Люби меня до смерти

─────────

…И проглотила она семь зерен граната, и обрекла себя тем самым на вечное возвращение в подземное царство. Но и силу обрела, соизмеримую разве что с судьбой, ибо кармой повелевать сумела, и Кармой стала сама. Прежде похищенная, ныне — владычица. Не только мертвых душ, но и живых тел.

И там, куда ступает ее нога — шлейфом стелется мрак, льется кровь граната и падают ниц те, на кого обратила она багряный свой взор…

────

      Говорят, любовь — это сила, толкающая на свершения. То, что способно вытащить из тьмы и дать стимул жить, творить, созидать. Что любовь — светлое чувство, способное сделать из великомученника святого и отрастить крылья за спиной самому отпетому бесу.       Говорят… да только я слышу в этих словах лишь блеф, фальшь, бред. Сказочку, не имеющую ничего общего с истиной. Миф. Легенду. То, во что хочется верить.       Люди лгут себе, и ложью собственной наслаждаются. Я прекратил играть в эти игры. Мои глаза распахнуты настежь, как и грудина, и вижу я от того честно и отчетливо ровно то, что таится за красивыми эпитетами и возвышающими поэмами.       Возможно, я один такой. Возможно, каждый, кто хоть раз любил, таков, как я, но никогда в том не сознается. Возможно, только моя любовь не та, что принято воспевать в песнях. А возможно, вся любовь мира — моей наследие, но никто не хочет смотреть правде в глаза.       Я не знаю. Но знаю иное.       Моя любовь злая и беспощадная. Я это принял очень, очень давно, а осознал и того раньше. Узрел, что любовь моя — грязная, бестелесная и бессмысленная. Нездоровая и разрушающая. Высокомерная и жестокая.       В противовес всем высокопарным словам она приземленная до отвращения и в то же время божественная до изнемогания. Силы такой, что ни одно сердце вынести не в состоянии и грозит разорваться на мелкие ошметки, но выдерживает, ибо силой держать наделяется. Мощи невыразимой, такой, что застилает разум и тащит наружу из каждого закоулка памяти, каждого клочка нутра то, чего, казалось, в тебе никогда не было — но вот пожалуйста, вывернут наизнанку, и не знаешь: твое ли оно — глубинное; приобретенное ли — безумное; или и то, и другое вместе взятое.       Низменное. Порченное. Порицаемое. Запретное.       Моя любовь хватает за ребра изнутри, проникнув по самый локоть в глотку, и методично тащит наружу все наслоения грязи, какие только могли когда-либо существовать в человеческой натуре.       Тащит и улыбается. Моей любви нравится, когда я харкаю кровью и плююсь своим внутренним болотом вперемешку с гранатовым соком.       Моя любовь — моя кара. И бог мне свидетель, я не знаю, когда успел так нагрешить.       Но я снова мчу в ту клятую библиотеку.       День без тебя — уже пытка, ночь — все равно, что плети по хребту, сутки — каторга, а неделя…       За неделю я попросту не выживу. Сдохну в муках похлеще, чем если бы глотал горстями мышьяк вместо зерен граната, без которого тоже теперь не смыслю своей жизни, ведь в каждом из них — ты.       В каждом. Сраном. Зерне.       Я ненавижу гранат. Всегда его на дух не выносил. Терпкий, приторный, слишком сладкий, и при этом — вяжущий рот. И, чтобы добраться до этих до оскомины мерзких ощущений, следует еще пободаться с кожурой, разделать и обплеваться костьми.       Не вкушение, пытка. Не иначе.       Как и ты.       Сущая. Беспросветная. Сладкая. Пытка.       Пытка, заключенная в страницах и строках, делающая меня безумным и больным. Но без этой болезни меня не существует больше. Я растворился в ней, как только впервые открыл ту дрянную книгу, и, честно?.. Не хочу существовать за пределами твоего мирка, ставящего меня на колени в считанные секунды.       Потому что этот мирок — ты. Эта книга — ты. Эти страницы — ты. И без тебя… Нет ни мира, ни существования, ни сути.       Ты поглотила все. Поглотила и поработила.       Гадкая зараза, яд, отрава, плен с привкусом граната, но как же, блядь, он мне нужен!..       Сам встану на колени и открою пасть. Тащи, любимая, если там хоть что-то еще осталось. Тащи наружу всего меня.       Иду медленно, спокойно, уравновешенно. Но сердце колотится, так и рвется наружу, будто желает пробить насквозь и ребра, и плоть, и кожаную куртку, и все, что отделяет меня от тебя.       Знакомый поворот, стертые половицы, изученные наизусть полки с обветшалыми корешками книг. Все не те, но ведущие к тебе. Шаг за шагом. С терпким привкусом томления во рту. С дрожащими пальцами, поджилками, коленями.       Еще поворот. В секцию с древними преданиями. Где никогда никого не бывает и никогда не будет — не подпущу. Где архаичный аромат времени хранит запах моего безумства, моей страсти, моей одержимости. Где пятна на досках въелись и выгорели на солнце, что проникает сквозь мозаичные окна только лишь в полдень, а в полночь — серебрятся лунным светом, едва касающимся этого пропащего закоулка слияния с тобой.       Даже луне совестно заглядывать в тот мрак, что шлейфом стелется за каждым твоим шагом.       Даже луне… но не мне. Мне это необходимо. До тремора, до удушья, до смерти.       О, я знаю, что ты — моя смерть, и готов сдохнуть в гранатовом мареве, только бы с твоим именем на устах и твоим вкусом на языке.       Это произойдет сегодня?.. Может быть. Я не знаю. И мне плевать. Ведь если тебя не вдохну — точно сдохну, и совсем не так поэтично и блаженно, как мог бы, окутанный твоими кружевами.       Колотит, колотит, колотит. Костяшки — ходуном, позвонки — треском, суставы — уже выкручиваются наизнанку. Скольжу самыми подушечками пальцев по кожаным переплетам, просто чтобы… заземлиться. Ухватиться. Хоть за что-то. Ибо пол уходит из-под ног вместе с остатками самообладания, утекающими вместе с рваными выдохами из объятых пламенем легких.       Сейчас. Сейчас. Еще немного. Еще шаг. Почти. Почти дошел.       Пыль кружится в плотном воздухе, как первые снежинки перед вьюгой. Одиноко, однобоко. Но по мере продвижения меня вглубь тьмы все чаще, больше, гуще пляшут. Вокруг. Извне. Внутри. Во мне. Пробираются в ноздри и приоткрытый от волнения рот, которым хватаю малые дозы затхлого кислорода.       Пыль заметает подобно метели, только не холодно от того, а туго, парко, жарко.       Нервно одергиваю ворот белой рубахи под курткой. Душит, хоть и расстегнута.       Или то не рубаха душит? Сам себя душу. Ты меня душишь. Пыль душит тоже. Все душит.       Или дышать не хочу вовсе?..       Не знаю. Но иного хочу точно.       Шаг-шаг, тихо-шероховато. Чиркают подошвы по доскам, что отзываются скрипом. Еще. Шаг-шаг. Мерный, кроткий, но уверенный.       Раз, два, три, четыре…       Мне нужно семнадцать. Семнадцать шагов, четыре стеллажа, два шандала и одно окно.       Не больше. Не меньше. Так было всегда. И неизменно будет так же.       Данте писал, что кругов в аду девять. Не знаю, сколько их на самом деле и есть ли они вообще, но знаю другое: до ада семнадцать шагов. Семнадцать ступеней. Семнадцать вдохов. Семнадцать слов в немой молитве, которую я шепчу не губами, а всем своим естеством.       И ад — это не геенна огненная. Ад — это ты. А там, где ты — мой персональный рай. И, чтобы войти в него, нужно пройти путь длиною в семнадцать шагов.       Это — мой ритуал. Мой обряд. Моя дорога поклонения, в конце которой я возложу себя на твой алтарь, любовь моя. Как и прежде. Как буду поступать всегда. Ведь без этого к святыне не прикоснуться.       А мне нужно. Необходимо. Должно коснуться святыни, которая расплющит и уничтожит меня. А я — уничтожу себя ради слияния с ней.       Святость не в свете, не в благости, не в морали. Святость — во грехе, падении и мраке, что овевает под звуки хоралов как бренное тело и беснующийся разум, так и разлагающуюся душу.       Святость — в жертвенности, но не в той, в которой подставляешь правую щеку, потому что так кто-то завещал. А в той, где вскрываешь собственное брюхо и вываливаешь на алтарь кишки с улыбкой на устах и раздирающим похлеще атаме счастьем.       Ибо в этом святость. Без тьмы, расползающейся под ногами подобно водам реки, не было бы ничего святого. Все было бы… обычным. Безвкусным. Пресным.       Без терпкости и горечи сладость по достоинству не оценишь.       Без мглы не узришь свет.       Без греха не познаешь святость.       Без жертвы Богине не поклонишься.       Все просто. Настолько же, насколько сложно. И до нелепого очевидно.       Но не все хотят смотреть туда, где темно. Куда проще слепнуть от обилия света.       А я прозрел. Там, где другие зажигают свечи, я смотрю в бездну и иду в ночь, чтобы застать рассвет. Не какой-то, не абстрактный, а мой. Настоящий. Обжигающий протуберанцами, но от того до оскомины сладкий и невыносимо воскрешающий.       Смерть — ничто по сравнению с этим первозданным, древним и глубинным животным чувством. И я иду в ее объятия, отсчитывая свои семнадцать шагов.       Шаг-шаг. Ритмичный, ровный, выверенный. Будто похоронный марш, благословленный обещанием новой жизни. Более стоящей. Более… реальной.       И не имеет значения, что реальность пропитана болью. В боли — рождение, в боли — смерть, в боли — слияние, в боли и жизнь. Без нее ничто не имеет значения.       Без тебя ничто не имеет значения.       Слюна — вязкая. Ладони — потные. Спина — мокрая. Мелкими судорогами пронзается все взведенное до предела тело.       Значит — близко. Ты — близко. А я — к тебе близко.       Хорошо. Хо-ро-шо. Хорошо-о-о-о… Даже если невыносимо плохо.       Особенно, если невыносимо плохо.       Сглатываю, останавливаясь перед очередным стеллажом, укрытым саваном времени. Сердце подскакивает к горлу. Колени гнутся сами — хочу рухнуть и задохнуться пылью, которая помнит твой шепот, твой запах, твой мрак. Но держусь. Пока держусь, в противовес захлебываясь благоговейным восторгом.       Пальцы на дерево. Чертят кривые узоры на слоях забвения, бывшего некогда девственным, но опороченного мною. Раз за разом. Снова и снова. Еще и еще. Погружаюсь в неведомую никому древность, манящую только меня, рисуя узоры на прогнутых под гнетом многотомных фолиантов полках.       Не они меня интересуют. Они — ступень к необходимому посвящению.       Языки ржавого пламени пляшут на фитилях свечей, отбрасывая причудливые тени на старые, как сам мир, книги с полустертыми названиями. И тени эти, включая мою, корежатся, искривляются, тают и снова встают в полный рост. На корешках отыгрывает спектакль целая театральная труппа мглы, воспевающая сценку поклонения, хотя на деле — не сценка, а истина, и не труппа, а лишь я, мое удушье да фасады лакированной мебели, что ловят блики и погружают в дурман всевидения, всеслышания и всезнания глубже и основательнее с каждой секундой.       Полшага влево, руку — выше, почти на самый верх стеллажа. Раз, два… третий переплет оказывается в пальцах раньше, чем успеваю осмыслить собственные действия.       Мне давно уже не нужно ничего осмыслять.       Тремор пробирает до каждой связки, стоит уловить прохладу матовой кожи, скрывающей в своих недрах те самые слова. Те самые буквы. Ту самую тебя. Внутренности скручиваются в тугой ком, дрожащий из-за щекочущих его бабочек, что порхают в животе.       Так, кажется, называют это ощущение? Бабочки.       Бабочки… Летающие черви. Личинки, побывавшие в коконе и возродившиеся крылатыми насекомыми, окрашенными всеми цветами радуги.       Удивительная насмешка судьбы. Черви проходят через столь длительный, наверняка мучительный метаморфоз только ради того, чтобы стать однодневной усладой глаза и сдохнуть, не прожив и пары недель.       Зато подыхают красивыми. И оказываются наколотыми на шпильки в чьем-то гербарии. Застывают в вечности, как прах прекрасного, но неизбежно скоротечного.       Иронично. Настолько же, насколько ироничен я, поглощенный изнутри не то бабочками, не то молью, не то червями-трупоедами, но трясущийся и восторженный до такой степени, что готов или выблевать собственный желудок, или схватить сердечный приступ от одного лишь касания к самому весомому во всей этой богадельне корешку.       Это ничего. Это всегда так происходит. И замираю, прикрыв блаженно веки. Смакую этот сакральный миг перед переходом во что-то… иное.       Что-то, что больше, сильнее и могущественнее меня.       Рывком выдергиваю книгу из вязкого пространства, в котором она существует вне всякого времени, и впиваюсь жадным взглядом в абсолютно непримечательную черную обложку без каких-либо опознавательных знаков.       Просто переплет. Просто кожа. Просто мрак.       Просто ты.       Открыть. Открыть. Открыть.       Нет, не торопиться. Трепетать, сдерживаться, дышать.       Сейчас нужно дышать.       Сжимаю старинную книгу в пальцах до побелевших костяшек. Не позволяю себе распахнуть и начать оголтело вчитываться.       Не так. Так нельзя. Очень хочется, но нельзя.       Медленно приближаю к лицу, и зрачки сами собой закатываются, стоит только уткнуться носом в ветхий багряный срез.       Я знаю, о чем ты. Я читал тебя бессчетное количество раз. Но сейчас, как и прежде, дрожу от предвкушения, будто все еще не догадываюсь, чем закончится эта история, заинтригованный.       Я знаю, чем все закончится. Но от того предвкушаю лишь сильнее.       Шаг-шаг. Пять шагов от гнездовища до проявления. Пять шагов от стеллажа до кресла у стола, заставленного свечами. Пять шагов от меня до тебя. Пять ступеней от касания к поглощению.       Пять выдохов и не единого вдоха.       Осторожно сажусь, боясь потревожить тишину преждевременным скрипом.       Позже стол будет стонать под моим напором, но сейчас — ни звука.       Кладу книгу на отполированное красное дерево и ласково провожу пальцами по обложке.       Позже я буду вгрызаться в переплет, но сейчас — ни одного резкого движения.       Бережно раскрываю форзац и разглаживаю страницу, и легкие сводит спазмом от восторга.       Вот оно. Наконец-то. Мое проклятие. Мой алтарь. Моя святыня.       Воск с шипением стекает вниз, образуя причудливые наросты на телах свечей.       Ты — как воск, обжигаешь и корежишь тело своим скольжением.       Пламя дрожит, будто потревоженное сквозняком, но здесь лишь я и ты.       Ты — как пламя, дрожащая, но способная сжечь к чертовой матери.       Тени колышутся, распадаются из цельных образов в бесформенную дымку, окутывающую маревом от лодыжек до макушки, заползающую вглубь, оседающую терпким привкусом на дне разодранного жаждой нутра.       Ты — как тень, окутываешь меня всего мягким мраком.       И я тону. Даже не удосуживаюсь держать голову над поверхностью мутной воды. Не хочу.       Хочу утонуть. Хочу захлебнуться. Хочу тебя.       Микротоком по каждому нервному окончанию проносится бесконтрольная дрожь. Захожусь в приятном треморе, смаргивая защипавшую веки влагу. Перелистываю первую страницу. И откидываю голову назад, сдерживая порыв немедленно приступить к чтению.       Приступить к тебе.       Моя месса начинается здесь. И она не начнется раньше, чем я решу дать ей начало. И не закончится до того, как я упьюсь, схлестнусь, убьюсь в экстатическом припадке эпилептического блаженства.       Моя месса подчиняется мне. Я — подчиняюсь тебе, но процесс в моей власти.       По крайней мере до того, как глаза забегают по строкам, жадно поглощая написанное.       И миг настал. Тот самый, выверенный, почетный и почтенный.       Опускаю взгляд, озаряясь нечеловеческим вожделением, окрашенным алыми всполохами ликования.       Я здесь. Я с тобой. Я твой.       «Люби меня до смерти» — гласит заглавие первого раздела, и ликование жадное обращается неподвластной тягой, прошибающей каждую кость в разжаренном тоской теле.       Я буду. И ты это знаешь. Буду любить до смерти. Моей и твоей.       Так хочу понестись по строкам быстро, рвано, самозабвенно, но торможу себя, пропуская сквозь взбешенный мозг каждую букву мучительно неторопливо.       Хочу взять. Хочу сожрать. Хочу впитать. Но намеренно вливаю по капле, вздрагивая на каждом щекотном проникновении тебя в меня.       От того заранее дурея и пламенея от грядущего проникновения меня в тебя.       «Ночь заливала пьянящим лунным сиянием помещение, пропахшее мороком и тленом. Серебрила разлагающуюся душу по имени Алекс своим мертвым, холодным блеском, и ночь эта — судьбоносная, предрешенная — стала последним оплотом рухнувшего в бездну безумия слепца…»       Я — Алекс. Не знаю и знать не хочу, какое имя дали мне при рождении. Впервые окунувшись в это писание, я стал Алексом, и ничто не выжжет это имя из моих ребер. Я был слеп, но прозрел, став им.       Прозрел, слившись с тобой.       Я — Алекс. А ты…       «Зачарованный притяжением незримой, но неизбежной силы, он прикрыл глаза и ощутил касание того самого, сакрального, неизведанного… Так Карма касается тех, кто принадлежит ей, и ведет от причины к следствию сквозь боль и умерщвление…»       Задыхаясь от волнения, утираю мокрые ладони о штаны и перелистываю страницу, наполняясь тем, что невозможно описать и передать словами.       «Она не говорила, но вытаскивала наружу скрытые чувства будто щипцами из раскаленной печи, не краснея от жара, и безмолвие ее вызывало отклик самых низменных желаний и животных страхов…»       Да. Да. Да. Низменные желания и животные страхи — вот то, чего я сторонился и не признавал, пока не столкнулся с тобой, любовь моя. Вот то, чем я ныне брежу. То, без чего не живу.       «Ты должен признать, что я — не только твоя фантазия. Я пришла из потаенных глубин твоей памяти, из запертых закоулков подсознания…»       Я знаю. Я признал. Давно признал.       «Ты получишь обещанное, если не станешь сторониться собственной тени…»       Никогда. Ни за что больше. Если даже моя тень — всепоглощающее безумство, я в нем обеими ногами.       «Люби меня до смерти…»       Люблю. Люблю. Люблю!.. Приди же ко мне, дай выразить любовь к тебе!..       «Я — дитя ночи, матерь падших, повелительница страждущих. Поддайся моему мраку…»       С удовольствием.       Прикрываю веки, усмиряя бешенное сердцебиение, и чую. Чую тебя. Легкое касание, почти невесомое, но отпечатывается холодом на моей разжаренной ладони, обнимающей страницу с нежностью.       «Отдайся не телом. Отдайся душой. Всем собой отдайся…»       И я отдаюсь. Отдаюсь увлеченно, смакуя витающий в полутьме аромат пряного дыма.       Читать. Читать. Читать. Дальше, глубже, резче.       «Я — не благодетель, я — яд. Отрава, вскрывающая, однако, истину. Пей меня. До дна. Досуха. Поглощай. Зови по имени. Шепотом. Так, будто имя мое — преступление само по себе. И я приду…»       Выпью. Пил не раз. Без устали, безостановочно, жадно. И буду пить всегда.       Мерцает вспышками вязкое марево. Корчится в судорогах поплывшее пространство. Сыплются на истертые, потрепанные страницы зерна граната, и захожусь припадочным восторгом.       Вот оно, вот!.. Началось!..       Вся книга просачивается алым соком. И пальцы, и стол заливаются твоими гранатовыми слезами — а я знаю, это именно они.       Но не горести слезы. Не печали. Памяти. Мощи. Веры. Твоей веры в меня, моей — в тебя, нашей — в большее, чем жизнь, и меньшее, чем вдох.       Бумага пропитывается насквозь, будто истекает кровью. Твоей кровью. Которую я готов хлебать голодными глотками иссушенного жаждой путника, затерявшегося в пустыне, и прикладываюсь в почтительном причастии к влажному срезу, тем не менее благоговейно.       Явись же мне. Явись вся. Прошу, молю, заклинаю. Я твой. Возьми же меня и позволь тебя коснуться. Иначе не выдержу. Не выстою. Не выживу.       Сковывает тревожным спазмом — вдруг не придешь?.. — и одновременно бьет невыразимой дрожью, когда привстаю на стуле, вглядываясь в поплывшие от красной влаги строки. Голова гудит, болит, трещит, словно вот-вот взорвется, но лишь роняю пару капель крови, пошедшей носом от перенапряжения — она мигом впитывается в страницы и добавляет к терпкому аромату граната металлические нотки.       И тогда ощущаю. Ощущаю твое присутствие каждой фиброй натянутой как струна души.       Шорох ткани. Тихий вздох, всколыхнувший волосы на затылке. Прохлада пальцев на плечах.       Ресницы распахнуты шире некуда. Глазные яблоки грозятся вывалиться из глазниц от упорства, с которым я не моргаю. Каждую мышцу сковывает судорогой. Щемящей и болезненной. Но от того не менее сладостной.       Ты здесь. Ты здесь. Ты здесь.       — Люби меня до смерти, — едва колышется пространство от неслышного шепота, вонзившегося точно в барабанную перепонку, как копье в мишень.       Оборачиваюсь. Не вижу. Только слышу. Дым, тени, дрожь свечей, усилившаяся будто от ветра, заволакивают все, вплоть до очертаний предметов в помещении, но в нем осязаю твое незримое передвижение. Неторопливое, вальяжное и невесомое, но давящее на грудь с усердием многотонной бетонной плиты.       — Люблю, — выдыхаю, отодвигая от себя абсолютно бесполезное сейчас кресло.       Шагаю тебе навстречу, как слепец, точно знающий по колебаниям пространства, куда нужно переставить стопу, чтобы достичь цели.       Чувствую тебя каждым рецептором, каждой клеткой, каждым каналом восприятия.       Ты здесь. Я знаю. Ощущаю. Осязаю. И иду вслепую, щупая воздух, жаждая столкновения с тобой.       Ты любишь играть в эти игры. И я повинуюсь бездумно, безропотно, ибо лишь так могу прийти к тебе, пленяющей и телесной.       Люблю. Люблю. Люблю.       Хочу. Нуждаюсь. Тянусь.       Умираю без тебя, любовь моя.       Дай вдохнуть. Дай коснуться. Дай быть. Дай склониться. Дай служить.       Дай мне все.       И я вижу. Дымка рассеивается ровно там, где стоишь ты, и падаю на колени, завороженный твоим ликом.       Наконец-то.       Не смею протягивать рук — пока — и просто созерцаю тебя, прекрасную и устрашающую. Кружева оплетают тебя с ног до головы, разбавляются невесомыми шлейфами, окутываются твоими волосами, которые я хочу, блядь, намотать на кулак, но пока рано.       Сорвать. Вгрызться. Обнажить. Впиться.       Но только после твоего дозволения, Богиня моя возлюбленная.       Знаю, ты хочешь этого. Просишь. Позволяешь. Но затягиваю воображаемую удавку, чтобы обуздать собственные желания, которые ты же вытащила на поверхность, ибо не хочу нарушить ход нашего ритуала.       Ритуал должен быть соблюден. И я готов на все, чтобы он не омрачился и не осквернился моей страстью, воплощенной в твоем явлении.       Буду молчать. Терпеть. Гореть. До того предела, который определишь ты. Как и всегда, любовь моя.       Ты — мой яд, я — твой паломник, готовый ползти за тобой на коленях хоть до самого Олимпа, если велишь взмахом руки или щелчком пальцев. Я выпью тебя до дна, а ты — протащишь меня сквозь страдания, но мы сольемся по итогу, и не будет пощады ни тебе, ни мне от моего страждущего, больного желания, распаляемого все сильнее каждым твоим вздохом.       Шаг навстречу мне. Идешь. Разрезаешь собою пространство. Приближаешься, и колотит все сильнее с каждым касанием твоей совершенной стопы к доскам пыльного пола. Вскидываешь ладонь, и перестаю дышать, отдаваясь твоей власти.       Делай, что хочешь. Управляй. Уничтожай. Унижай. Я весь твой. Весь подчинен тебе, твоей воле и малейшему движению твоих фаланг, способных вынудить меня проломить собственный череп, и сделать это с благодарностью и любовью, но лишь благословляющих на вознесение в чертоги небесные твоей терпкой сладости.       «Люби меня до смерти. Умоляй. Преклоняйся и вгрызайся, кусай и вкушай».       Ты не говоришь — но я слышу, чую нутром, вижу во взоре, голубом с примесью багрянца. Чувствую каждой костью. И мечтаю сделать то, о чем ты просишь. Но пока рано. Потому остаюсь неподвижным, распластанным на коленях, ожидающим разрешения.       Позволь. Позволь. Позволь.       Подходишь впритык — осязаю тебя, и падаю замертво к ногам, покоренный и порабощенный. Одно движение твоей кисти — и липну к полу, не отрывая зачарованного взгляда от твоего прекрасного лица.       Да, мучь меня. Измывайся. Утверждай власть, любимая. Я твой. До последнего вздоха.       Щелчок пальцами — и путы слабнут. Тянусь к тебе, но не смею коснуться — лишь смотрю, жадно впитывая твой образ.       К черту иконы. К черту идолов и кресты. Единственное, что стоит поклонения — только ты, марево моей мечты.       Переступаешь через меня, поверженного, но колышется в груди древнее, могучее: не отпускать. Бежать, идти, ползти следом.       Не покидай меня.       Готов взвыть — но молча, отчаянно хватаюсь за твои лодыжки, затянутые в эфемерное кружево. Ползу следом, перехватывая каждый шаг, как каплю росы после многолетних скитаний, и знаю: не отпущу.       Куда бы ты ни направилась — не отпущу.       «Люби меня…»       Люблю. До судорог, до беспамятства, до каждой капли пота, стекающей вдоль позвоночника.       Встаю рывком, грубым и стремительным. И хватаю тебя как последний вздох перед казнью.       Моя. Моя. Моя.       Как и я — твой.       Прижать. Приклеить. Прибить к себе. Вонзиться зубами в шею, прямо под голубоватой жилкой. Всосать вкус кожи. Вдохнуть до основания.       Забрать себе.       Это честно, любовь моя. Меня ты забрала давно и безвозвратно.       Тело в руках трепещет влагой и дрожью, и упиваюсь тобой, как в последний раз. Быть может, это он и есть. Быть может, таких еще будет сотни. Не знаю. Плевать. Главное, что ты здесь, а я — с тобой.       Ни слова не произносишь, но подчиняешься говоряще. Безмолвно, безропотно, покорно. Хотя знаю, что покорности в тебе не больше, чем во мне — выдержки. И это заводит сильнее любого афродизиака.       Мне не нужно ничего, чтобы возгореть похотью к тебе, милая. Я всегда горю ею, даже когда не поклоняюсь, а просто вспоминаю.       И знаю: тебе нравится то, как сжимаю тебя, такую телесную и настоящую, в своих судорожных объятиях. Будто испаришься.       А ты можешь. Но не станешь. Знаю, верю, надеюсь, что не станешь. Что благословишь меня своей плотью, настолько же реальной, как мое желание в нее вонзиться всем, чем только смогу.       Ибо ты позволяешь. Всегда. Я — твоя кукла, ведомая ниточками, за которые ты дергаешь, но лишь с позволения способная на нечто большее, чем коленопреклонение.       И сейчас я на ногах. Держу тебя в своих руках, жадно вдыхаю запах, упиваюсь своей отравой. А значит… могу пойти дальше.       И пойду. Ведь в ином случае — ты исчезнешь, не дав надышаться, как дразнящая греза.       А мне необходим твой кислород.       Свечи, свечи, свечи… Тону в их мареве, в воске, в жаре от фитилей, как заблудшая снежинка, ищущая своего очага.       Ты — мой очаг, единственно верный и настоящий. Сжигающий. Умиротворяющий.       Каждое скольжение по фарфору твоей кожи — как обряд. И отдаюсь ему с пристрастием фанатика, готового сгинуть под фантомным весом своей веры.       Ты — моя вера. И ты позволяешь поклоняться так, как того хочу я.       Не отпущу. Не отпущу. Не отпущу.       Не сегодня. Не сейчас. Не тогда, когда выть охота от распирающего вожделения, подобного страсти божьей.       Я не знаю, кто такой бог. Не знаю его заветов, его молитв, его псалмов.       Ты — единственна сила, которой я продал себя до остатка. И даже если эта сила — от лукавого, мне плевать. Ибо ты — все, в чем я нуждаюсь.       Ты не понимаешь, возможно. Не слышишь. Не видишь. Но «нуждаюсь» — не то, что можно пережить без физического столкновения.       Нужда — не то, что я способен погасить в себе, особенно, когда ты рядом.       Зверь рвется наружу, и отпускаю его на волю. Ведь нет сил во мне для удержания в узде своих грехов, к которым ты так упорно взывала через строки.       Снова на коленях. Снова молюсь на твою ладонь. Но теперь — не просто благоговейно, а одержимо, и ты знаешь, что необратимо.       Я возьму то, зачем пришел. А ты дашь, нарушив обет молчания, и будешь выстанывать мое имя под скрип половиц и пляску пыли, требуя больше. Требуя всего меня.       И я отдам. Отдам безвозвратно и безвозмездно. Но и возьму в ответ столько же.       Ты — мое преступление, добровольно подставившее шею для укуса. И я укушу.       Ты же не думаешь, что я настолько выдержан, любовь моя?..       Пальцы — в локоны, что струятся шелком до самого пола. Зубы — в плечо, что оголено и возвышается над повсеместным ажуром твоего одеяния. Ногти — в кожу, что по памяти принимает форму бурых полумесяцев и всасывает в себя каждое прикосновение.       До боли. До спазмов. До крови.       Моя. Мое. Во мне. Со мной.       Я обещал тебе, милая, и я сдержу слово.       Кружево трещит под натиском жадных ладоней. Свечи стыдливо гаснут от сквозняка, что я породил твоими одеждами, летящими на пол. Я готов рвать клыками, но нежно слизываю бисеринки гранатовых дорожек, терпких и приторных, но сладких до оскомины, что сочатся из каждой твоей поры.       И тащу за волосы туда, где мы сольемся во что-то единственно правильное.       На алтарь. К столу. Туда, где я читал тебя, впитывал и вливался внутрь бессчетное множество раз.       И ты не против. Ты обхватываешь мою кисть только чтобы направлять, но не сопротивляешься грубому обращению.       Никогда не сопротивляешься.       Швыряю на красное дерево, лакированное и залитое гранатом. В кулаках остаются пряди — сохраню их для менее осязаемых слияний. Буду дышать ими, когда начну преклоняться в одиночестве и преподносить семя во славу твою, любовь моя.       Вздох над ухом. Протяжный, гортанный, разрешающий.       Наконец-то, любимая. Возьми меня, пока я беру тебя. До последней капли. До последнего хрипа.       Лишнее — прочь. Ты — передо мной, подо мной, надо мной. И вхожу со стремительностью вулкана, неспособного больше удерживать в себе бурлящую магму.       Любимая. Желанная. Единственная… Не покидай меня. Никогда не покидай. Останься со мной, молю!..       Каждое мое вторжение — воспевание твоего имени. Каждый толчок, от которого скрипит стол — как молитва. Каждый стон — твой и мой — как литургия по нашему безумству, что насыщает затхлый воздух ароматом любви.       Больной. Грязной. Похотливой. Но любви.       И мерещится, что где-то звучит по мне колокол. Похоронный, тягучий, наполненный хором сотен голосов праведников, нихера не смыслящих в истинной вере, в которой я купаюсь, окунаясь в тебя, как в купель.       Не впервые. Не напоследок. Не случайно. А актом возвращения к тебе, к себе, к религии, не имеющей ничего общего с ханжеским богословством.       Ты — мрак, ты — тень, ты — смерть, но настолько скуляще-приторная, что хочется упиться до последней капли с привкусом дрянного граната, который я по-прежнему ненавижу, но жру ради тебя, благодаря тебе, во имя тебя, как манну небесную.       Да. Да. Да. Еще. Резче. Мощнее. До самого основания. До самой сути. Твоей сути, открывшейся мне, как провидение, которую я впитываю с каждым невменяемым вторжением в тебя с нечеловеческим почитанием.       Что лишь подчеркивает каждый влажный шлепок, каждый выстраданный наслаждением децибел шума, каждый отклик тебя, распластанной подо мной, но вспарывающей до самого дна томным взмахом ресниц.       Больше. Сильнее. Глубже. Хочу все и сразу, вторгаясь в тебя всей своей одержимостью. Громче звучи, любимая, воспевай своим голосом наше слияние, толкай меня в бездну!..       Но мне мало. Мало отклика, мало тебя, мало нас.       Наматываю локоны на кулак. Бесцеремонно, не щадя твоей такой нежной на вид, но прочной что тот панцирь кожи. Тяну на себя, рвано, жестко, не жалея прикладываемой силы. Но даже это не стирает умиротворенность. Не гасит усмешку на тонких губах, окрашенную превосходством. Ты даже не морщишься. Откликнись, любимая. Хоть как-то. Прошу тебя, пожалуйста…       Врезается в грудину первобытная ярость, и встряхиваю тебя на особенно варварском вторжении.       Откликнись, блядь!..       Тащу ближе. Рычу в безмятежное лицо, едва подернутое дымкой невесомого удовольствия.       Дай. Мне. Больше.       Больше. Больше. Больше!..       Сквозь зубы, сквозь стоны, сквозь мокрую боль. Хочу еще. Всю тебя хочу. Но ты призрачно улыбаешься, смотришь словно сквозь, а багровеющий твой взор, затянутый пленкой томления, на мне не фокусируется. Будто не до конца ты здесь. Будто не вся со мной.       А мне нужна вся. Несмотря на собственное ничтожество, сплетенное со служением на грани истерики, мне нужна ты вся!..       С ревом, грубее, жестче. Дичаю и дурею, вколачиваясь в твои глубины бешеным нахрапом. Тебе нравится — вопишь о том, выгнувшись в пояснице. А мне хочется ворваться не просто в тело, а в самую суть. Слиться с тобой. Тобою стать, с тобою жить, в тебе гибнуть.       Рву собственное запястье. Зубами, блаженно, неистово. Хлещет кровь, как сок граната, и тогда вгрызаюсь в тебя.       Ты стонешь громче, будто только того и ожидала.       Да, милая. Ори мое имя, пока я истязаю твою плоть подобно дикому зверю, коим и являюсь в тебе. С тобой. Для тебя.       Неистовым. Жаждущим. Страждущим.       Моя кровь — твоя кровь, и уже течет по венам единая симфония нашей обоюдной власти. Взгляд твой, ко мне обращенный, сочится алым, и слизываю соки твои с тела с контуженным удовольствием.       И в тебе теку, ибо запястье свое к рваной ране твоей прислонил — и влился еще до того, как закончил вбиваться дрожащим собой.       И закончу. Как полагается. Но уже — как исповедь в единое, не как слияние в отрывочное.       Ты воешь, извиваясь угрем, и хватаю за талию, вжимая в стол всем собой. Прижимаю. Приколачиваю. Обездвиживаю. Врезаюсь хлестким какофоничным трансом в твое бьющееся в агонии тело.       Все мое — твое. Все твое — мое. Теперь — никак иначе, и наваливаюсь всем весом на конвульсивно подрагивающую тебя, сжимающую меня бедрами, руками, мышцами.       Вот теперь ты вся моя. Вся здесь. Вся стонешь мне на ухо в блаженном экстазе, единенная и расщепленная, а я…       Я упиваюсь каждым микросокращением, наращивая темп и изгоняя из себя бесов, но не тех, каких принято изгонять в сеансах экзорцизма. Грязь моя останется при мне, а навязанное обществом я о тебя выколочу. Ведь лишь ты способна меня очистить от всего мирского и приземленного.       И я близок к вознесению. Близок к тебе, как никогда.       Еще. Еще. Еще. Толчок, дрожь, стук, скрип, стон. Сиплый выдох, удушье, марево мрака, расфокусировка.       Все мое. Все здесь Все сейчас. Все разом.       И, вонзая зубы в тебя, кончаю как пришибленный смертный, но изливаюсь, как равное тебе божество, готовое тем не менее встать рядом с тобой на колени.              Гранат сочится из прокушенных ран, заполняет рот, вяжет язык. Не мне одному им упиваться — нахожу твои губы, врезаюсь собственным, звякаю зубами, все еще низвергая бурный поток моей одержимости в тебя, любовь моя.       Трясусь. Сгораю. Исчезаю. В тебе. И вовсе не хочу быть вознесенным.       Лишь твоим до последней терпкой нотки на языке, шепчущем твое имя.       Карма. Моя Карма. Судьба моя, Персефона доленосная.       Такая реальная, тонущая в моей сперме. Такая родная, дрожащая под моим весом. Такая священная, опороченная моими желаниями. Такая истинная, выдыхающая мое имя в ответ.       — Не исчезай, — шепчу в твой рот, скользя ладонями по мокрому податливому телу. — Не оставляй меня, любовь моя. Не исчезай…       Накатывает судорожная, голодная нежность, и принимаюсь вылизывать тебя, снова молчаливую. Выцеловывать каждый дюйм кожи, едва успевая делать разрывающие легкие вдохи. Млею под твоими пальцами, благосклонными ныне ко мне: гладишь, перебираешь волосы, сжимаешь шею — не то удержать хочешь, не то сейчас свернешь, и рад буду любому исходу.       Умереть в тебе — больше, чем я мог когда-либо мечтать.       Но все еще дышу. Все еще целую. Все еще стискиваю в объятиях.       — Не уходи, молю тебя, — срываюсь на сиплый шепот. — Останься со мной…       Но, как и прежде, — как и всегда, — безответно. Молчаливо. Безмолвно.       Ты не отвечаешь на мольбы, только слушаешь их. Так было, есть и будет, и сколько бы раз я ни служил тебе всем своим естеством, этого изменить никак не смогу.       Утыкаюсь лбом в твое плечо, прикрываю веки. И просто дышу, принимая поглощающую нутро со скоростью света обреченность. И стараюсь не выть. Но все же тихо поскуливаю, как пес, что чует скорый уход хозяйки.       — Люби меня до смерти, — шепчешь ты еле слышно, поглаживая по затылку, как малого ребенка.       — Люблю, — отзываюсь глухо, сильнее вжимаясь в тебя всем собой.       — Взывай ко мне в отчаянии, — ведешь дальше, запуская пальцы в мои мокрые вихры.       — Взываю, — отвечаю, кивая и плотнее стискивая кольцо рук.       — Помни, что я — не просто плод твоего воображения. Помни, откуда я пришла, — наполняется бархатом твой эфемерный шепот, и сглатываю терпкий привкус тоски, укрывающей меня уже сейчас, вместе с твоими ласками — не искренними, а снисходительными.       — Помню, — произношу одними пересохшими губами, сжимая в кулаке твои пряди, а себя — в тебе.       — И тогда я буду возвращаться, — говоришь ты, а я жмурюсь сильнее, отчего с трудом сдерживаемые слезы срываются с ресниц и расплескиваются по твоей холодной коже.       — Не уходи, — всхлипываю безутешно, зная, что не могу заставить остаться.       Гудящую тишину прорезает твой тихий смех, жестокий и беспощадный. И сердце мое, как гранат, пронзенный кинжалом в иллюстрации твоей книги, истекает вяжущей кровью.       Ты всегда так делаешь. И всегда я ощущаю, как утекаю сквозь твои пальцы подобно кислому соку недозревшего фрукта, как ни пытаюсь прилипнуть к коже хотя бы на лишнюю секунду, прежде чем сорваться вниз и разлиться рубиновым озером горя у твоих ног.       — Открой глаза, — резче говоришь ты, и не могу не подчиниться, хотя неистово пытаюсь воспротивиться. — Открой. Глаза. Алекс. — Звучит суровее, и под ребрами расцветает жгучая, невыносимая боль, вынуждающая ресницы распахнуться против воли.       Хватаю воздух ртом, поднимая голову. Ты — подо мной, скалишься, прожигаешь взглядом не хуже раскаленного прута в самую аорту, и боль острая обращается ноющей пульсацией, когда дергаешься и демонстрируешь кинжал, только что побывавший в моем боку.       Кровь — густая, темная — лениво ползет по лезвию, по пальцам, по кистям, и с усмешкой, довольной и хищной, ты слизываешь с острия ее бордовые борозды.       Сглатываю снова. Теперь — не просто слюну, но и металл. По губам змеится горячее, соленое, красное, и ты бережно утираешь самый уголок, прежде чем коснуться своими в невесомом и, знаю наверняка, прощальном поцелуе.       — Я люблю тебя, — хриплю, заходясь дрожью, и ты отвечаешь короткое:       — Знаю.       И пинком сбрасываешь с себя, и падаю будто в бездну, хотя на деле — на пол.       Встаешь, возвышаясь надо мной, и ползу к тебе, превозмогая боль.       В боли — рождение, в боли — смерть, в боли — слияние, в боли и жизнь. Без нее ничто не имеет смысла.       Без тебя ничто не имеет смысла.       Утыкаюсь лбом в твое колено, покорно распластываясь у ног, и даже мимолетно треплешь лаской по макушке, отчего блаженно прикрываю веки.       — Открой глаза, Алекс. Теперь — по-настоящему, — велишь ты, и конвульсивно вцепляюсь в твою лодыжку до хруста ткани, костяшек, суставов, на желая отпускать.       Но вынужден подчиниться.       Поднимаю веки, под которыми еще клубится туман, перебарывая лютое сопротивление.       Полутьма. Языки пламени, пляшущие на обугленных фитилях. Запах воска разъедает пряный дым, что щекотал ноздри буквально только что, но теперь исчез. Выветрился, оставив по себе лишь воспоминание. Тени не укутывают более — скользят по фасадам мебели, как и полагается теням, отбрасываемым дрожащим источником света.       Тихо. Глухо. Муторно.       Будто на смену экзальтированной литании пришла унылая панихида.       Улавливаю все больше фокуса и впаиваюсь взглядом в последнюю страницу, раскрытую передо мной.       Ритуал должно довести до конца. А значит, и дочитать должно.       «И там, куда ступает ее нога — шлейфом стелется мрак, льется кровь граната и падают ниц те, на кого обратила она багряный свой взор. Персефона, Геката, Лилит, Карма — разные имена, разные ипостаси, разные образы, но суть одна, кочующая из религии в религию: матерь падших. Царица мертвых. Властительница живых. Она не преклонятся — преклоняет. Не отдается — позволяет. Не очищает — вскрывает грязь. Не благословляет — умерщвляет. Но через смерть проводит от причины к следствию, позволяя возродиться собой, пусть и самой темной, порицаемой своей ипостасью.       Она не принимает — выбирает. И если избран ты, благословлен и блажен будешь, но уничтожен и сломлен. Она не отпустит до последнего вздоха, последней капли крови, последнего проблеска света, ибо избран раз — избран навеки, и любить ее будешь до самой смерти. Так гласят легенды.       Так гласит и Алекс, разбитый, извращенный и овеянный тленом разложения, ведь отдал душу ей, вкусив сок граната, и остается раз за разом в гниющем теле ожидать ее снисхождения, веруя в единственное: в свою любовь.       Ни на что не похожую. Злую. Жестокую. Но честную до оскомины.       Алекс умер. Да здравствует Алекс».       Влага срывается с ресниц и падает вниз, размывая строки. Бумага здесь покорежена, искривлена — не раз заливал я ее слезами горя и тоски.       Месса закончена. Пора закрыть книгу и вернуть ее на полку — туда, где она существует в топком пространстве вне всякого времени. Но руки дожат. Пальцы ходуном ходят. Сжаты в кулак так же сильно, будто все еще сжимаю твою лодыжку с остервенением и яростным желанием сломать тебе кости, чтобы уйти не смогла.       Но это не поможет. Не ногами ты приходишь, и уходишь тоже не ими. Все в моей голове. Наверное…       Шмыгаю носом и, скрепя сердце, захлопываю обложку, но по ощущениям — опускаю голову на плаху, на которую уже летит заточенный топор. Или лезвие гильотины. Без разницы.       Без разницы, ведь лезвие не достигнет моей шеи, и я останусь в этом подвешенном состоянии до следующего причастия, когда снова не вынесу и снова примчу сюда с мольбами и надеждой, что ты услышишь и придешь.       А может, я просто больной ублюдок, который дрочит на книгу в общественной библиотеке, и ничего на самом деле не было. Никогда. Но от этой мысли настолько горько, что никакое послевкусие не поможет.       Я — больной ублюдок, несомненно. Но больной, ибо избранный тобой, и ты — настолько же реальна, как и книга, которую все еще ласково поглаживаю по корешку. Будто это может продлить наше слияние.       В такую болезнь я согласен верить. И упиваться ею со всем присущим мне фанатизмом согласен тоже.       Опускаю глаза на вторую руку, так и сжатую в кулак — вся красная, липкая. Кровью залитая. Во рту тоже ее привкус вперемешку с гранатом. Запястье разодрано. Разжимаю пальцы — на ладони лежит что-то.       Что-то, чего там не было прежде.       Сердце пропускает удар и грохается о грудину, когда подношу к лицу… флакон. Крошечный, черного стекла, с багряной жидкостью внутри. А к бурым ногтям прилипли нитки и ошметки кружев.       Расползается за ребрами радость. Сияющая, чистая и будоражащая. Улыбка трогает губы, и беззаветное ликование переполняет подобно гейзеру, готовому рвануть за пределы тела.       Ты никогда ничего не оставляла прежде. Никогда. Но теперь все изменилось.       Все изменилось, любовь моя, и ты снизошла ко мне осязаемее, чем когда-либо. Или я сам выдрал у тебя этот клочок реальности, плевать. Важно другое.       Алекс умер. Да здравствует Алекс. Твой, признанный — отныне и вовеки веков.