Gods and Monsters

Ее назвали Лав, потому что она была плодом огромной юношеской любви. Безрассудной, неудержимой, безграничной любви. Когда ты встречаешь свою вторую половинку, а тебе только семнадцать лет, кажется, что это навсегда, что никакие преграды между вами не имеют значения, что весь мир будет лежать у ваших ног просто, потому что вы — это вы. Ты дышишь, живешь, действуешь только во имя этого чувства. Такое не повторится больше никогда. Такое можно испытать только когда тебе семнадцать. Ее родителям показалось символичным увековечить эту любовь именно таким образом — назвать в честь нее своего первого ребенка. Лав Уайт росла в скромном районе Капитолия и ни в чем не нуждалась. Родители любили ее и друг друга. Их маленький одноэтажный домик неподалеку от кладбища был переполнен этим чувством, все еще огромным и неудержимым, а ребенку, кроме любви, ничего не нужно. До определенного возраста. Прежде чем Лав успела понять и осознать, что такое нужда: в более стильных вещах, современных игрушках, дорогих украшениях, (а еще огромных люстрах, серебряных столовых приборах, картинах на стенах и окнах от пола до потолка) — в общем, во всем том, что делает тебя частью высшего общества, на их семью резко обрушилось несметное богатство. Умерла последняя бездетная троюродная тетка по линии ее отца, Ская Уайта, и к ним перешли деньги и имущество давно канувших в лету Голденбергов. Условие было лишь одно — всем членам наследующих состояние родственников было нужно сменить свою фамилию на «Голденберг». Такова была воля ее «какой-то там бабки» — цитата самой Лав. Минерва Голденберг, конечно же, сделала все, чтобы сохранить наследие своей семьи и никогда не исчезнуть со страниц истории Панема. Ее едва помнили, Кориолан и Андромеда в свое время приложили к этому руку, но вот фамилия действительно жила. Так Скай, Роза и Лав Уайт стали Голденбергами, переехали в особняк на Корсо, он был староват, но все еще входил в ряды элитного жилья. У новоиспеченных Голденбергов появились гобелены с фамильным гербом, семнадцать незанятых людьми комнат, бриллианты в шкатулках и счет в банке. Лав была очень маленькой, когда они переехали в дом с колоннами и высокими потолками, он был заставлен дорогой мебелью до смешного безвкусно, и ее маме пришлось хорошенько над ним поработать. Лав выросла в красоте и богатстве, она не помнила их маленького домика неподалеку от кладбища, где всегда было так приятно тихо, где воздух был свежим, где всегда пели птицы. Не помнила, что спала в маленькой деревянной кроватке, которую ей смастерил дедушка по маминой линии, не помнила, что по ночам слышала размеренное дыхание мамы, Роза спала, потому что покачать ее всегда вставал папа. Лав выросла в историческом центре Капитолия, ходила в школу для девочек под красивым названием «Константа» и дружила с такими же, как она — богатыми будущими леди из высшего общества. Девочка пришла бы в ужас, если бы ей напомнили, как она валялась в траве, бегала за воронами, чтобы выдернуть у них перышко из хвоста, что под ее ногтями всегда была грязь. Она бы не выдержала, если бы ей напомнили, что у нее было детство. Скай Уайт Голденберг был хорошим парнем. Он женился очень рано, наперекор воле своих родителей: те считали, молодым людям еще нужно понять, кто они отдельно друг от друга. Дня них с Розой не было этого «отдельно», они давно стали единым целым. Они создали свою семью, когда обоим едва стукнуло по двадцать. Все, что Скай умел — работать руками, этому его научил его отец. Признаться честно, Скай был отличным ювелиром, он преуспел куда больше своего учителя, но когда ты становишься богатым, это накладывает на тебя особые обязательства. Только кажется, что можно делать все, что захочется. На самом деле быть богатым в Капитолии значит: посещать бесконечные завтраки, обеды и ужины, охотиться, обсуждать акции, а чтобы их обсуждать, в них нужно разбираться. Еще это игры в карты, званые вечера, скачки, Голодные Игры, гольф и другой спорт, СПА... Все это отнимало так много времени, что об украшениях пришлось забыть. И очень зря. Скай и Роза пользовались большой популярностью, капитолийцы любили истории как у них. Молодые и красивые бедняки, ничего не делая, стали богачами. Звучало чудесно, а в столице обожали чудеса. Роза была высокой красавицей, в юности у нее были длинные кудрявые волосы ярко-рыжего цвета, они блестели на солнце, создавая вокруг ее головы огненный нимб. Никто не осуждал Ская, что он влюбился в нее так отчаянно. Роза выглядела, как аристократка, у нее были манеры, точеная фигурка, красивые тонкие лодыжки, которые в Капитолии во время ее юности так ценили. Но главное — фарфоровая кожа. Она родилась такой, Роза словно была создана для богатства. Скай был ей под стать — красивый, как ангел — светлые волосы, голубые глаза, которые Лав унаследовала: лучистые, с золотом на радужке. Высокий и стройный, харизматичный и яркий, с отличным чувством юмора. Его обожало все высшее общество. Роза была с ними холодна, но вот Скай стал душой компании. А еще он категорически не знал, как обращаться с такими большими деньгами, которые им достались. Скай был силен в другом, он знал, как обработать металл и камень так, чтобы из бездушных материалов получилось искусство. А состояние он промотал, потому что, чтобы соответствовать новым соседям и «друзьям», увлекся картами и выпивкой. Никто ничего не подозревал, казалось, просто невозможно потерять такие деньги, но карты забрали куда больше — в тринадцать лет Лав осталась без отца. Она нашла его, бледного, дрожащего, но еще живого в ванной, полной его собственной крови, но доктора не успели даже приехать на Корсо, и Скай Голденберг Уайт умер на руках жены и дочери. На нем была его рабочая ювелирная одежда: льняная свободная рубаха с длинным рукавом и светлые брюки, которые после проблем с выпивкой спадали с него, и были туго затянуты старым ремнем. Лав отчетливо помнила, как напугали ее его раскрытые вены, помнила, что кровь плавала в воде, как капельки масла, а может, ее сознание это просто нарисовало. Она помнила, что был март, что вся ванная комната была залита солнечным светом, а его губы были цвета плитки на полу — белыми. Мама, рыдавшая над телом Ская до тех пор, пока его не увезли из дома, буквально вырвав остывшее тело из ее объятий, больше не проронила ни слезинки. Ни на похоронах, ни после. Лав помнила, как она еще несколько минут сидела на полу в ванной, в воде и крови, руки у нее дрожали, а затем она медленно подняла голову, вытерла руки о свои темные брюки, поднялась и словно обратилась в лед. Этот лед больше ничто не могло растопить. На третий день после кремации, прямо перед отъездом Лав в Константу, Роза посадила ее перед собой и дала прочитать его предсмертную записку. Там были признания в грехах, в долгах, в том, что им, скорее всего, придется заложить дом, чтобы исправить ситуацию, извинения, слова о любви и снова извинения. Лав все понимала, она была уже взрослой, к тому же, очень умной девочкой, но вместе с тем такая правда не укладывалась в ее голове. Она так любила своего отца. Он не мог быть виноват, это все люди вокруг него, карты, деньги... — Что мы будем делать, мама? — часто дыша, спросила она. Семью одной ее одноклассницы выселили из дома из-за долгов. Мебель, картины, украшения, даже одежду — все распродали на аукционе, и девочка больше не смогла учиться в Константе, ее перевели в какую-то общеобразовательную школу, а с таким образованием и такой историей за плечами едва ли можно выбиться в люди. Это клеймо второсортного человека. Ужасно. И унизительно. Лав уже представила, как их вещи, вещи отца, которого уже не вернуть, окажутся у других людей, что они заберут ее память и ее жизнь, заберут этот дом... А они с мамой вернутся в домик у кладбища, о котором она не помнила, но была наслышана из разговоров родителей. В какую школу она будет ходить? Там вообще есть школы или ей скажут, что ее образования уже достаточно? Кем она станет... Роза видела, как затряслись плечи дочери, как задрожали ее ресницы, хоть девочка и старалась держать себя в руках по примеру мамы, получалось у нее не так виртуозно, предательские слезы зажгли глаза. Мама мягко улыбнулась, положила на плечи Лав свои ладони и сжала их, а затем мягко провела по тонким рукам девочки. — Ты вернешься в Константу, будешь продолжать учиться и радоваться тому, что живешь своей прекрасной жизнью, Лав. А я придумаю, что сделать, чтобы не потерять дом. — Но папа написал... — Твой отец струсил, милая, — Роза погладила ее по щеке, но это был не ласковый жест, скорее, предупреждающий. Лав нахмурилась, часто заморгала, избавляясь от слез, как от улик. — Он не имеет права голоса. Мы не отдадим дом. Лав тогда не поняла, почему мама так решила, ведь продажа этого огромного особняка наверняка решила бы все вопросы, но не стала с ней спорить, она не знала, что говорить и понимала, что проиграет в словесной перепалке в любом случае. К тому же, Лав не хотела продавать дом. Когда Лав выросла, все стало очевидно. Роза понимала, что главное в Капитолии — блестящая пыль, которую надо вовремя бросить в глаза нужным людям. Столица — сборище змей и коршунов, волков и львов, и здесь нужно уметь выживать. Если у тебя дом в исторической части города, если твой ребенок учится в частной школе, ты часть клуба, а значит, у тебя есть статус. Статус дает поблажки. Потерять статус значило потерять все. Роза не хотела для Лав такой участи, она знала, что падать с пьедестала очень больно. Упасть из-за глупости любимого отца — еще больнее. — Никому не рассказывай, что случилось с папой. Мы скажем, что он поступил так из-за меня. Скажем, что я его разлюбила. Лав это привело в ужас. Она была воспитана на истории их любви, как другие дети воспитываются на сказках о Темных Временах, только сказка эта оживала перед ее глазами каждый день, сколько она себя помнила. — Но это не правда. — Правду пишут выжившие. Мы выжили. Мы расскажем то, что люди захотят услышать. Ты поймешь, я обещаю. Однажды. Лав действительно поняла. Истории про долги — жалкие. Хотя бы потому, что в долгах едва ли не половина капитолийцев, это не интересно. История о разбитом сердце, да еще и с такой драматичной концовкой — это столичное общество мусолило и обсасывало еще не один месяц. Роза Голденберг стала очень популярной особой и быстро нашла своей известности применение — организовала женский клуб, за членство в котором нужно было платить очень приличные деньги. А еще дополнительные взносы, взносы на организацию мероприятий, аукционы, на которых она продавала залежи дорогущих древностей из подвала прошлых владельцев особняка, выдавая их за подарки таинственного незнакомца, на которого она и променяла своего мужа... Ее мама выжила. Она разделалась с долгами, написала книгу, и хотя многие в тайне ненавидели и осуждали ее за то, что она заставила своего мужа покончить с собой, люди тянулись к ней, Роза умела добавить в их жизнь перца, изнеженные капитолийцы это очень любили. Лав пришлось податься на стипендию в школе, Роза обыграла все так, что хочет воспитать в ребенке целеустремленность. В Академию она тоже поступила сама, им не пришлось ни цента платить за ее обучение. Денег, которые приносил клуб, хватало на содержание дома: на зарплаты прислуге, продукты, причем не самые лучшие, и на создание блестящей пыли. Мама называла ее «пудрой». Точно так же, как пудра скрывает несовершенства на лице, пудра Розы визуально совершенствовала их жизнь. Она «припудривала» их с Лав наряды — перешивала, перекраивала, и получалось что-то совершенное новое. Им повезло, во время, когда Лав училась в Академии, началась мода на все старое, капитолийцы сводили татуировки, одевались, как сорок-пятьдесят лет назад, а у Голденбергов была огромная гардеробная старых вещей, которым мама давала новую жизнь. Рюши, новые пуговицы, вышивки, и, вуаля, Роза и Лав Голденберг были одними из самых стильных жительниц Корсо. Роза припудривала и дом: переставляла мебель, перекрашивала ее, перешивала обивки, отправляла горничных по ночам за цветами — цветочные лавки выбрасывали еще свежие цветы на помойку, потому что их никто не брал после первых суток, а они, выращенные в искусственной среде, цвели и стояли неделями. Они казались «своими» в высшем обществе Капитолия. Они формировали круг «своих». Однако Лав давно поняла — у нее ничего нет, кроме громкой фамилии и пудры. Она была намерена это изменить. Во что бы то ни стало.

***

Лав много что подмечала: кто кому друг, кто враг, кто и где появляется, с кем, почему люди сбиваются в группки, ради чего спят, почему дружат и главное — против кого. Это было что-то вроде детектора, она просто умела замечать эти детали: переглядывания, ужимки, язык тела — от ухмылок, вполне видимых, до нервных движений пальцев, которые никто и не разглядит. Но вот что она упустила — когда Персефона Рэддл так сдружилась с ее мамой. Она не была членом клуба, поклонницей книги, и уж точно не была маминым врагом. Лав нравились такие женщины: уточенные на вид, но стальные внутри. Персефона была роскошной: блестящие на солнце золотистые волосы, уверенность в себе, от которой у многих подкашивались колени, красота — такая чистая и нежная. Годы совсем не коснулись ее кожи, ее красивого тела. Роза часто говорила о ней как бы между делом, а потом она вдруг стала частью их семьи. Наверное, это произошло в старших классах, когда Лав еще училась в пансионе и была далека от маминых будней. Впрочем, все это было так естественно, что Лав приняла это как данность — мамина подруга поддерживала их и очень благоволила юной наследнице Голденбергов. — Ты мне кое-кого напоминаешь, — сказала Персефона. Они с Лав остались вдвоем, Роза уже спала. В воздухе еще пахло свежесваренным кофе, мама пила две небольшие чашки прямо перед сном, каждый день, столько, сколько Лав себя помнила. В изящных руках Персефона крутила уже не первый бокал вина. Они говорили о будущем Панема, о будущем Лав, а потом замолчали, достаточно надолго, думая каждая о своем. — Кого? Она мягко улыбнулась, сделала маленький глоток вина и отвела взгляд, печально и задумчиво посмотрев в окно: было лето, занавески колыхались от легкого ветерка, с улицы пахло сладко-сладко, как пахнет только летними вечерами, это дурманило голову едва ли не сильнее вина. Уже зажглись ночные фонари, была среда, Корсо опустела, привычный шум утих, было почти не слышно машин и голосов. Было хорошо. — Одну очень талантливую и сильную женщину, — ответила, наконец, Персефона. Лав просияла. — Это приятно слышать, — быть талантливой и сильной в глазах мисс Рэддл многого стоило. — Кем ты хочешь стать, Лав? Не историком, я полагаю? Чтобы учиться на стипендии, ей пришлось выбрать направление, связанное с историей, сейчас во всем Панеме собирали информацию о прошлом, буквально по крупицам восстанавливая то, что было до Темных Времен, до Катастрофы. Лав предполагала, власть хотела напомнить, как в прошлом люди своими неправильными решениями довели мир до глобальной войны, которая уничтожила все. Вернее, почти все. Лишь Панем выстоял, выжил под слоем белого пепла, а затем встал на ноги под четким и единственно верным руководством Капитолия. Это, в свою очередь, только подтверждало, что «Нет мира — нет процветания. Нет голодных Игр — нет мира». Лав покачала головой. — Раскопками или написанием учебников я много не заработаю. Ты знаешь, нам нужны деньги. — Ты очень похожа на свою мать, — глаза Перси заблестели. Почему-то обе они не рассматривали варианта принять финансовую помощь от нее. — Так ее я тебе напоминаю? Мою маму? — лукаво спросила Лав, хотя и знала, ответ отрицательный: девушка была очень похожа на своего отца. У нее были его волосы, цвета пшена, но вились, как у мамы. Голубые глаза светились умом, но когда она улыбалась — в них было такое искреннее веселье, что хотелось улыбнуться в ответ. Лав сжимала губы, как Скай, и брови хмурила, как он. Персефона этого не знала, но Роза подмечала всегда. Отец дал ей очень многое, он продолжал жить в ней. Даже в ее девичьем смехе Роза слышала отзвуки его искреннего, грудного смеха. — Не увиливай, Лав, — голос Персефоны зазвучал строго, девушка тяжело вздохнула. — Я знаю, мой ответ тебя не порадует. И ты тоже это знаешь. Перси звучно поставила бокал на барную стойку, хрусталь звякнул о мраморную столешницу, Лав почти стыдливо отвела взгляд, разглядывая стены, окрашенные в бежевый. На молдингах облупилась краска, нужно было срочно припудрить этот участок, все-таки, столовая — центральное место в доме. Чтобы не смотреть на это слабое место, девушка подняла голову: высокие потолки создавали ощущение свободы, неограниченного пространства, но Голденберг ощущала, они вот-вот на нее рухнут. Рухнут гневом и осуждением Персефоны Рэддл. — Игры? — чуть погодя, переспросила Персефона. — И снова это осуждение в голосе, — Лав покачала головой, нашла в себе смелость и взглянула маминой подруге в глаза. — Я знаю, что ты была Главным распорядителем в свое время, Персефона. Лав писала работу об истории Игр, у них был огромный проект в Академии, ее анализ и идеи даже отправили в Центр распорядителей, но Голденберг не знала, что случилось с этим всем дальше. Наверное, где-то затерялись. Честно говоря, Лав надеялась, это станет ее путевкой в хорошую жизнь, работа была действительно достойная, но не сложилось. — Это было давно. Многое изменилось. Ее мама тоже часто так говорила. — Все деньги — в Играх. Это не изменится никогда. Лунный свет мягко касался фарфоровой кожи Лав, он холодил ее своим свечением, девушка казалось почти прозрачной. Она была еще такая юная, но в ней уже было столько неизбежности... Перси ощущала, как печаль стягивает ей горло: в свое время ее старшая сестра очень долго ее оберегала. Лав повезло не так сильно. Персефона очень хотела ее спасти. — А что если я предложу тебе альтернативу? Лав нахмурилась. — Какую? — едва ли что-то могло стать достойной заменой системе Игр. — Стать ассистенткой будущего президента, например, — Перси рассмеялась, когда Лав даже ответить ей не смогла, ее большие голубые глаза распахнулись в удивлении. Голденберг решила, что Персефона над ней подшутила. — Не смешно. — Я не шучу. Мой племянник остался без толковой помощницы, а она ему, поверь, очень нужна. Это хороший старт для тебя и большая удача для него — тебе можно доверять. У девушки перехватило дыхание. Это был, возможно, самый счастливый день в ее жизни, день, когда у нее, наконец, появился шанс ухватить удачу за хвост, а она ни слова не могла вымолвить. Персефона терпеливо ждала. Деревянный паркет заскрипел, девушка заерзала на стуле. Мысли колотились о виски, сердце — о грудную клетку. Лав едва представляла себе объем работы, но боялась совсем не этого. — Я еще не закончила Академию. На каждый вопрос у Перси был ответ: — Поверь, ради Октавия Сноу тебе разрешат вообще не посещать занятия. А диплом напишешь. Напишешь, не так ли? Лав часто закивала. В этом у нее сомнений не было. — Отлично. Я устрою вам встречу.