Missilia Amori

Идёт дождь. Ужасно, но дождь идёт день за днём, и все клумбы и сады, окружающие Пик Сышэн (хотя и субъективно) стали, к сожалению…отвратительными. И это до сих пор продолжается. Садовые дорожки в грязи, тропы запутаны. Листья на деревьях низко склонились и стали ярко-зелёными. Они могли бы быть красивыми при любых других обстоятельствах, но здесь и сейчас, какими бы мокрыми они ни были, они служили только убежищем для комаров. И Тасянь-Цзюнь был здесь, на тропе, петляющей между ними. В его руках ведро, и когда он оказывается в садах снова, он бросает его под ноги. Он смотрит на маленький пруд перед носками его ботинок. Он также не перестал переполняться — и по какой-то причине он не может не грустить от мысли, что рыба выплывает наружу и потом умирает по всему саду. Он убеждает себя, что это из-за сада, но на самом деле он слишком беспокоится о рыбе. Особенно огромный белый кои пялится на него сквозь мутную поверхность, его рот открывается и закрывается. У него была очень лёгкая жизнь только с двумя правилами: не выплывать в сад и умолять Тасянь-Цзюня о еде каждый раз, когда он проходит мимо. Первое правило было не очень хорошим, но второе было легко запомнить. Он лениво помахивает плавниками туда-сюда. Тасянь-Цзюнь вздыхает, копаясь в мешке, который он принёс, и доставая горсть гранул. Стая других кои присоединяются к инициатору — но этот конкретный, весь перламутрово-белый, с длинными плавниками, свисающими вдоль гальки, был его уполномоченным любимчиком. Потому что это был любимчик Чу Ваньнина. Он купил их несколько месяцев назад, весной, по прихоти. Пруд уже был здесь, но он достался Чу Ваньнину, ранним утром голые плечи купались в солнечных лучах. Разве это не выглядит одиноко? Что насчёт рыбы? Мы могли бы взять кои. Это был хороший день. Теплый и с запахом цветов на деревьях. Никто не беспокоил его по каким-то важным вопросам. Чу Ваньнин выглядел мило (хотя и едва проснулся); Учитель появился на задворках разума Тасянь-Цзюня, и он сразу почувствовал себя маленьким снова. Ученик, отчаянно нуждающийся в том, чтобы угодить. Да, кои были бы милыми, не так ли? Поэтому он ушёл, облачённый в чёрные одеяния с золотой отделкой, и вернулся с рыбой. Они были меньше, но даже тогда белый кои выделялся среди всех остальных. Когда он купил их, он был очень привязан к другому, более тёмному, более невзрачному, ничем не выделяющемуся. Чу Ваньнин ждал его в садах, руки скрещены, ресницы опущены, когда он смотрел в вёдра. Этот выглядит нездоровым, — он сказал, указывая на тусклую, более тёмную рыбу. Но Тасянь-Цзюнь настаивал на том, чтобы оставить их вместе, и спустя несколько недель, когда тёмный кои умер, а белый остался с остальными менее значимыми спутниками, он скорбел и чувствовал себя глупым из-за этого. Он хотел, чтобы они были вместе. Он хотел дать им утешение, это маленькое пространство. Он опустился на колени и заплакал, уткнувшись лицом в колени Чу Ваньнина, и он сгорал изнутри от стыда за происходящее. Они были всего лишь рыбами. Он должен был прислушаться. Он должен был оставить это позади, избавить себя от этого, но разве он не был отъявленным упрямцем? Теперь он сидит на краю пруда, рассыпая гранулы по поверхности воды и наблюдая, как белый кои нетерпеливо преследует их. Кто-то прочищает горло. Он поднимает взгляд и находит здесь его — Ваньнина — стоящего на краю тропы, всё ещё защищённого от проливного дождя краем крыши. Голова Чу Ваньнина наклоняется, чтобы взглянуть на рыбу, которая сейчас нежно жуёт кончики пальцев Тасянь-Цзюня. Он вытаскивает их из воды и встаёт. — Что ты делаешь, Мо– , — Чу Ваньнин колеблется, и его хмурость становится глубже. — Что ты делаешь…? Тасянь-Цзюню требуется мгновение, чтобы вспомнить о ведре позади него, а затем он издаёт понимающий звук. Он передвигает его носком ботинка и потом указывает рукой на рыбу. — Дождь продолжал переполнять пруд, и Этот Достопочтенный, кажется, не может доверить никому из дворцовых слуг позаботиться об этом так, как следует. Я сливал воду. Его грудь сжимается и болит от начала его имени, слетевшего с губ Чу Ваньнина. Он хочет схватить его, хочет протащить его по дорожкам и потребовать этого от него, хочет дотянуться до его зубов и вырвать его имя изо рта Учителя. Чу Ваньнин делает шаг из-под навеса, осторожно избегая глубоких потоков грязи, которая смылась с цветочных клумб. Он останавливается на краю пруда, не глядя на Тасянь-Цзюня; его взгляд сосредоточен на рыбе, на белом кои, который задерживается у камней, надеясь получить больше пищи. Он молча протягивает ему руку. Дыхание Тасянь-Цзюня сбивается. — Могу я покормить их? — с опозданием спрашивает Чу Ваньнин. Всё, о чём Тасянь-Цзюнь может думать — это то, что было раньше, раньше, раньше — у него нет зонтика, чтобы предложить его сейчас, нет утешения и безопасности, нет ничего, кроме дурной крови, наполняющей его с головы до пят, и отсутствия всех и всего, что он когда-либо называл семьёй. Всё вокруг них так знакомо и так до боли неправильно. Звуки дождя, запах деревьев, возвышение и падение зданий Пика Сышэн. Он может проследить глазами те камни и стены, через которые, как он помнит, мчался Сюэ Мэн. Он может найти участки садовой травы, где он лежал под солнцем со скрещёнными руками под головой, слушая чтение Ши Мэя. Он уничтожил это — всё это, каждый дюйм этого, каждое дыхание этого. И нет пути обратно. Нет возвращения, нет исправления. Есть только это, и сегодня не самый хороший день. Он хватает его за предплечье вместо предложенной ладони, тянет его вперёд, пока грудь не прижмётся к его, пока не останется пространства между ними. Теперь он выше, чем его Учитель, достаточно высокий, чтобы спрятать лицо у него в волосах, приглушая рыдание, которое рвётся наружу из его ядра; его кожа горячая, его тело горит, злое, измученное и несчастное. Он хочет умолять его прикоснуться к нему, обнять его, чтобы– Руки Чу Ваньнина обвивают его. И он рассыпается, опуская их обоих на колени в грязном саду. Он чувствует, как пальцы другого мужчины нежно гладят его волосы, проходятся вдоль края челюсти, пока он убаюкивает лицо Тасянь-Цзюня в своих ладонях. Их глаза встречаются, и он — собака, которую слишком много раз оставляли на улице в непогоду, промокшая до костей. — Я хочу тебя, — удаётся произнести Тасянь-Цзюню, горло сжимается. — Я хочу тебя, Учитель. Только тебя. Всегда тебя. Ты тоже меня хочешь, да? Скажи мне. Пожалуйста, скажи мне. Он видит, как брови его Учителя хмурятся, когда он смотрит на него. Его большие пальцы выводят мягкие, ленивые круги по обе стороны челюсти Тасянь-Цзюня. Он когда-нибудь переставал быть его учеником? Где была проведена линия между ним — императором — и Мо Жанем, Мо Вэйюем, всеми мягкими улыбками и летним смехом. Он размышляет, что видит Чу Ваньнин, когда смотрит на него. Он размышляет, может ли он исправить всё то, что натворил, и он знает ответ, как только эта мысль проносится. — Я хочу тебя, — отвечает Чу Ваньнин, а глаза Тасянь-Цзюня — Мо Жаня — дикие, голодные. Он обхватывает одной рукой талию Чу Ваньнина, прижимаясь к ладони на его щеке, и прижимает его ближе другой рукой; пальцы запутались в передней части его одежд, рот прижат к чужому, весь воздух в его лёгких горячий и удушающий. Снова идёт дождь, становясь тяжелее, шумно стуча по деревьям и очерчивая прохладные линии на спине Тасянь-Цзюня. — Ты любишь меня, правда, Учитель? Я люблю тебя, — он хрипит напротив чужого рта, чувствует вздымающиеся лёгкие Чу Ваньнина под своими руками. — Этот Достопочтенный уничтожит целый мир ради тебя. Этот Достопочтенный принесёт весь дом по крупицам к тебе. Ты понимаешь? Вдалеке раздаётся раскат грома, заставляя их отстраниться. Он поднимает взгляд на деревья, уже снова склонившиеся под тяжестью дождевой воды, а потом тянет Чу Ваньнина на ноги за собой. Он не может держать свои руки подальше от него, ведя их в направлении навеса, ладони блуждают телу сквозь открытые места одежд. Теперь они цепляются за его плечи, грудь обнажена, лицо Чу Ваньнина покраснело. — Ваньнин, — произносит он в отчаянии, его голос умоляющий. Занавески задёргиваются за ними, когда он ведёт их, крошечные амулеты драконов и фениксов, вшитые в ткань, тихо звенят. Он целует его, гонится за его ртом, когда они отстраняются, чтобы вдохнуть, пальцы впиваются в кожу его боков, его бёдер. — Ты собирался позвать меня по имени, Учитель. Пожалуйста. Здесь, так ужасно желая его, у него нет возможности сомневаться в вопросе, подходит ли Учитель или нет. Независимо от того, подходит ли к нему это понятие теперь, логистика пребывания в роли ученика, вещей, которые он сочетает в себе. Эта часть павильона и её маленькие балконы окружены занавесками — тканью тёмно-красного цвета, свисающей между колоннами, прячущей их от любого взгляда снаружи. Ему было всё равно. Это был его дворец; Ваньнин был его. Он отстраняется от его рта, блуждающе целует вдоль линии челюсти, сухожилия в шее, кадыка; он прикусывает те же места, пока тёмно-фиолетовые синяки не расцветут на коже, а потом он переходит к следующему, а затем снова к другому. Его руки дрожат, когда он полностью снимает одежды Чу Ваньнина, прижимаясь к нему, оборачивая его ноги вокруг своих бёдер. Он поднимает его, чтобы спина упиралась в стену, и отсюда Тасянь-Цзюнь может смотреть на него, его глаза тёмные и полны желания. — Ваньнин, — он наполовину скулит, жалкая собака, которую никогда не хвалили. Есть тонкая грань между этим и его характером, между мольбами и гневом. Чу Ваньнин смотрит на него, слабая хмурость всё ещё обрамляет его черты лица. Его лицо покраснело, рот слегка приоткрыт, когда он вдыхает воздух. Наконец, он выдыхает: — Мо Вэйюй. Тасянь-Цзюнь улыбается ему, ямочки прижимаются к его коже полумесяцами, и он несёт его всего на несколько футов в сторону, чтобы нежно положить его на подушку. Это пышная вещь из красной шёлковой ткани, достаточно большая, чтобы на ней могли поместиться три человека, жемчуг привязан к кисточкам по краям. Но сейчас есть только они, Ваньнин на спине с бесцеремонно раздвинутыми ногами, член уже твёрдый и течёт на живот; Тасянь-Цзюнь с одним коленом, прижатым к его бёдрам, покрывающий пальцы слюной, а затем наклоняющийся, чтобы поцеловать его, проглатывая скулёж, который издаёт Чу Ваньнин, когда Мо Жань начинает разрабатывать его пальцами. — Ты тоже меня хотел, не так ли, Учитель? — спрашивает Тасянь-Цзюнь, его голос низкий и напряжённый. Чу Ваньнин дрожит, сжимаясь на его пальцах, что только побуждает его добавить ещё один. Нетерпеливая и желающая собака. — Посмотри, какой ты уже твёрдый, ноющий и извивающийся каждый раз, когда я прикасаюсь к тебе. — Тебе необязательно быть таким–, — дыхание Чу Ваньнина сбивается, когда Тасянь-Цзюнь сгибает пальцы, дрожь пробивает его позвоночник. — Таким непристойным, Мо Вэйюй– Вот, снова, его имя. Сейчас, в том социальном положении, в котором он находится, он не позволяет беспечно разбрасываться своим именем. Иногда он даже не терпит его от его Ваньнина, резкий, жестокий и сердитый; но теперь, здесь, он напевает, довольный, располагающийся между его бёдер, пока он осторожно снимает свои одежды. Он бледнее, чем был раньше. Круги под его глазами, стресс в радужках. Там, где его кожа была одарена поцелуями солнца раньше, сейчас снова чистый холст, обновляемый снова и снова. Он позволяет ткани сползти с себя, не удосужившись отмахнуться от неё. Его член уже стоит с момента, когда он начал целовать его, зависимый, вечно зависимый. И он целует его снова, сейчас, даже когда он подносит свой член ко входу другого мужчины, и чувствует, как он резко и выжидающе вдыхает. Чу Ваньнин пытается отвернуться, но Тасянь-Цзюнь быстрее, рука прижата к боковой стороне его челюсти. — Почему ты должен делать это? Позволь мне видеть тебя, — он мягко произносит, проводя большим пальцем по губам мужчины. Ладони Тасянь-Цзюня очерчивают его талию, затем его бёдра, когда он двигается вперёд, медленно погружаясь в него — его глаза метаются вверх, чтобы наблюдать за выражением лица Учителя, морщинкой между бровями, тем, как он вдыхает, его голова откинулась назад к шёлковым подушкам. Он хочет, чтобы он мог держать его здесь всегда, прямо как сейчас, именно так. Навечно без изменений. Как часто он так отчаянно желал его сквозь года? Как много секунд, минут, часов, лет его жизни он провёл, тоскуя по нему? Всегда в погоне, всегда привлекая внимание, всегда умоляя. Всегда псина. Даже сейчас, это уязвляет; он низко наклоняется над своим Учителем, поднимая одну руку, пальцы осторожно сжимаются вокруг горла Чу Ваньнина. Он чувствует, как он сглатывает под его ладонью, глаза раскрываются, когда встречаются с его, и Тасянь-цзюнь нежно улыбается. Лжец. Он мог бы отобрать это у него. Заставить признать, что он тоже хочет его. Вытащить из него признание. Он спрашивает себя, что бы он сделал, чтобы услышать, как его Учитель говорит ему, что тоже хочет его, что он думал о нём так же, но это кажется… грязным. Испорченным. Ложным признанием. Это бы ничем не считалось, на самом деле нет, как если бы Тасянь-Цзюнь нанёс ему рану. Единственное, что должно быть собственным желанием. — Мо– Вэйюй– ? — голос Чу Ваньнина замолкает, пойманный в ловушку в горле. Ладонь Тасянь-Цзюня сжалась вокруг его шеи, что он с опозданием понимает и убирает пальцы. Он не осознавал, что перестал улыбаться, перестал двигаться. Он мгновенно возвращается в настоящее. Когда он улыбается ему снова, он демонстрирует слишком много зубов. Он целует его, оборачивая одну из его ног вокруг своих бёдер. Это даёт ему лучший угол, когда он качается вперёд, полностью входя, пока он не чувствует, как Чу Ваньнин дрожит под ним. Он чувствует, как он вдыхает через зубы, ногти впиваются в кожу между плечами Мо Жаня, оставляя красные жалящие следы по обе стороны от позвоночника. Когда он прерывает поцелуй, чтобы прижаться губами под челюстью, Чу Ваньнин стонет под ним, низко, глубоко и знакомо, и Тасянь-Цзюнь опаляет его кожу горячим дыханием. — Я всегда хотел тебя, Учитель, — бормочет он, голос приглушён горлом Чу Ваньнина. Он смотрит на него сквозь тёмные ресницы, чтобы увидеть, как его голова откидывается на подушки, пальцы впиваются в плоть его спины, чтобы притянуть ближе, глубже. — Вся жизнь Этого Достопочтенного вращалась вокруг тебя, Учитель, ты знаешь? Я бы погнался за тобой куда угодно, Ваньнин. Это всегда будешь ты. — задыхается он. — Всегда ты. Чу Ваньнин поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, его рот слегка приоткрыт. Его переносица слегка покраснела, волосы обрамляют острые черты, окружённые малиновой тканью подушки и вшитым жемчугом. — Я знаю, — удаётся произнести ему. — Я знаю. А затем он поднимает руку, пока Тасянь-Цзюнь продолжает двигаться, медленно, томно и лениво, словно у них есть всё время мира. Его пальцы запутываются в волосах у основания шеи Мо Жаня, и каждая часть его тела податливая, желающая, желающая. Тасянь-Цзюнь оборачивает его запястье ладонью, держа его вот так, опрокидывая лицо в изгиб его плеча, когда он вжимается в него. И у него нет ничего, кроме времени — ничего, кроме времени, потому что его Учитель здесь, с ним, его, его, его. Он держит его рядом с собой, и это ощущается часами, что становится отдалённым понятием времени, пробегаясь руками по гладкой поверхности его бёдер, оставляя фиолетовые синяки и отпечатки пальцев на них, погружая зубы в изгиб плеча. Чу Ваньнин проклинает его, потом снова выдыхает его имя, потом проклинает его снова, извиняется, всегда резкая смена эмоций. Они пара, но Тасянь-Цзюнь сформировал их таким образом. Он старается не думать об этом слишком глубоко. Когда они наконец заканчивают, дождь всё ещё идёт. Проливной дождь. Вода стекает с черепицы крыши и разливается по дорожкам внизу. А Чу Ваньнин дрожит под его руками, когда он садится, глядя на пруд с кои. Тасянь-цзюнь прослеживает его взгляд. Даже отсюда он может видеть, как белая рыба лениво плавает. Он возвращается взглядом к своему Учителю, считывая его выражение лица, прежде чем опуститься и водрузить голову ему на колени. И это тоже слишком знакомо. Он делает это чаще, чем подозревали бы люди за пределами его дворца. Когда Чу Ваньнин нежно вплетает пальцы в его волосы, потирая шею, а затем поднимаясь вверх, он снова может дышать. Не навсегда. Точно не навсегда. Но сейчас он может дышать снова. Вместе. Они здесь, вместе. Лучше быть одиноким в компании. — Учитель? — голос Тасянь-Цзюня приглушён коленями Чу Ваньнина. — М? — урчит он, и мужчина под ним может чувствовать это в его костях. Всё так знакомо. — Я никогда не брошу тебя, — говорит он, и есть глубоко въевшаяся в кости измученность в его голосе. — Я буду держать тебя рядом со мной всегда. Ты всегда будешь со мной, правда? Такие дни, как этот, были и лучше, и хуже, чем другие, когда Тасянь-Цзюнь был взрывоопасным, неустойчивым, жестоким течением, разрывающим швы Пика Сышэн и всё его одинаковое содержимое. Его легче было утешить в такие дни, легче быть рядом, но его страдания глубоко укоренились. Невозможно вырвать с корнем. Он снова был учеником Чу Ваньнина, снова был юным. Он был Мо Жанем, помещающим дождевых червей обратно в почву, чтобы они не высохли под солнечным светом, и он был Тасянь-Цзюнем, жестоким, кровавым и злым. Видеть его таким заставляло Чу Ваньнина испытывать боль, а всё, что Тасянь-Цзюнь мог сделать, это сосредоточиться на прохладном давлении камня под его коленями, касаниями пальцев Учителя в его волосах, на его шее и проследить свои шаги от того места, где он ошибся. Тропа вины, которую он оставил для них обоих. Он закрывает глаза, прислушиваясь к дождю, слегка сжимая пальцы на всё ещё распахнутых одеждах Чу Ваньнина. — Ты будешь рядом со мной, правда, Учитель? — он рвано выдыхает. — Мне нужно, чтобы ты сказал это. Скажи это. Расскажи мне, Учитель. Ты любишь меня, не так ли? Скажи мне, что ты будешь со мной всегда. Навсегда. Чу Ваньнин вздыхает, опускаясь, чтобы прижать лоб к волосам Тасянь-Цзюня. — До тех пор, пока я не умру, Мо Вэйюй, навсегда.