нездоровой, фарфоровой, лишенной малейшего намека на жизнь, будто он был высечен из лунного камня и лишь на мгновение оживлен магическими силами.     Фёдор остановился прямо перед ним. Коля застыл, широко раскрыв глаза, полные немого ужаса, глядя на того, чей палец все еще был направлен в него, как обвинительный приговор. Шепот девушек вокруг превратился в настойчивый гул, полный недоумения и плохо скрытой зависти. — «Почему…?» — Кричало все внутри Коли. Платье, сидевшее на нем мешком, лишь подчеркивало отсутствие хоть сколько-нибудь женственных изгибов — плоская, как доска, грудь, никаких округлостей бедер. Его лицо, несмотря на свекольный румянец, было бледным и угловатым, а не мягким и миловидным. Волосы — белые, странные, почти болезненный цвет. И этот проклятый, почти белесый левый глаз, который казался слепым, бесцветным пятном на фоне здорового бирюзового. Он был гадким утенком среди расписных фазанов — девушек с пышными формами, румяными щеками, томными взглядами и всем, что, по мнению деревни, должно было привлечь лорда.  А Фёдор... Фёдор и впрямь был красив. Смертельно, холодно красив. Черные волосы, идеальные черты лица, бордовые глаза, полные нечеловеческого интеллекта. Но эта красота была пугающая, лишенная тепла. — Такая уродливая... — Прошептала кто-то из девушек сзади, не сдержавшись.  Фёдор, казалось, не слышал их. Его бордовый взгляд не отрывался от лица Коли. В его глазах не было разочарования, только... глубокая, непостижимая уверенность. Как будто он смотрел не на внешнюю оболочку, а на что-то скрытое, ценное только для него одного. Коля почувствовал, как по спине бегут мурашки.  Гоголь не дрожал. Он окаменел. Каждый мускул, каждое сухожилие напряглось до предела, превратив его в мраморную статую в музее с широко распахнутыми глазами. Изо рта вырвался тяжелый, хриплый выдох.   Фёдор заметил это. Тонкие, почти бескровные губы дрогнули в едва уловимом, беззвучном хмыке. Это не было смехом. Скорее удовлетворенным наблюдением, как если бы хищник оценил последнюю судорогу своей добычи перед смертью. Он развернулся с нечеловеческой плавностью, черные полы камзола взметнулись, и он вернулся на свое место рядом с Сигмой, лишь коротко кивнув. — Мы закончили, — Голос Сигмы прозвучал как удар по щеке, разрезая гнетущую тишину. — Дамы, пройдите за служанками. Они проводят вас в гостевые покои. Вы можете остаться в замке до утра. Господин обеспечит ужин и транспорт на рассвете. — Он хлопнул в ладоши несколько раз.   Из тени арок выпорхнули служанки, словно серые мотыльки. Среди них была и сияющая Элис. Она бросила на Колю восторженный взгляд, и казалось, было совершенно не удивлена. Что насторожило.  Толпа девушек зашелестела платьями, заворчала разочарованными шепотами, но послушно потянулась за служанками, унося с собой ароматы духов, зависти и облегчения. Балкон опустел, оставив Колю одиноким островком страха посреди каменного моря. Он машинально сделал шаг, намереваясь слиться с уходящим потоком, но… — Миссис… Кхм. — Голос Сигмы остановил его, а правая рука сделала едва заметный жест. — Вы пройдете с нами. Я провожу вас в ваши покои. — Он подчеркнул.   Сигма двинулся к массивным дверям, ведущим вглубь замка, и указал на них рукой. Коля сорвался с места резко, почти по-солдатски, руки были прижаты по швам к нелепому бархату платья. Шаг был деревянным, а ноги едва слушались. Они пошли по длинному коридору. Каменные стены впитывали столетия теней, которые теперь шевелились в мерцающем свете редких факелов и бледного лунного света, пробивавшегося сквозь высокие стрельчатые окна. Воздух был ледяным, пахнущим пылью, сыростью и... чем-то ужасно старым. Сигма шел впереди, его темный силуэт был безмятежен, а шаги бесшумны по ковровой дорожке. Спокойствие в помещении было пугающим.  Фёдор Достоевский шел за Колей. Не рядом. Коля чувствовал его присутствие каждой клеткой кожи — тяжелое, незримое давление. Он чувствовал на себе его взгляд. Не оценивающий, как раньше. Не заинтересованный. А скорее собственнический. Как будто Коля был уже не человеком, а редкой вещью, которую только что приобрели на аукционе и теперь несли в опочивальню владельца. Этот взгляд прожигал спину сквозь бархат платья, сквозь корсет и сквозь кожу — до самых костей.   Гоголь старался в лишний раз не дышать. А каждый вдох казался ему предательски громким в звенящей тишине коридора. Он боялся, что его плечи выдают дрожь, которую он так яростно подавлял. Боялся звука собственных шагов — неуклюжих, гулких по сравнению с бесшумной поступью рядом.  Они прошли в другой конец замка, остановившись у большой металлической двери с ажурными ручками — после повернув налево, где была точно такая же дверь, но менее вычурная. Сигма жестом остановил Николая, поправив жабо.  — Мы пришли. Прошу, Госпожа, чувствуйте себя как дома. Я распоряжусь, чтобы вам назначили фрейлину. — Четко бросил тот.  Фёдор все это время стоял позади в нескольких метрах и молчал. Но Гоголь даже не хотел обращать на него внимания — резко закивал и прошел в комнату, не дав беловолосому мужчине договорить.  Дверь захлопнулась за ним с тяжелым, глухим стуком, похожим на удар крышки каменного гроба. Коля прислонился к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, отчаянно, угрожая вырваться из сдавленной корсетом грудной клетки. Пот струйками стекал по вискам, шее, скользил под липким от страха бархатом платья по груди. Дыхание срывалось на короткие, хриплые всхлипы.  Комната, точнее покои — были огромными. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке. Стены, обтянутые темно-бордовым штофом, поглощали свет. Гигантское окно с витражами занимало почти всю дальнюю стену. Массивная кровать с балдахином из тяжелого темного бархата стояла на возвышении. Горел огромный камин — единственный источник живого света и тепла, отбрасывающий гигантские, пляшущие тени на стены и ковры. Мебель — темное дерево, резная, громоздкая. Воздух пах воском.   Гоголь огляделся диким взглядом, ища… чего? Выхода? Но стены были монолитными, окно — слишком высоким и явно не открывающимся. Каминная решетка — массивной. Только тяжелые подсвечники, книги в переплетах, статуэтки, и ничего, что могло бы стать оружием.   Слезы текли сами, горячие и соленые, оставляя дорожки на щеках, смешиваясь с сажей от угля и пылью. Николай сидел, прижавшись спиной к холодной двери, с колени были подтянуты к подбородку. Черт. Возьми. Мысли метались, как пойманные мухи. Притворяться? Долго ли он протянет? А сбежать? Но коридоры — лабиринт, а у дверей наверняка уже стоят тени в ливреях. Черт! Безысходность сжимала горло.    Он просидел так почти час, пока слезы не высохли, оставив только стягивающую кожу соль, красноту вокруг глаз и пустоту внутри. Лицо горело от стыда и бессилия. Послышался легкий стук.  — Госпожа Марья? Это я, Элис!  Коля вздрогнул, как от удара током. Инстинкт заставил его вскочить, смахнуть пыль с бархатного платья и бешено поправить выбившиеся пряди. Открыл дверь. Элис сияла, держа в руках аккуратно сложенное полотенце и кусок душистого мыла. — Теперь я ваша фрейлина, госпожа Марья! Личная! Буду рядом день и ночь. Прикажете что угодно — исполню!  Коля кивнул так энергично, что чуть не сбил чепец. Он схватил листок и уголь из ее рук и быстро нацарапал первое, что пришло в голову, лишь бы Элис оставила его в покое: — «Хочу спать»  Элис медленно провела пальцем по буквам, а ее лицо сменилось на понимающее и сочувствующее. — Конечно, госпожа! Долгая дорога, волнения... — Она огляделась. — Вам не нужно помочь с ванной? Или принести сорочку на ночь? У нас есть шелк, самый мягкий...  Коля яростно замотал головой, тыча углем в написанное: «Спать». Уйди. Просто уйди. — Хорошо, хорошо, — Девушка улыбнулась, но в глазах мелькнула тень беспокойства.  Дверь захлопнулась. Засов щелкнул.И Гоголь не выдержал. Он вцепился пальцами в ворот платья и рванул его вниз. Грубый бархат треснул по шву, а серебряные ленты оборвались. Мужчина стянул с себя ненавистный наряд, как липкую кожу, швыряя его в угол. Осталось только тонкое, полупрозрачное исподнее — льняная сорочка, купленная отцом в спешке. Она болталась на его худом, угловатом теле, подчеркивая плоскую грудь, резкие линии ключиц и мужские плечи. Он запустил пальцы в тщательно уложенные волосы, рвал шпильки, ленты, пока тяжелая белая масса не рассыпалась по плечам и спине хаотичным водопадом.  Коля не глядя повалился на кровать. Мягкость перины, шелковистость простыней, невесомость пуха — все это было таким чужим после жестких досок печи и колючего сена. Роскошь, о которой он не смел мечтать, обволакивала его как паутина.  Гоголь судорожно вдохнул, зажмурился, впиваясь лицом в прохладную шелковую наволочку. Усталость, страх, адреналин — все смешалось в темную волну. Сознание поплыло. Тело, измученное до предела, наконец сдалось.  Он провалился в сон мгновенно, беспробудно, как в черную бездну.  В огромной, полутемной комнате, освещенной лишь тлеющими углями в камине, он выглядел потерянным и хрупким — словно белый призрак на черном бархате, уснувший в логове монстра.  Коля вскочил на постели с резким, хриплым вдохом, будто вынырнув из ледяной воды. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в висках и в сдавленной корсетом груди. Он сидел, согнувшись, а его дрожащие руки впивались в шелковое покрывало. Сон. Он был настолько реальным, что казалось, запах крови, соли и пыльной земли все еще висит в воздухе. Он чувствовал боль от шипов, рвущих кожу на руках, шее, ногах сквозь тонкую ткань платья. Липкую теплоту крови, стекающей по разодранным предплечьям и кистям рук. Металлический привкус во рту от страха и быстрого, непрекращающегося бега. Круглые отметины от вороньих клювов, щипавших плечи, спину и оставлявших мелкие, жгучие ранки.  Шелест колосьев под ногами. Хриплое собственное дыхание. Гулкое, зловещее карканье, нарастающее, как гром, заполняющее все пространство. Барабанная дробь тысяч крыльев. А потом... Другой ворон. Он приземлился прямо перед Колей, на колючую ветку, перегородив ему путь, заставив остановится перед стеной из колючих роз. Его молчаливое присутствие было страшнее крика всей стаи. И черные вороны расступились, с благоговейным ужасом отдавая старшему место. Признавая его власть над добычей. Коля провел дрожащей рукой по лицу и шее. Кожа была целой, гладкой. Ни крови, ни ран. Но ощущение было таким острым, таким физическим, что он снова посмотрел на руки, ожидая увидеть кровавые полосы и глубокие раны от клювов. Гоголь был в «Своей» комнате. В огромных, роскошных, чужих покоях. Тишина стояла гнетущая, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих углей в камине и его собственным прерывистым дыханием. За окном было все еще темно — глубокая, непроглядная ночь Трансильвании.  Коля медленно подтянул колени к груди, обхватив их руками. Шелковая сорочка скользила по коже, напоминая о хрупкости его прикрытия. Длинные белые волосы, распущенные и спутанные, падали на лицо, как занавес перед спектаклем. Он чувствовал себя загнанным зверем, который только что вырвался из ловушки сна и очнулся в другой, гораздо более реальной и страшной. Он вновь провалился в сон.  Гоголь сел на кровати, глубоко вдохнув. Раз. Два. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь витраж, указывал на раннее утро. Седьмой, максимум восьмой час. Мужчина судорожно встал с невероятно мягкой, но теперь чуждой ему постели, натягивая порванное и запачканное пылью платье. Шнуровка сзади стала невыполнимой задачей — пальцы дрожали, путались в тесемках. За дверью раздался стук. — Госпожа? Проснулись? — Голос Элис звучал сладко, но слишком громко для тишины комнаты.   Коля замер, надеясь, что она уйдет. Но дверь без церемоний открылась. Элис стояла на пороге, а ее синие глаза скользнули по его фигуре — растерянной, с комком тесемок за спиной, с растрепанными белыми волосами, в помятом, порванном платье. На ее лице мгновенно расцвела маска сочувствия, но в уголках губ и в самом взгляде пряталось что-то острое, колючее. — Боже мой! — Воскликнула она, притворно ахая. — Прошу прощения, госпожа Марья! Неловко вышло! Давайте я вам помогу! — Она подлетела, как серый мотылек, и ловко выхватила тесемки из его беспомощных пальцев. Ее движения были быстрыми, точными, почти болезненными, когда она затягивала шнуровку туже. — Ну вот, теперь куда лучше, — Она отступила, окинув его критическим взглядом. Ее пальцы легли ему на плечи, будто случайно, и она поправила прядь его белых волос, заправив ее за ухо. Прикосновение было холодным, влажным. Коля едва сдержал вздрагивание. — Господин ждет вас к завтраку в северном крыле. — Она сделала паузу, ее взгляд презрительно скользнул по потертому, неподходящему для утра бархату. — Не желаете переодеться? У нас есть прелестные утренние платья… — Бровь Элис едва заметно поползла вверх. Намек был ясен как день: Как посмеешь ты явиться к господину в этом?  Коля яростно замотал головой. Никаких новых нарядов. Никаких новых пут. Он хотел только одного — чтобы этот фарс поскорее закончился, или чтобы он смог сбежать.  Элис на мгновение задержала на нем взгляд — смесь разочарования и какого-то любопытства? Потом ее лицо снова стало гладким, услужливым. — Как пожелаете, госпожа, — Произнесла она с легким поклоном, в котором слышалась насмешка. — Тогда за мной. Господин не любит ждать.  Она развернулась и пошла по коридору, ее шаги были легкими и бесшумными. Коля последовал, чувствуя, как грубый шов порванного платья натирает кожу на боку и как тугая шнуровка корсета сковывает дыхание. Каждый шаг по холодному камню отдавался эхом в его опустошенной голове.  Коля шел за Элис, как осужденный на эшафот. Чтобы не сойти с ума от нарастающей паники, он впивался взглядом в детали замка. Днем Бран действительно выглядел иначе. Сквозь высокие витражные окна лились потоки разноцветного света: изумрудного, кроваво-красного, глубокого синего — рисующие на полированном каменном полу и стенах причудливые, дрожащие узоры. Казалось, сам замок дышит светом дня. Он видел галереи с портретами суровых предков в золоченых рамах, тяжелые драпировки темно-фиолетового и густо-бордового бархата, резную мебель из черного дерева, инкрустированную бледным перламутром. Красота была мрачной, подавляющей, как богато убранная гробница. Каждый шаг эхом отдавался под сводами, напоминая, насколько он здесь чужой.   Элис остановилась перед высокими двустворчатыми дверьми, обтянутыми темно-красной кожей. Она толкнула одну створку, и Коля замер на пороге. Северный зал для завтраков. Просторный, но холодный, несмотря на утро. Огромный стол из черного дерева, способный усадить два десятка человек, тянулся через весь зал. Сейчас он казался бескрайним и пустым. Панорамные окна, которые должны были открывать вид на горы, были плотно завешены тяжелыми, темно-красными бархатными шторами, поглощавшими дневной свет. Комнату освещали лишь несколько массивных канделябров с восковыми свечами, чьи желтые язычки пламени коптили, отбрасывая гигантские, пляшущие тени. Воздух пах воском и сладковатой гнилью старого дерева.  У дальней стены, в кресле, похожем на уменьшенный трон с высокой спинкой, сидел Фёдор Достоевский. Одетый в строгий черный камзол, сливающийся с тенями. Его бледность в полумраке казалась почти свечением в ночи. Рядом, чуть в стороне, стоял Сигма — руки сложены перед собой в немом ожидании. Его прозрачно-серые глаза скользнули к Коле, оценивающе и быстро. — Доброе утро, госпожа, — Произнес Сигма, его голос был ровным. Он склонил голову в сторону Фёдора, получив едва заметный кивок в ответ. — Я оставлю вас. — Он развернулся и бесшумно растворился в полумраке коридора.  Элис, до этого стоявшая позади Коли, вдруг похлопала его по плечу — жест был фамильярный, почти грубый. — Удачи, госпожа! — Прошептала она с какой-то странной, хищной искоркой в голубых глазах и скрылась следом за Сигмой.  Дверь мягко закрылась. Щелчок замка прозвучал негромко. Коля остался один. Совершенно один. В огромной, мрачной зале с человеком, чей острый взгляд теперь был прикован только к нему одному. Гоголь застыл как вкопанный у входа, сердце бешено колотилось, сдавливая горло корсетом. Казалось, тени от свечей смыкаются вокруг него, словно удушающая пута.  Фёдор не шевелился. Он просто смотрел. Его лицо в полумраке было нечитаемым. Потом его губы, бледные и тонкие, чуть приоткрылись: — Садись. — Голос был тихим, низким, чуть усталым, но заполнил всю залу, вибрируя в костях. — Можешь выбрать любое место.  Слова были простыми, но в них чувствовалась непререкаемая власть. И странная… снисходительность? Как будто он давал жертве иллюзию выбора.   Коля вздрогнул, резко очнувшись. Его взгляд метнулся по длинному столу. Ближайшие к Фёдору кресла казались адски близкими к пасти змея. Поэтому он рванулся вперед, а его плетеные башмаки застучали по каменному полу. Он прошел мимо десятка пустых стульев, мимо серебряных приборов, мимо хрустальных графинов с темной жидкостью, миновав центр стола… и рухнул на стул у самого дальнего конца, напротив Фёдора. Максимально возможное расстояние.  Николай сидел, сгорбившись, стараясь дышать как можно тише, уставившись в серебряную ложку, в которой отражалось искаженное пламя свечи. Он чувствовал на себе взгляд Фёдора. Этот взгляд изучал его, молча, с другого конца бесконечно длинного стола.  Молчание висело между ними плотным, тягучим полотном. Пять минут. Десять? Коля терял счет времени, слыша только гулкое биение собственного сердца в ушах и тиканье гигантских напольных часов где-то в соседнем зале. Мужчина сидел, вцепившись пальцами в край стола, уставившись в отражение своего искаженного страхом лица в полированном черном дереве. Взгляд Фёдора, тяжелый и неотступный, ощущался как физическое давление на затылок.   Наконец, беззвучно вошли слуги. Две женщины в строгих серых платьях, неся серебряные подносы. Они поставили перед каждым фарфоровую тарелку с изысканным золотым ободком. На тарелке Достоевского лежало нечто странное, порезанное тонкими ломтиками. Цвет был глубокий рубиновым с прожилками белого. То ли экзотический фрукт, то ли... сырое мясо? Рядом был маленький, идеально ровный кусочек черного, зернистого хлеба. В хрустальный бокал тут же налили густую жидкость темно-красного, почти черного оттенка. Вино? Запаха не было. Вообще. В тарелке Коли напротив, дымился огромный, сочный кусок говядины, залитый ароматным темным соусом с грибами и луком. Рядом была золотистая картофельная запеканка. А в его бокал налили обычное, искристое рубиновое вино. Запах еды, такой знакомый, такой человеческий, ударил в нос, контрастируя с безжизненной трапезой Фёдора. — Я заметил, — Голос Фёдора прозвучал неожиданно, заставив Колю вздрогнуть, — Что вчера вечером вам понравилось именно это блюдо. Надеюсь, и сегодня оно придется по вкусу.  Коля медленно поднял глаза. Фёдор не трогал свою еду. Просто смотрел на него. Бордовые глаза были непроницаемы. Коля опустил взгляд на свою тарелку. Аппетита не было. Горло сжалось. Кто ест жареную говядину с картошкой на завтрак? Его желудок, еще вчера с благодарностью принявший пищу, теперь сжимался в комок.   Он взял вилку. Дрожащая рука ткнула в кусок мяса, но не смогла поднести ко рту. Стояла тишина. Давящая. Он чувствовал, как взгляд монстра буравит его. — Можешь говорить, Николай.  Щелк. Вилка выпала из ослабевших пальцев Коли, громко звякнув о фарфоровую тарелку. Весь мир сузился до этих слов. Воздух вырвался из легких коротким, хриплым звуком. Губы онемели, а язык прилип к небу. Раскрыт. С самого начала? На балконе? Или... еще раньше? Картины, жуткие и яркие, вспыхнули в сознании: его, связанного, волокут на плаху; меч палача; вороны, слетающиеся на его отрубленную голову... Кровь. Крик. Конец. Он поднял глаза. Сквозь пленку накативших слез он увидел Фёдора. Достоевский поставил локоть на стол. Подбородок лег на сцепленные пальцы. И на его безупречно бледных губах появилось нечто холодное, отстраненное, но... удовлетворенное. Как у ученого, наблюдающего редкую реакцию элементов под микроскопом. Как у коллекционера, нашедшего наконец недостающий экземпляр в свою коллекцию. Его бордовые глаза неотрывно держали Колю за тиски, изучая каждую дрожь, каждую бледнеющую черточку его лица, каждый нервный вздох. — Ну? — Мягко, почти шепотом, подтолкнул Фёдор.  Коля схватил вилку снова, сжимая ее так, что металл впился в ладонь, оставляя глубокий след на коже. Он открыл рот. Звука не было. Только беззвучное движение губ, пытавшихся сформировать слово. Любое слово. Отрицание? Признание? Проклятие? Но язык был парализован страхом и невероятностью происходящего. Он сидел, пригвожденный этими глазами к дальнему концу стола, с куском мяса перед собой.  — Николай? — Улыбнувшись повторил Достоевский бархатистым голосом. Он играл с ним, как кот с мышью. Дрожь, уже неконтролируемая, пробежала по всему телу Гоголя, от кончиков пальцев до корней волос. Он чувствовал, как предательский румянец стыда и ярости заливает щеки под бледностью. А Фёдор... Фёдор улыбался. Шире. Откровеннее. Его бледные губы растянулись в выражении чистого, холодного амузирования. Ему нравилось это. Нравилось видеть, как его слова разрывают Колю изнутри.   Он аккуратно взял серебряный нож и вилку, с хирургической точностью отрезал еще один кусочек своего странного рубинового «фрукта» и поднес ко рту. Он ел медленно, смакуя, но не сводя с Коли бордовых глаз. Гоголь опустил голову, впиваясь взглядом в ненавистный кусок говядины. Аппетит исчез бесследно, сменившись тошнотворным комком в горле. Мысли метались, как испуганные зайцы. Картины петли, плахи, темного подземелья или крысиных клеток сменяли друг друга в воспаленном воображении. Час за столом показался вечностью в аду. А тишину нарушало лишь тиканье часов где-то вдалеке, звон приборов Фёдора о фарфор и его прерывистое дыхание. Хлоп. Хлоп.  Резкий звук ладоней Фёдора, ударяющих друг о друга, заставил Колю вздрогнуть так, что он чуть не свалился со стула. Темноволосый резко поднялся с своего троноподобного кресла. — Прошу прощения, — Произнес он, и в его голосе не было ни капли искреннего сожаления. — Мне нужно идти работать. Миссис Элис проводит вас до ваших покоев. Сегодня вы будете обедать и ужинать… без меня.  Коля едва сдержал рывок к двери. Он резко, почти истерично, закивал, уже отодвигая стул, готовый бежать из этого морга под видом столовой. Но Фёдор не закончил. Его голос, тихий и веский, остановил мужчину на полпути к двери: — И… — Пауза была нарочитой, — Можете гулять по замку, где ходите. — Он сделал легкий жест рукой, будто даровал королевство. — Только не ходите на нижние ярусы. И лабиринт в саду. — Его бордовые глаза сверкнули в полумраке. — Можете пораниться. Слова звучали как забота. Николай сглотнул и медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова, не в силах даже встретиться с его ответным взглядом. Дверь открылась словно сама собой. На пороге, как по волшебству, стояла Элис, ее синие глаза сияли знакомой смесью услужливости и едва скрываемого злорадства. — Госпожа? — Её голосок прозвенел слишком громко в тишине. — Пойдемте?  Коля почти выбежал из столовой, не оглядываясь. Он чувствовал на спине тяжелый, прилипчивый взгляд, который, казалось, преследовал его даже в полумраке коридора. Запах еды, оставшейся нетронутой, смешался с запахом гнили.