Не оставит

***

Люмьер предан своему принцу. Самозабвенно, слепо, самоотверженно и отчаянно. Чересчур. Собачьей верностью, за которую постоянно осуждает Вотермила младшего. Он отдаст чужие жизни за благополучие принца, только если тот попросит. Если взойдёт таки на престол. Отдаст всего себя, свои силы, ресурсы, знания. Будет потакать и помогать, если это поможет его собственному плану на будущее наследника. Сделает всё возможное, найдет все возможности, вывернет чужие внутренности и выпотрошит бессердечно, если то будет для завоевания Октавии. Люмьер и глазом не поведёт. Цепной пёс ныне покойной империи, единственный смысл которого сейчас - возродить исчезнувший мир руками Киллиана. Он ни за что не оставит принца. Он будет стоять за ним до конца. Так положено. Так правильно. Иного Люмьер не знает и не желает пробовать. Именно это пугает. Это — та гнойная рана в отношениях Люмьера с Гедеоном, что никак не затянется, потому что они упёртые, потому что продолжают ковырять едва зажившую инфекцию. Ни один из них не собирается перенимать позицию второго. Каждый остаётся верен своим идеалам. Их мысли насчёт будущего наследного принца расходятся на корню, и ни один из них не собирается отступать. Они оба будут бороться до конца. Даже если придётся разрушить их отношения окончательно, растоптать всё то, что у них есть сейчас.

А разве что-то есть?

Они не виделись долгие годы. Всё, что связывает их сейчас - те регулярные письма, сообщения на праздники, и общее прошлое. Кровавое, мучительное, не оставляющее в покое ни одного из них. Преследующее их по сей день в кошмарах по ночам и отголосками проявляющееся в их жизненных ориентирах. Их связь — горячие поцелуи с привкусом крови Уолдина, крепкие руки на телах друг друга, синяки от жёстких и властных касаний, кровоподтёки, ссадины, и всепоглощающий гнев Гедеона. Ярость, способная уничтожать не только вещи, но и людей. Их чувства, желания, мысли. Их самих. Но прежде всего она истязает самого Хитклиффа, что отказывается признавать подобную глупость и всегда со всем справляется в одиночку, ведь он кому-то обязан строить из себя непробиваемую скалу холода и отрешённости. Их связывает мания к преследованию, вызванная необходимостью держать всё под контролем или жаждой владеть полезной информацией. Они оба знают, что являются помехами друг для друга. Знают, что мешают и будут продолжать делать это до самого конца. Но ни один из них не отступает, не прекращает бессмысленных споров, продолжает напирать, будто надеется, что кто-то оступится или подчиниться. Они оба знают, что не отступятся. Знают, но продолжают. — Он ребёнок! — кричит Гедеон, швыряя совершено не важную книгу на кофейный столик. Этот спор начинает Хитклифф. Хотя, перекладывать всю ответственность и инициативу на него одного — очевидная глупость, ведь Люмьер сам приходит на суд, предстает пред обвинениями, бросается под горячую руку. Люмьер знает, прекрасно осознает, когда Гедеон вспыхнет снова и будет излучать ненависть как к нему, так и к всему миру вокруг. Он лучше всех понимает этот механизм, эти чувства. И он осознанно приходит. Раз за разом. Это садистское наслаждение от чужого проигрыша в этой борьбе, переплетённое с трепетным желанием уберечь Гедеона от его же гнева, с исходящими из души самыми искренними тёплыми чувствами, что вызваны иррациональной и глупой надеждой переманить Хитклиффа к себе. Глупость. Этот букет чувств Люмьер предпочитает держать в секрете даже от самого себя, взывает себя же к прагматичности, рациональности и холодному расчёту. К оправданию своих же поступков, своего очередного прихода сюда, на смертный приговор. Он знает, что каждая ссора может стать последней для их отношений. Это тонкая грань, лезвие ножа, на котором они балансируют и танцуют. Он не хочет отказываться от Гедеона и той глубокой душевной связи, что у них есть, даже если она кажется мимолётной и пустяковой. Не хочет, но идёт на этот риск. Возможно, он тоже слегка сумасшедший. Кто знает. — Он наследный принц, — противостоит Люмьер с лёгкой усмешкой. — Принц чего? Империи? Нет уже никакой империи, нет семьи Бёрко, ничего нет! — Гедеон смеётся насмешливо и жестоко, словно пытаясь растоптать все чувства Уолдина и то, что для него имеет значение. — Империи сейчас нет. Но есть последний Бёрко, — уже более серьёзно напирает Люмьер, без труда уклоняясь от сгустка материи, что грозится припечатать его к стене и задушить, — и есть я. Этого более, чем достаточно. — Это идиотизм. Ты подвергаешь опасности не только самого себя, но и Готье, в погоне за чем? — горько усмехается Хитклифф, отзывая тёмную материю, когда та врезается в книжный шкаф и роняет его на бок с грохотом, — За неутолимым желанием мести! Подумать только. Всё, чтобы отомстить! Гедеон возмущается так, как будто бы для него это новая информация. Словно он не понимает этих чувств. Люмьер качает головой, позволяя Хитклиффу продолжать тираду только потому, что знает, что за всем этим отторжением и показательным отрицанием Гедеон знает и понимает. Лучше всех понимает. — Оставь эти мечты, — с тяжёлым вздохом настаивает Гедеон, возвращается к предыдущему своему состоянию, к агрессии и наступлению. — Ни за что, — без тяжести и злобы отвечает Люмьер, настойчиво и убедительно отрезая это предложение. Гедеон морщится от этого спокойного голоса, от того, как легко и беззаботно Люмьер говорит с ним сейчас, словно всё происходящее здесь не имеет для него никакого значения. Гедеон пылает, и эти слова — та ниточка, заставляющая его сорваться. — Оставь Готье в покое! — в пару широких шагов Гедеон преодолевает расстояние между ними, вставая практически вплотную к Люмьеру. У Уолдина расширяются зрачки и учащается дыхание. Уолдин склоняет голову, рассматривая Хитклиффа сейчас. Разъярённого, готового порвать любого, даже самого себя или названного младшего брата. В его глазах вулкан извергается, растекается лавой и проявляется в безумном блеске, что так красиво выглядит, особенно в сравнении с обычным холодным и незаинтересованным взглядом. В этих глазах черти пляшут, но это и завораживает Люмьера. — Его зовут Киллиан, — спокойным, размеренным голосом Люмьер только подливает масла в огонь. Гедеон, обычно брезгующий пользоваться физической силой, как и любой другой чистокровный, сейчас хватает Люмьера за челюсти, сжимает пальцами до красных пятен на коже. Пытается принудить заткнуться. Люмьер бесшумно хихикает, и этот звук остаётся между ними, меж их лицами, тихий и насмешливый. Пальцы Гедеона сжимаются крепче. Это больно, да, челюсти начинает сводить, по Люмьер, выросший в пажеском корпусе, к боли привык. И ещё больше привык к гневу Гедеона. Это правильно. Так и должно быть. — Ты, — практически шипит Хитклифф, его дыхание тяжёлое, медленное, словно он сдерживает самого себя от гораздо худшего разрушения, — мерзкий, травмированный мальчик, одержимый жаждой мести. "И я понимаю тебя," — остаётся не озвученным. Гедеону в подобном состоянии не хватит сил признаться хотя бы самому себе в подобной мысли. — Так жаждешь отомстить, что готов похоронить и себя, и моего брата, — голос дрожит на последних словах, в защите Гедеона находится брешь, маленькая и едва заметная. Зрачки Люмьера расширяются, губы растягиваются в улыбке. Он цепляется за этот надлом оппонента. — Принц сам жаждет взойти на престол, — парирует Люмьер сладким, тихим голосом, и Гедеон срывается. Пощёчина хлёсткая, звонкая, от неё щека Уолдина тут же вспыхивает красным, в боль волнами уходит куда-то ближе к уху. Второй удар Люмьер перехватывает, заламывает руку Гедеона, что тот шипит. Люмьер резким, отработанным движением впечатывает Хитклиффа лицом к стене, удерживая запястья за спиной в крепкой, серьёзной хватке. Гедеон отпускает тихое ругательство, пытаясь вырваться или ударить Люмьера. Однако, на стороне Люмьера опыт, физическая сила и здравомыслие. Люмьер не затуманен гневом. Это не делает его трезвым, совершенно нет. Но некоторое преимущество даёт. — Тише, Део, — улыбается Люмьер, грудью вжимая спину Гедеона в стену, и усмехаясь около чужого затылка. Взмокшего от нервов, от гнева, от небольшой драки. Гедеона слова совершенно не утешают, но на успокоение Люмьер и не рассчитывает. — Отпусти меня, цепной пёс, — цедит Гедеон, вновь дёргая руками, и это не приводит к успеху - только к тянущему дискомфорту в области запястий. Захват у Люмьера действительно профессиональный. — Выдохни, — практически требует Люмьер, и Хитклифф фыркает, отстраня лицо от стены, — Прекрати кидаться на меня с кулаками, как будто я Оскар. Вторая часть предложения звучало почти что обиженно — почти. Гедеон усмехнулся, покачал головой, и перестал вырываться. Временное затишье. — Молодец, — улыбнулся Люмьер, проведя носом по загривку Гедеона. — Только посмей укусить меня там, или оставить засос, — снова взъелся Гедеон, на что Люмьер искренне рассмеялся. — Даже не думал об этом, — очевидное враньё, потому что Уолдин думает об этом практически каждый раз, когда их разговоры или ссоры сводятся к такой близости. Любопытный эксперимент, или своеобразное проявление привязанности. Каждый выберет свой ярлык для этого, — Я не буду этого делать. Слова звучали серьёзно, так как Люмьер, хоть и был достаточно своевольной птицей, и не всегда думал о чужих чувствах и желаниях, границы Гедеона всё таки уважал. Как и право на тело. В подтверждение своих слов Люмьер ещё раз провёл носом по задней стороне шеи, и оставил невесомый, практически нежный поцелуй. Не укус. Не засос. Хитклифф шумно выдохнул. Его плечи оборонительно распрямились, и Люмьер быстро отстранился. Он любит играть, а не пугать и лишать чувства безопасности Гедеона. — Мы ещё вернёмся к этому разговору, — разжав кулаки, сдался Гедеон, почти пристыженно опустив голову. — Обязательно, — улыбнулся Люмьер, ослабив хватку на чужих запястьях.