Уязвимость холода

Дверь машины хлопнула. Запахи мяты и старой потёртой ткани смешивались в салоне и доставали что-то смутно знакомое из памяти. Красные буквы горели на приборной панели, песня с японскими корнями должна была разрушить тишину между ними, но звук был выключен. Присутствие другого ощущалось как-то неразборчиво, но оседало остатками прошедшего дня на плечах. Чужое дыхание пускало облачка пара, Сынмину хотелось бы дотронуться до создателя этой неуместной красоты. Но он был тем, кто взял уже слишком много взаймы, хотелось отодвинуть час расплаты. Минхо любил холод: даже когда осень боролась с зимой за власть над жизнями обыкновенных прохожих, он предпочитал включать кондиционер или открывать окна, чтобы морозный воздух, обещающий скорый снег, проникал прямо под кожу, превращая всё живое в ледяные статуи. Минхо как-то поделился, что чувствует постоянный жар, поэтому стремился хоть как-то его приручить. Сынмин избегал поездок, которые не обещали даже толику тепла, пускай и искусственного, к настоящему у него вряд ли когда-то появится доступ. Но когда становилось невмоготу, и жажда начинала душить, то он звонил или писал Минхо с немой просьбой: «Возьми меня с собой». Тот не отказывал, но и принципы свои не нарушал, кидал лишь ему потрёпанный плед, который непонятно откуда взялся — с выцветшим котёнком, у которого на шее был повязан розовый бант. Та мягкость, которая уже была как ритуал. Рядом со старшим ледяные иглы надавливали на синеватые дорожки вен, будто пробуя их на прочность: Сынмин к ним уже выработал иммунитет. Холод не пугал, он не менялся. Безобидная стабильность, к которой тянулся Мин. Он возвращался и возвращался к Минхо. Не мог иначе. Привычка? Вряд ли. За столько лет их недодружбы это стало необходимостью: почувствовать, как в первые минуты встречи кожу щипают укусы ниже нуля, а потом попытаться прильнуть к манящим рукам, на пальцах которых были стёрты костяшки. Сынмину казалось, что старший проявлял жалость к его щенячьей преданности и неловким танцам вокруг глыбы льда под названием «Минхо». Тот делал вид, что это неважно, что это ничего не меняло — всё во имя их общего прошлого и попыток в будущее, а Сынмин пользовался — эгоистично и глупо. Задерживал взгляды из-под ресниц куда-то немного в сторону, чтобы запутать следы, будто бы он не совершал самое настоящее преступление, разглядывая Хо без тени стеснения. Мышцы Минхо были в постоянном напряжении, и только когда расстояние между ним и Сынмином увеличивалось, казалось, он выдыхал. Всё из-за Сынмина? Он настолько был неприятен старшему? Тогда почему не отталкивал? Не накричал? Поставил бы ту самую точку, на которую не решался сам Мин. Он трус и зависим, но виноват был он в этом лишь наполовину. Минхо не подпускал близко, но никогда не отрезал возможности. Выжидал? Надеялся, что Сынмин сам всё поймёт? Даже если младший догадывался, то упрямство вело его вперёд, он ни за что бы не отказался от дозы холода по собственной воле. Это же Минхо. Он давно вырвал у него сердце, хотелось верить, что тот его сохранил хотя бы в трёхлитровой банке где-то на антресоли, а не выкинул в мусорку, что первой встретилась на пути. Когда Сынмину исполнилось семнадцать, он понял одно: любви в этой жизни он не получит. Она не для него была создана, ни в каком виде. Заслужить, вымолить или же украсть было вне его сил. Так он думал до того момента, пока Минхо не появился в его жизни. И Сынмин в веренице бессонных ночей вновь убедился в этой истине, что отравляла его. Вот только проблема была в другом: он сам эту любовь может взрастить, но взамен всё равно ничего не получит. Лучше бы он сам не испытывал чувств, не поддавался на их сладостный зов, но он был слабым человеком, он бежал к пропасти, а не от неё. Минхо помог ему удержаться на самом краю и не сделать уверенный шаг в темноту. Тогда пьяный отец узнал о самом сокровенном, что было у Сынмина — единственное, чем он дорожил. Над ним занесли то ли бутылку, то ли руку, Мин игнорировал это воспоминание, тем более не хотел уточнять. Зачем? Он отделался парочкой синяков и годами унижений, а вот Минхо... У него была рассечена губа и сломаны пальцы. Отец у Сынмина был крупный и такой же упрямый, как и его сын, хоть что-то общее было между ними. И Хо бросился, не жалея ни себя, ни кого-то ещё. Младшему пришлось разнимать их, потому что Минхо вцепился в пьяную плоть так яростно, будто был готов растерзать её, не оставив ни кусочка. Изничтожить, стереть, заставить страдать. Он не вышел победителем, но лицо отца было окрашено в фиолетовые оттенки, а руки Минхо продолжали вырываться, чтобы закончить начатое. Послушался он младшего не сразу, не покидал злополучную квартиру до последнего. Сынмин выталкивал его, шепча, что всё обязательно образумится, отец просто вспылил. Минхо в ту ночь оставил десятки пропущенных звонков и столько же сообщений и успокоился только после короткого: «Всё хорошо, до завтра». Сынмин пообещал отцу, что откажется от всех своих «пидорских замашек», если тот не подаст заявление на Минхо. Они оба знали, что Мин скрестил пальцы за спиной. После этого он лишь украдкой виделся с Минхо, пытаясь заработать на съём квартиры и не вылететь из школы. Та пара лет отняла у него самые непорочные частички души. Когда он наконец смог переехать, ему казалось, что от него осталась лишь тень, у которой вместо силуэта были ошмётки, что слегка шевелились на ветру. Он сохранил любовь к Минхо, но всё остальное человеческое ему пришлось оставить в квартире родителей. Минхо много раз хотел забрать его к себе. Но Сынмин, глядя на то, как заживают чужие пальцы, думал только одно: хватит. Хватит быть обузой и доставлять хёну проблемы. Сколько можно? Они познакомились в школе, младший ходил хвостиком за Хо, восхищаясь его лёгкостью и искренностью; он никогда не притворялся и даже посреди грубых насмешек оставался собой. И боролся, всегда боролся. Он не сдавался, когда жизнь ставила ему подножки. Сынмин не всегда мог понять его шутки и мысли: они будто были из других параллельных вселенных, но этим и был чудесен Минхо. Его можно было не разгадывать, с ним было просто хорошо находиться рядом. Старший не прогонял и не стеснялся его компании; его доброта, что тщательно скрывалась, всё равно расплёскивалась и украшала всё вокруг. Сынмин был за это благодарен: нелюдимый и неловкий, такой ещё маленький и несуразный, ему казалось, что если бы не Минхо, то он остался бы на каких-нибудь задворках и тогда бы решил... Решил бы не продолжать. Если бы он мог, он бы отдалился, дал Хо дышать полной грудью и превратился в размытый фон, что приходил бы в фокус только в том случае, когда к нему обращался Минхо. Но вместо этого Сынмин был вспышкой с ломающимся голосом, что с особым трепетом произносил такое желанное: «Хён». Пока был рядом холод Минхо, то всё продолжало быть живым, хоть и болезненным, но даже такое ощущение стоило новых незаживающих шрамов. Но в последние дни Сынмин чувствовал, как утопал. Он терял те крохи внимания, что бросал ему старший. Разговоры о другом человеке всё чаще просачивались в их «общее». Минхёк появился давно и был знаком с Мином, при встрече улыбался, ворошил волосы на его макушке и очень громко шутил. Он был не таким как Сынмин, он не сжимался с другими — наоборот. Он расправлял плечи, шёл вперёд и был готов вести за собой. У такого дома всегда тепло и уют, а родители передают по выходным запасы кимчи и хлопают с гордостью по спине. Он в простоте своей греет и обволакивает. Минхёк может позаботиться о другом. Он то, что нужно Минхо. Бедовый мальчишка или нормальный, взрослый парень? Выбор очевиден. Сынмин усмехнулся, Минхо кинул на него взгляд — короткий — и снова вернул своё внимание на дорогу. Они ехали уже час, но никто так и не проронил ни слова, младший не заметил, как они отъехали от его работы. Откуда так поздно столько машин? Минхо вёл спокойно, не пытаясь укротить дорогу — скорее спрашивал у неё разрешение. Его машина — старая шумная железяка, которую он восстанавливал несколько месяцев, так и осталась похожей на брошенный дух леса, который покрылся ржавчиной и мхом. Но теперь она была его продолжением. Маневрируя между нервными водителями и мигающими светофорами, он увозил Сынмина всё дальше от прошедшего дня. Младший доверил ему свою жизнь и шагнул бы под несущуюся машину, если бы Минхо попросил. Потому что хён не ошибается, не в глазах Сынмина. Минхо вновь сорвался по первому его звонку. В последний месяц они участились. Сынмин набирал выученный наизусть номер хёна дрожащими пальцами, это был его единственный ориентир, за которым он был согласен следовать. Себе он перестал верить очень давно. Он бы сжёг все свои мысли и дневники, которые их хранили. Они все врали, он сам себе врал, и вот теперь он здесь. Глупый маленький Сынмин, так и не вырос, правда? Всё думал, что когда-нибудь у него будет шанс, что ничего ещё не решено, и всё может обернуться иначе. Но Минхо давно дал свой ответ, ещё когда отец застукал Сынмина за попытками поцеловать старшего. Вальяжная улыбка, хитрый прищур глаз, и этот холод был так близко, так близко! Он же красивый. Сынмин больше похожих людей не встречал, он один в своём роде, внутри него вечный минус, а всё равно хочется стать его частью. Обветренные неприступные губы, почувствовать их хоть раз — сущий каприз! Но это стоило бы синяков, порезов, сломанных костей и дыр в груди. — Пожалуйста, хён, — и сам бросился в запретную близость, почти коснулся, почувствовал чужой запах: древесные духи и кислинка пота, и всё это будто хранилось в холоде льдов. Этот миг до сих пор преследует Сынмина во снах, умоляя вновь поставить на зеро. Он не любил такие ночи, потому что просыпаться не хотелось. Минхо отпрянул, а затем раздался крик отца. Ответ был получен, и наказание за такую дерзость тоже. Просто Сынмин предпочитал не вспоминать тот день, вычеркнуть и врать—врать—врать! Да, он слаб, но Минхо же до сих пор тут. Он тоже всё стёр, значит так было бы лучше. Благосклонность хёна истончалась, скоро и сам Сынмин не сможет позволить себе переступать черту. Он хочет счастья для любимого человека, как бы оно не выглядело. Было бы здорово, если бы сам старший понимал этот наивный концепт. Он заслуживает, чтобы мир видел его и принимал. Ему бы сиять, а не катать по ночи заблудших ягнят. «До конца, до самого конца», — больно ведь. Но это знакомое чувство, хорошо изученное. Оставалось совсем недолго до личного апокалипсиса, но он не посмеет сбежать до его начала. Пальцы подрагивали, Сынмин закутался посильнее в худи. Ночные фонари отрывисто мелькали, освещая его лицо, он не смотрел на Минхо. Он погружался в размеренный ход дороги, они удалялись куда-то на окраины, поворот за поворотом. Через пару часов Минхо вернёт его домой, в захудалую маленькую квартирку с соседом, который по ночам пропадал не реже самого Сынмина, явно не по самым легальным делам. Куски обоев, что отклеились и начали темнеть; подтекающий кран в ванной и неработающий на кухне; шумные улицы, которые виднелись в маленькие окна, в их рамах скапливалась пыль — всё это пространство было не про яркие краски, но несмотря на это, Мин любил эту квартиру да даже сосед его не раздражал, вот только Минхо никогда не пускал на порог. Боялся, что тот поймёт, что внутри Сынмина всё выглядит точно так же, как и там. — Всё, с этим надо заканчивать, — глухо бросил Минхо, его голос вернул Сынмина в машину, в настоящее, в точку отсчёта, которая в эту секунду оказалась уже позади. Старший вырулил на плохо освещённую заправку и припарковался, других машин здесь не было. Лишь в маленьком магазинчике мигала лампочка и уставший кассир смотрел в окно, надувая и лопая пузыри жвачки. «Не сегодня, пожалуйста, не сегодня. Пусть заправка взорвётся, пусть лампочка лопнет, пусть случится всё, что угодно — только не сейчас. Дай мне ещё немного времени. Мне нужно подготовиться, или хотя бы сделать вид, что готов», — младший вжался в сиденье. Почему Минхо был так жесток? — Ты что-нибудь хочешь? — Минхо отстегнул ремень и повернулся к Сынмину, что-то мелькнуло в его глазах, но он не продолжил. Тяжело дышал, не пропуская воздух до конца, будто пытался от него поскорее избавиться. Он ждал и не торопил, держал руку на руле и был просто собой. Сынмину хотелось расплакаться. Можно он его не оставит? Пожалуйста, кто-то там наверху — всего одно чудо, пускай и потраченное впустую на такого, как Сынмин. Сынмин наконец дёрнул головой, Минхо вздохнул и заглушил мотор. — Я скоро. Он вышел из машины и направился внутрь заправки. Минхо не тактильный, только если в шуточной форме, которую он не позволял с Сынмином. Он обнял его всего раз, ещё до неудачного поцелуя, а больше никто из них не прикасался друг к другу. И с тех пор Сынмин каждый раз вспоминал, как в детстве хватался за пустоту, когда ждал чьей-то протянутой ладони, но всё было зря. Пускай старший всегда помогал и поддерживал, выслушивал его бормотания и заставлял нормально питаться, но этого было недостаточно. Сынмин хотел чувствовать его, знать, что тот настоящий, а не иллюзия, не подделка его травмы во имя выживания. И вот сегодня он его потеряет, может быть, из-за жадности и трусости, или потому что глупые мальчишки не вырастают в хороших парней в чужих глазах. Сынмина трясло: он не был готов. Если он сейчас попробует сбежать, то сможет добраться до дома? У него с собой была мелочь и разряженный телефон. Сможет ли он отсрочить приговор? — Чёрт! — вырывается, когда он бьёт по коленкам кулаками. «Ему же надоело? Правда, я знал, что так и будет. Но почему сегодня? Я думал, что, хотя бы сегодня... Идиот». Воздуха становилось всё меньше. Сынмин отстукивал ногой ритм и почти сразу сбивался, открывал и закрывал бардачок. Там всегда лежали его любимые конфеты и пластыри, как напоминание, что он забирал куски жизни Минхо, и тому приходилось залатывать дыры после Сынмина. Паразит, что сжирает всё на своём пути и нескончаемо требует, а это были попытки старшего откупиться от него. Раздался щелчок замка, Минхо вернулся. — Держи. Взял кофе, ещё у них были неплохо выглядящие токпокки. Кассир сказал, что его бабушка их сама готовит, а хозяин заправки разрешает продавать. Решил поддержать местный бизнес, — и улыбка такая, будто сейчас не разрушит чужую жизнь. Только глаза у него были уставшие. Не от дороги — как будто от чего-то, что давно носил с собой. Сынмин не тянется за вкусно пахнущей едой, хоть живот и бурчит в ответ. Он сегодня ничего не ел, не хотелось. На работе ему вынесли выговор, потому что он задержался на перерыве, а затем на него накричала женщина, за то, что он неправильно её рассчитал. Должен был уже привыкнуть после жизни с отцом, но почему-то чужой крик в нём до сих пор звенел, отражаясь от внешнего мира. Сегодня всё превращалось в плотный ком, который вытеснял важное и хрупкое, Сынмин начинал давиться и не знал, как себя спасти. Себя придётся отдирать от Минхо как корочку с зажившей раны. Он не имел больше права выедать пространство в жизни старшего. — Сынмин, возьми, тебе надо поесть, — Минхо по натуре своей настойчив, а сейчас водил съестными ароматами прямо под носом Сынмина. Мягкая сила, предлагает, но отказаться не сможешь. — Хён, — голос не слушался, был похож на набор звуков, а не слов, что-то нечеловеческое. Минхо нахмурился и поставил кофе и токппокки на приборную панель. Наклонился поближе, осматривая внешний вид младшего. — Что такое? У тебя что-то болит? Болит, чертовски болит, и он знает лишь два лекарства от этой боли, и оба они ведут к концу. — Нет, я просто... Давай поговорим. Я не могу ждать, — заикался, но настоял, его сердце бешено билось, хотелось вывернуться из собственной кожи. Минхо откинулся на спинку и что-то долго высматривал в окне, но наконец вновь повернулся к Сынмину лицом. Измотанный и такой взрослый. Мир его не щадил. Травма колена, побег из дома и предательство лучшего друга. Он украл все сбережения Хо, оставил его ни с чем, поломанным и подбитым. Сынмин тогда не оставлял его ни на минуту, боялся, что Минхо сдастся. Как-то в пять утра старший прошептал еле слышное: «Я без тебя не справлюсь». Младший не поверил, но не ушёл. Стало лучше, но не все раны успели затянуться у Минхо. — А ты готов? — Минхо крутил брелок с пластмассовым котёнком, на носу которого слезла краска, замена привычки хвататься за сигарету. Таскал его везде с собой, подарок Сынмина на окончание школы. Это всё, что младший мог себе позволить купить на мизерную зарплату с подработки. — Нет. Минхо тяжело вздохнул, и глаза в глаза, без утайки, начал рубить все скопившиеся узлы. — Хорошо, тогда начну я. Мне не в тягость катать тебя несколько часов по городу, меня самого это успокаивает. Но в последнее время тебе становится хуже, ты закрываешься и избегаешь любого другого контакта со мной. Я не знаю, что творится внутри тебя или в твоей жизни, ты скармливаешь мне минимум информации, а потом всю дорогу молчишь. Я не могу это больше игнорировать. Тебе необходимо поделиться своими тревогами с тем, кому ты доверяешь, — но Сынмин перебил Минхо, пока тот не наговорил ещё больше глупостей. — Я только тебе доверяю, хён, — Минхо чуть отвёл взгляд, стиснул брелок в ладони, словно что-то хотел удержать или не дать сорваться с языка. — Мин, что происходит? Это снова отец? Проблемы на работе? — Сынмин помотал головой. — Тогда что? Сынмин молчал. Как объяснить всё то, что сгорало сейчас между ними? Это сложно и ни к чему. Всё пустое, не хочется тратить на это время и силы, их совсем не осталось. У него было одно желание, причина и смысл. Пускай всё кончится и объяснится именно этим. Мин тысячу раз представлял, как это будет. Но каждый раз — в темноте, наедине, где не нужно было жить с последствиями. Он резко притянул Минхо и прикоснулся к его губам в поцелуе. Жадно, с болью, со всем невысказанным и непрожитым. Так, чтобы в голове это вечно горело и не смело угасать. Чтобы это стало его агонией и всегда принадлежало только ему. Он кусал чужие губы, требуя пустить, Минхо не сопротивлялся. Сынмин углубил поцелуй, пытаясь запомнить всё: близость, как тянуло внизу живота, и обжигающее дыхание Минхо. Этого ему не хватало всю жизнь, то что не сделает его целым, но даст право продолжать быть. Он вгрызался в этот миг, как в спасение. Всё, что не было сказано, всё, что гнило в груди — теперь должно было выйти на волю. Солёные слезы смешивались со слюной и распаляли сильнее, запах Хо был всё таким же, каким его запомнил Сынмин в свои семнадцать. Ему хотелось стать частью сущего Минхо, принадлежать ему, отдаться и не собирать себя потом, а быть в его власти. Наваждение спало, непривычное тепло чужого тела вернуло его в сознание — он разорвал поцелуй. Липкий страх медленно расползался по его телу, от него не избавиться, но пульсирующая мысль: «Надо уходить», — вела за собой. Сынмин дёрнулся к двери. Схватился за ручку, пытаясь открыть, но старший успел нажать кнопку и заблокировать пути отхода. Сынмин почувствовал себя загнанным зверем, начав метаться; пальцы не подавались и не попадали на эту чёртову кнопку. Он готов был попробовать разбить окно, лишь бы вырваться из этого плена. Минхо что-то говорил, но Сынмин его не слышал, дверь скрипела, а ручка не выдерживала натиска — старший наконец разблокировал дверь. Сынмин чуть ли не вывалился под мутный свет заправки на грязный асфальт, еле успев поймать равновесие, он, закачавшись, встал на ноги. Он лихорадочно оглядывался, пытаясь понять, куда ему бежать, но не успел, его поймали в ловушку — в объятия. Он замер. Он не понимал. Он чувствовал бессилие и собственный внутренний крик, а ещё тепло Минхо. Такое ему раньше лишь снилось при температуре под сорок. Минхо нежно обнимал и гладил его по спине, ничего не говоря. Он взял руки Сынмина и положил на свою талию, спрятав их под старой кожанкой. — Чтобы ты не замёрз, пока стараешься успокоиться. Всё было каким-то правильным и нереальным. Он поцеловал Минхо и сейчас стоял в его объятиях. Жалость? Да, скорее всего жалость, не более. Но и отказаться он от неё был не в состоянии. — Сынмин, я не отпущу, — сказал он спокойно. — Во-первых, до дома тебе часа три идти. Во-вторых… После поцелуя не принято сбегать. Мин всхлипнул и прижался к старшему, он уткнулся в его шею и так сжался, будто пытался раствориться в грудной клетке Хо. — Прости, — прохрипел он, слезы не заканчивались, голова гудела. Хотелось, чтобы всё перестало кружиться и стало как прежде, чтобы ухватиться хотя бы за какие-то рамки нормы. — Тебе не за что извиняться, Мин. Я же не прервал поцелуй. Единственное, я не знал, что твои чувства ещё живы. Сынмин старался согреться в руках Минхо и молчал. Ничего путного в голове не рождалось. Чувства… Это же чувства? Он сам называл это именно любовью, просто потому что если это переживание внутри не любовь, тогда что? Он был не согласен на иное. Потому что всё светлое, что он пытался сохранить, было связано только с Минхо. Он бы хотел объяснить, показать, что это не блажь. Но вслух это было сложно. Никто никогда не показывал, как это делается, а сейчас не знал, как начать. — Я думал, что после ситуации с отцом ты сделал определённые выводы: или же, что тебе не нравятся парни, или не нравлюсь я. Поэтому эту тему я не трогал, но потом ты стал странно реагировать на Минхёка, и мне показалось, что ты к нему что-то испытываешь. Но сейчас, — он улыбнулся. — Кажется, я ошибся. — Вы разве с Минхёком…— Сынмин сжимал футболку старшего и прятался от его взгляда. — Что мы с Минхёком? — Вместе, — и самому тошно от этого слова, выплюнуть и забыть, никогда больше не использовать его про кого-то и Минхо. — Мне ты нравишься, Сынмин. Сынмин сильнее прижался к Минхо, потому что обманка ведь, сейчас всё исчезнет, и он останется один посреди всей этой непроглядной тьмы. Старший врёт же? Такого быть не может, не с таким, как он. — Мин, — Минхо делает несколько медленных вдохов и выдохов, кладёт свой подбородок на макушку Сынмина. — Пойми меня правильно, но если ты продолжишь закрываться от меня и убегать, то ничего не выйдет. Я не могу постоянно гнаться за тобой и пытаться вразумить. Я тоже человек, мне тоже больно, когда меня отвергают. Давай я отвезу тебя домой, а ты подумай, нужно ли тебе всё это. Если нет, то забудем. Минхо начал уже размыкать объятия и хотел шагнуть к машине, но Сынмин удержал его за руку. — Я… — слова давались с трудом, будто страх просочился в самое горло и мешал сделать всё правильно, он откашлялся. Нужно было произнести вслух. Потому что он знает ту боль, о которой говорил Минхо, и он не хочет больше её испытывать. Не после того, как познал тепло хёна. — Я не хочу забывать. Это хорошие слова, они ему нравятся. Главное, они теперь существуют между ними. Минхо переплетает их руки и с нежностью, будто говорит с испуганным котёнком, произносит имя младшего так, что искры по телу бегут. — Мин, я тоже, — голос чуть сорвался на первом слоге, но стал твёрже к концу. И лицо младшего превращается в пламя, хочется вновь спрятаться, но его держат за руку и слишком внимательно слушают. Кажется, ему нравится такое. Когда его видят, пускай даже разбитого и несмышлёного, боящегося отказа и импульсивного. Столько лет избегающего и тянущегося к хёну. И ведь хён тут, он не оборвал поцелуй, его холод до сих пор покалывает. Но теперь Сынмин видит проблески теплоты, раньше которые он игнорировал. Он не знал, что такое возможно испытывать к нему. А сейчас Минхо близко, и, может быть, ему будет позволено подойти ещё ближе. Надеется и сжимает руку хёна, ему надо совсем мало. Сынмин так долго хранил эту любовь, и теперь пришло время её выпустить на свободу.