Заново?

Перед глазами Рыжего — расширенные глаза и впервые не поднятая на него рука. И внутри сразу все опадает и устало заворачивается в колкую прохладу. Тошно. Тошно так, что глотать невозможно. Рыжий фыркает зажившим совсем недавно носом. Его не тошнило, когда он разбивал чье-то лицо в неоднородную кровавую кашу. Не тошнило, когда свое превращалось в роспись синяков различных оттенков со сломанным носом. Но тошнило, когда Тянь сплевывал кровь, не глядя, вытирая ее из-под носа. Рыжий болен. В ушах шумит, и румянец нездоровый. А теперь его ещё и тошнит. Нахуя он вообще пришел? На вопрос тотчас ответило острое, изломанное и вечно отрицаемое сожаление. Да, именно оно — Рыжий не был совсем уж бесчувственным мудаком и знал, как такое испытывать. Впивающиеся осколки сожаления заставляли замирать от боли и хватать ртом воздух, хмурясь сильно, будто тут снова в чем-то виноват Тянь. Он всегда виноват, если не прямо — то косвенно. Рыжий только хмурится болезненно на эту мысль. И все равно. Хоть в уши мозг орет голосом отца, одноклассников и противной уборщицы с третьего этажа — желание развернуться и сбежать не появляется. Точнее, Рыжий своими руками его душит. Сдавливая большими пальцами горло, наваливаясь всем весом. Чтоб неповадно было. Ведь возвращаться в начало их знакомства до собачьей тоски не хочется. Блять. Кнопки домофона подсвечиваются красивым белым. Будто сенсорная панель из тех фильмов про далёкое будущее. Но нет, вполне естественно очерчиваются человеческие кнопки, хотя кажется, прикоснись — ебанет током. И хорошо. И — пожалуйста — посильнее, чтоб до трясучки бешеной и до скорейшей возможности откинуться нахуй. Рыжий готов заскулить, как тот облезлый дворовой пёс в соседнем дворе. Ведь мелодия звонка мягко касается ушей. Ведь ногти рвут линии жизни, любви, чего-то ещё, о чем вещала цыганка в программе «Хиромантия судьбы». Фыркая носом, он оттягивает карманы, комкая прокладку кулаками. Слизистая — сухая и ребристая, противно суженая, что ни вздохнуть, ни выдохнуть. От волнения горло перехватывает, в башке сердце колотится. На себя злость поднимается и на ебанного Тяня, что не спешит отвечать на звонки домофона после двенадцати. Рыжий плюет на ступеньки, медленно пытаясь выровнять дыхание под мерный перезвон. Злость топит здравые мысли, ползет от кулаков к солнечному сплетению — хочется въебать в эту новенькую панель, чтобы до звона, чтобы до искр. Чтобы отрезать себя от этого блядского акта унижения. Трубку снимают, посылая недовольное «Да?». Рыжий замирает, сухо выпаливая на автомате: — Открой. Я по делу. Поговорить надо. После таких слов он сам бы себя нахуй послал. Может, ещё не поздно опередить и съебаться? Но Тянь вздыхает пронзительно и без слов тилинькает кнопкой открытия двери. И Рыжий плюет уже на блестящую плитку подъезда. Курить до часотки хочется, но дышать и так выходит через раз. Жар только сильнее поднимается от грудины, плавя и так разъебаный мусором мыслей мозг. Рыжий приваливается к знакомому косяку плечом и пялит на кеды. Ждёт. Сопит, пытаясь вздохнуть, пытаясь выбрать вектор пресловутого «поговорить». Но в мыслях только разбитое лицо и опущенные обессиленно руки. Обессиленно. Опущенные. Руки. — Эй. Открыто. Он вздрагивает и вскидывает голову. Точно. Хэ Тянь никогда не запирает двери. Рыжий кривится в подобие усмешки на свою недальновидность. Хэ Тянь смеривает его долгим взглядом, Рыжий его скорей ощущает, чем выдерживает, ведь занимается более важным занятием, как перешагнуть порог и не столкнуться плечами. В нос бьёт тонкий, почти выветревшийся древесный одеколон и свежесть геля для душа. Это так непривычно приятно, что Рыжий почти с мясом отрывает ноги от пола, заставляя себя сделать ещё шаг. Для безопасности. На всякий случай. И лишь тогда выискивает силы запрокинуть голову вновь. Хэ Тянь не улыбается. Смотрит, по ощущениям забираясь через зрачок в зрительный нерв и внутрь башки. Хочется сравнить с паразитом, но Тянь слишком, сука, красивый для этой приземленной метафоры. Рыжий смыкает губы крепче, давя желание растереть кулаком воспалённо сухие веки. — Ты один? — только и говорит он. Хэ Тянь выдыхает как-то надрывно, то ли скалясь, то ли улыбаясь потерянно. Молчит, растягивая упругую тишину, как жвачку. — Я что-то не то спросил? — тут же заводится Рыжий. Это же абсолютно нормально, когда у таких людей, как Хэ Тянь, ночуют люди. Именно люди. Всех полов. Рыжий молится частью сознания, чтобы мозг не подсунул ему соответствующие картины прямо сейчас. Хэ Тянь молчит. Выжидающе, как хищник на охоте. Ищет ответ в его глазах своими, чернющими, ищет зацепку, намек, что угодно, пока Рыжий, покачиваясь, снимает второй кед. Затылок жжет неприятно, он уже собирается выкрикнуть все, что думает о нездоровой тяге Хэ Тяня вот так изводить своим вниманием. Но на лоб ложится что-то прохладное, настойчивое, и Рыжего снова ведёт еле ощутимо. В сторону, к оттесняющей боль в висках прохладе. Пока в голову не вбивается гвоздем осознание — и тяневские пальцы на лбу кажутся наточенным лезвием. Рыжий отпрыгивает на полметра, смотря волком. — Не трогай, — выкрикивает впопыхах, болезненно хмуря брови от нового витка ломающей боли насквозь висков. Они обмениваются напряжёнными взглядами, Рыжий приходит в себя, когда видит свежий синяк у рассеченной губы. Осколки стеклянной злости тотчас оседают, оставляя кровоточащее сожаление. Рыжий смыкает губы, до боли вбирая свою, зажившую. Ну ебать, теперь ещё за это обидно, мало ему пиздостраданий в последние месяцы было. А Тянь выглядит пришедшим в себя. Стойко невозмутимым, с прожженным интересом в глубине зрачков и стиснутых на предплечьях руках. — Пойдем на кухню. Там и поговорим, если ради этого ты пожертвовал сном после дневной смены. Спокойный тон вызывает лишь очередной всплеск раздражения. Рыжий плетется следом, пытаясь киселем мозга обдумать, что ему вообще стоит сейчас сказать. У Тяня — очерченные прилипшей на влажную кожу футболкой лопатки, уходящий вниз желобок позвоночника и широкая рельефная спина. В которую Рыжий почти впирается лбом, останавливаясь в последний момент. Отскакивает, рвано шаря глазами по знакомой кухне. И влетает на первый попавшийся стул. У Тяня — суженые глаза и колющая улыбка через плечо. Рыжий гасится об нее и сглатывает сухо. Глаза на стену отводит. И слышит лишь со второго раза тянущееся с этих по-блядски изогнутых губ: — Будешь чай? — Нет, — тотчас отвечает Рыжий. — Будешь, — спускаясь на низкие ноты, заключает Хэ Тянь, по звукам, орудуя чайником. — Нахуй иди, — выплевывает в ответ, затягивая шнурки на толстовке. Надевать капюшон в помещении неприлично, да и от Тяня в его же доме не спрятаться. Дурная идея — приходить сюда. Ебанутая, приправленная свойственным в последнее время ему абсурдом. Ему б в этом приглушенном свете до дерущей тоски знакомой кухни раствориться. Может, тогда намек на спокойствие появится? Тянь, оказавшийся напротив за столом, толкает к нему кружку, кажется, не в первый раз. Издевательски оглаживает запястье, останавливается у стиснутых до бела пальцев. Получает звонко по руке и разъезжается в усмешке. — Не выпьешь — заберу твои кеды и заменю их на туфли. Мужские. Какие Чен носит. — Да сука, придумал тоже... — рычит под нос Рыжий, тыкаясь в ободок кружки и показательно отпивая глоток. Замирает. И кашляет судорожно, хмурясь сильнее, наконец, заглядывая на дно. — ТераФлю, — тихо отвечает на невысказанный вопрос Тянь. Уже не скрывая, тянется рукой, где пальцы ещё пахнут мылом, ощущаются упругим отголоском воды. Пока Рыжий старается обуздать охвативший его ступор, пальцы чуть сморщенными от влаги подушечками зависают над скулой, скользят к уху и сгибами замирают, прислушиваясь, мучая живой прохладой. — Ты горишь весь. Мы не виделись сутки, а ты заболеть успел? Я чувствую себя виноватым. Рыжий ощетинивается, готовясь отбросить руку. Но бьётся о непривычную серьезность и теряет равновесие в тенях на чужом лице. И касание — бьёт искрами, присутствием, осознанностью. И это не справедливое «чувствую себя виноватым» режет глотку поперек, заставляя захлёбываться кровью чувств. Сука. Тянь убирает руку неохотно, не дождавшись ответа. Рыжий провожает ее колючим взглядом. Давит дикое схватить-вернуть-прижаться. Фыркает недовольно, но верно, глаза в глаза, пьет лекарство до конца. Говорит на одном дыхании, громко отбивая дно кружки: — Мне не надо было тебе рожу бить. Я, блять, — давится словом, как случайной костью. Давит «сам не свой», — сорвался. Хуево это. — Рыжий исподлобья рвет взгляд, пытаясь считать чужой, сжимающий жадным интересом. — Все. Это все, что я хотел сказать. И замыкается, болезненно хмурясь. Отворачиваясь. Лекарство горчит на языке, щеки в противовес жжет сильнее. Рыжий за пару секунд привычно решается. С коротким вздохом стучит по коленям — если Тянь не отвечает, ну и не надо, он-то высказался, — встаёт с видом «не благодарю за приглашение, пока». Ватные ноги бесят сильнее насмешливого взгляда. Хэ Тянь удивительно молчаливый сегодня. Рыжий не верит в постоянность этого факта. Рыжий невольно вдыхает глубже, но чужой запах рассеивается раньше, чем доходит до его носа. Фыркает сухо, открывая всё-таки рот для блядского «попрощаться». Тянь подпирает голову, склоняя, и влажные пряди красиво падают к скуле. Другой рукой он пододвигает свою кружку, просто говоря: — Ты так и не попил чая. Попей, и пойдешь. Рыжий знает эти нотки в голосе. Мол, думай, что хочешь, но заботливую просьбу ты исполнишь. Иначе — привычный шантаж и охуевшая широкая улыбка. Его прибивает к стулу одним ударом. От этого в ушах шумит сильнее, а ориентация теряется на незаметную секунду. Он щупает кружку на ощупь, уворачиваясь от неуместных выстрелов беспокойства в чужом взгляде. Смотрит раздражённо исподлобья и демонстративно отпивает, прислоняясь к ободку у ручки кружки. — Ого, — отпускает фальшиво удивлённое Хэ Тянь, — ты так точно угадал, с какой стороны я люблю пить чай. Рыжий чуть не выплевывает чай обратно. Травяной, со сладковатой мятой и глубоким привкусом цитруса. Это... Слишком свойственно Тяню. Тяню, который сейчас широко улыбается, без своих ядовитых ноток и блядского прищура глаз. Как нормальный человек, может же! Рыжий медленно отходит, силясь успокоиться. В ушах шумит и долго не хочет утихать. Виски бьёт волной боли, и он выпаливает бездумно, пока мысль не пырнула ножом и не сбежала, прихватив на черный рынок кусок сердца. — Мудак конченый, — цедит сквозь зубы, с отчаянием понимая, что рука больше не поднимется. А чай пиздатый. Даже жалко. И Рыжий правда представляет, что больше его не попробует. Ведь каждое его попадание в квартиру Тяня — как выстрел в русской рулетке — шанс один к шести. И Рыжий скорее под землю провалится, чем выплюнет вслух, что хотел бы оказаться здесь без повода. Или откусит язык, что это не из-за широкой плазмы и панорамного вида. Проще, если б было так. Но Рыжий не шваль продажная, и хуже смерти для него только клевать на деньги. Поэтому, когда Хэ Тянь задаёт закономерный, но чуть запоздалый вопрос, он готов к нему ровно настолько, насколько готовы первоклассники к решению логарифмов. — Может, поделишься, что случилось? Что случилось? Рыжего дёргает и грязно швыряет о вздох. Всколыхнувшаяся ярость ворочает, перемалывает органы. Кости ломит. По горлу стеклянной крошкой проезжается. Ему смешно. В этом коротком вопросе — болезненное давление, и зря, что болезненное. Отвечать, себя защищая, тяжело до трещин в костях, но, блять, необходимо, чтобы этот уебок не вздумал такое повторить. — А ну, блять!.. И — сука. Он тушится коротким окурком о придорожную лужу. Вспыхнувшие сухостью щеки и зло стиснутые зубы — все это медленно откатывается, будто с чьим-то шепотом тормозит и даёт ослабить ремни. Рыжий вкручивается в него насильно взглядом, выискивая грязь, скрытый издевательский намек или усталый упрек. Но Хэ Тянь больше не улыбается. Он правда интересуется. Как нормальный, обыкновенный, насколько возможно для этого мудака, человек. Рыжий ядовито морщится, скрывая этим ебанутый от переживаний толчок в солнечное сплетение откуда-то изнутри. Как ебаная розочка из бутылки, впилась и провернулась. Его, сука, все ещё тошнит, выворачивает от эмоций, но это... — Не злись, — просят напротив. И на такое хочется устало вздохнуть, просто на стол лбом лечь. И чтобы руки эти дурацкие с пальцами прохладными к вискам прижались. И чтобы приложили головой ещё раз обо что-нибудь, оттесняя нытье ебаной простуды. На край — в последний раз запах почувствовать. И уйти нахуй, не оказываться больше никогда ближе трёх километров от этой квартиры. Рыжий и правда такой же ебанутый после подобных мыслей. — Я не злюсь. Тянь замирает на нем глазами. Скользит по овалу лица, чертит линии сухих губ, упирается в глаза ожидающе. Рыжий чувствует давящие обязательства. Рыжий хочет ответить. Он не бежит от ответственности. Не привык, не приходилось, даже если морду били за слова или его привычку стоять до конца. Хотелось бы верить, что эту ответственность он сейчас перекладывает словами, но в этом пиздеце Рыжий увяз не меньше Тяня. В несуразном «нечто» с примесями намеков на нормальные отношения с пометкой «зыбко» и скользким склоном к началу эстафеты. Поэтому он просто выплевывает нечто, что не оформилось, но поселилось в голове с их первого зажимания в коридоре этой уебской квартиры. Если б не Цзянь и его забытый зонт... Рыжий бы кредит взял и с матерью город сменил. На счастье, Тянь больше не перегибал. Удивительно. Блять. — Я это. Блять. Не хочу иногда ничего. Я хуй знает, что с нами творится. — Хэ Тянь выгибает бровь. Рыжий не думает о хуйне, он ее воспроизводит сейчас. Переводить мысли в членораздельные слова никогда не было его сильной стороной. — Ну. Чё там делают обычно парочки. Сосаться целый день не хочу. И слышать тебя вечность тоже не хочу, — Рыжий случайно мажет взглядом по острой скуле, о которую оперлись эти, наверняка прохладные, костяшки. Замирает дыханием. — Не только тебя! Никого. Иногда дни плохие бывают. Иногда маме хуже. Иногда... Я блять не знаю. Иногда просто не знаю. И не хочу. Сука, заканчивай так пялиться! После таких интонаций Рыжий привык бить. Подойти вплотную, убедиться в провокации и, не думая, замахнуться, чтобы костяшки пробило насквозь, чтобы знакомая агрессия накрыла с головой. Хэ Тянь, кажется, это считывает. Чуть склоняет голову — поблескивающие в приглушенном свете пряди просеиваются через пальцы — убирает руку на колено. Чуть дёргает уголком губ. Рыжий ненавидит его за это. За безупречное считывание следующего действия Рыжего. За ебанутую улыбку многозначительного понимания — и неважно, чего. И тщательно скрываемый восторг под тенью ресниц. От которого хочется стиснуть ворот, сжать локтями до хруста костей, то ли в удушающем, то ли в сопливом объятии. А потом он видит знакомую ссадину. Вспоминает слова, взметнувшиеся на автомате и остановленные там же руки, огонь в плече от неаккуратного удара. Вспоминает тусклое: «Блять». Вспоминает: «Он сам виноват». Вспоминает: «Я б мог нахуй послать, а не бить». И было бы это правильней, наверно. — Хочешь — бей. Рыжий приходит в себя, нависая над невозмутимо сканирующим его Тянем. Он откинулся на спинку стула, запрокинув голову. И в тени фигуры Рыжего чернющие глаза наживо пожирают остатки трезвых эмоций. Без болезненных осложнений, без «или врежь, или засоси». Он, блять, такими темпами свихнется этим же вечером. Кулаки сжимаются сами. Рыжий тяжело сглатывает, заторможено разглядывая чужой красивый прищур. У Тяня снова нездоровая тяга к боли от его руки? Или просто к касаниям? Какая же хуета — вся эта ситуация. И мысли свои пугают больше долгов и смерти от голода под мостом. Чужие глаза — это всегда окончательный пиздец его менталке. Разворот удается спустя минуту. Крики в мыслях приглушаются, Рыжий молча выходит из кухни. Валится на знакомый диван напротив плазмы. Забивается в угол, хмуро рассматривая огни города, пытаясь восстановить рвущее глотку дыхание. Тяжело. В гостиной прохладнее, чем на кухне. Слабый свет отбрасывает длинные тени. Где-то будто не в этой вселенной звенит стекло кружек и раздается приглушённый шум воды. Рыжий греет ледяные пальцы под локтями, закидывает ногу на ногу. Фыркает тихо, прислушиваясь, борясь с новым витком сонливости. Но воздух густеет и давит на плечи. Это и правда неплохо бодрит. Затылок жжет, интуиция вопит обернуться, вопит об опасности получить чем-то тяжёлым по голове. Рыжий лишь зубы стискивает, ощущая неслышно двигающегося к дивану Тяня ебаным шестым чувством. И только обивка скрипит, прогибается, когда он садится рядом. — Не спишь? Рыжий головой дёргает. Мурашками бьёт от голоса, оказавшегося так близко. Он отвечает недовольно: — Нет. — Тогда послушай. Плечи взлетают вверх против воли, Рыжий все так же не смотрит, щетинится, готовясь ответить броское и острое. Кажется, он чувствует шеей прохладный выдох. А ещё — знакомые нотки дерева, которые так не хотели выветриваться из его одежды с прошлого раза. Всё-таки это провал. — Думал, уйдешь с кухни — и тема закроется? — его подначивают, как школьника, и Рыжего раздражает, что он ведётся. Каждый раз. — Нет, блять! — взрывается. Расслабляется, говоря тише: — От твоей рожи голова болит. Тянь молчит. Лопаток касается осязаемый взгляд, давящий, будто вата в его голове. Хэ Тянь, кажется, передумывает издеваться дальше. Только выдерживает паузу и с вкрадчивым терпением поясняет: — Знаешь, это нормально. То, о чем ты там сказал. У тебя меняются настроение и потребности. Гуань, в отношениях не нужно себя обязывать, — его дёргает от мягкой вкрадчивости, по миллиметру забирающейся под кожу тяневскими пальцами. И — в отношениях? От такого тона Рыжий готов провалиться куда-то на нулевой этаж этого дома. Но назло себе он косится через плечо напряжённо. Тянь пропускает мгновение — не знай его так хорошо, и не считаешь эту секундную заминку. Рыжий тяжело сглатывает, понимая, что считывает. А Хэ Тянь ровно продолжает, совсем чуть-чуть расширив глаза от того, что не встретил сопротивления. — Но будет хорошо, если ты о таком скажешь. Знаешь, я не прошу слов, может, жест? Твой пресловутый средний палец или крест руками? — Скорей знак о домашнем насилии, — хмуро бросает Рыжий, отворачиваясь. Ему всегда сложно переживать вспыхнувшие жаром щеки вот так, глаза в глаза. — Тебя неправильно поймут, — отпускает тихий смешок Тянь. Его взгляд лезет мурашками от позвоночника по ребрам и к шее. Ощутимо жжет крапивными листами — Рыжий не видит на них белых цветков, чтобы не ощущать эти ядовитые покалывания. Почему-то отдающие блядской тягой куда-то вниз. — Заебал, — хрипло вытягивает из горла он, откашливаясь, — так вот смеяться. Чужая провокационная усмешка тянется шире. У Рыжего снова перехватывает дыхание. Он по привычке старается взять себя в руки, сжимая кулаки и впираясь обрубками ногтей в рассеченную кожу ладоней. Боль не отрезвляет. Ещё бы. Потому что искренность Хэ Тяня не может не пьянить. — Сука, — выпаливает он в стену, растирая щеки. — Ты меня услышал, малыш Мо? — издевается Тянь где-то в стороне у уха. — Я пойду! — выплевывает Рыжий, и впрямь пытаясь подняться. Откидывается, когда Тянь цепляется за локоть, а потом давит на плечо. Буквально тонет в мягком диване, выдыхая ртом. — Куда тебе на ночь глядя? И объятия теплые, ненавязчивые. По миллиметру продвигаются, будто проверяя, насколько псина приручена. Рыжий на автомате морщится, но чужие руки плечи обхватывают, почти неощутимо сжимая. В окружении запаха блядского Тяня думать и тем более куда-то идти не хочется. Он усыпляет бдительность? Мозг отключается, и, кажется, совсем не против. Рыжий держится за последние опоры до стертых в мясо ногтей. — Тя реально кроет, да? — неудобно ведя плечом уточняет Рыжий. Ненавидит себя, что не может отстраниться. Хэ Тянь судорожно выдыхает в шею, сломанным хрипом подтверждая: — Да, Гуань, от тебя — всегда. И прихватывает губами кожу у ебашущей под триста ударов в минуту сонной артерии. На неощутимое мгновение, от которого тело прошибает будто ударом черепушкой об асфальт. Рыжий тонет в этих объятиях, дышит судорожно часто от окутывающей свежести, несвойственной ему. Чужие мокрые пряди мажут подбородок холодом, отчего хочется блаженно прикрыть глаза. — Подумай, что ты сейчас хочешь? — низко выговаривает в шею Тянь, утыкаясь куда-то туда же. Рыжий хочет дёрнуть плечом снова. Почему-то не дёргает. Сложно сидеть в мягком диване скованным по рукам и ногам. Сложно так просто вытянуть кривые гвозди, на которых, как всегда казалось, с детских лет держится его жизнь. Ебаный Тянь делает это незаметно, с точностью хирурга. А Рыжий смотрит, смотрит и позволяет. И ощущения незабываемые: будто кровотечение внутреннее от сломанных ребер и сгусток во рту скопился, а плюнуть некуда. Интуиция на все лады орет, мол, не ходи — убьет. И хорошо — думает Рыжий. Не убьет — так мозги вправит обратно. Но Хэ Тянь и не думает убивать. Лишь зависимостью пожизненной его снабжает. Обещает одним лишь присутствием: вздумает Рыжий умирать — разлука долгой не будет. За шиворот достанет и в ебало даст. Или сделает более смущающую вещь, как этот мудак умеет. Вот бы не краснеть ещё больше. — Хочу отдохнуть, — еле слышно признается Рыжий. Хэ Тянь на это только прижимается со спины сильнее. Скрещенные запястья задевают пальцы, и вот он уже увереннее складывает на них ледяные костяшки. В горящую шею улыбаются, обдавая сумасшедшим выдохом. Рыжий сдается. Правда пытается расслабиться. Опирается затылком, чуть приваливаясь. Ему тепло. В голове шумит, и мысли ненужные и больные лезут, а запах заглушает. Рыжий дышит глубоко, считая до десяти, и сбивается, когда Тянь выдыхает в изгиб шеи. Панорамное окно открывало сумасшедший вид на город, ночной город, который в таком положении хотелось видеть часами. Хэ Тяня не хватает надолго. Он вкрадчиво целует в висок. Нет, прислоняется губами, вдыхая, и кончик носа задевает стриженые волосы. — Эй, — негромко окликивает Рыжий, перекрикивая лёгкий звон в ушах. Лекарство уже начало действовать, и тело будто ватой набивалось, расслабляясь против воли. — Отсядь. Хэ Тянь замирает. Руки сжимает сильнее, будто борется с желанием, но в итоге обжигает ухо тихим: — Тебе непри... — Да блять! — злится Рыжий, склоняя голову, — хуйню не неси. Отсядь, говорю. Я больной. Тебе нахуй не всралось заражаться. Матч проебешь свой. Хэ Тянь замирает опять. Смешок укалывает мочку, руки сжимают крепче напряжённое тело. Какое-то слишком яркое облегчение сквозит в воздухе щекочущей эйфорией. Рыжий ждёт всего: и подьебов в стиле «Малыш Мо умеет заботится!», протестов на уровне дошкольника и напора сильнее, но не ждёт только того, что у Тяня на место встанут мозги и он перестанет дышать с ним одним вирусом. — Ты помнишь, когда у меня матч. И мурашки поднимаются от загривка к шее, и Рыжий пропускает свой сдавленный вздох, ведь к пылающему уху прижимаются губами. Сухо. Жарко. Мало. — Не переживай. У меня сильный иммунитет, мне все говорят. — Пиздят значит, — заключает Рыжий, не глядя. — За твои деньги тебе что угодно скажут. — И какую сумму мне собрать, чтобы ты признался мне в... — Да сука! Я не продаюсь, мудак. В ребра прилетает локоть, Хэ Тянь громко смеётся, на секунду отстраняясь, чтобы потом сжать крепче, лишая подвижности рук. Тело ещё немного содрогается от смеха, когда свежесть опасно близко касается носоглотки. Рыжий просто склоняет голову, поворачиваясь. Смеряет тяжёлым взглядом, чуть подрагивая от озноба. Хэ Тянь предупредительно руку на щеку кладет — Рыжий останавливает желание вырваться, а после — прижаться сильнее. — Гуань, — раздается вкрадчивое в губы. С напором, с еле различимой борьбой. С неясным отчаянием. Рыжий дышать не может, поэтому не отвечает. Хмурится сильнее от того, что этот мудак дышит его вирусом. А после, развязно плюя на принципы, толкается головой в руку, откидываясь сильнее. И взгляд во взгляд, смирение с надломленной растерянностью. А потом — прикосновение губ, сухое, медленное, взрывающее нахуй оставшиеся сомнения. Первый мазок слюны сбивает ровный настрой, Рыжий выкручивается из второй руки, стискивая ворот, оказываясь с коленями на блядском диване. Сухой виток жгучего возбуждения мешается со вселенской усталостью. Глаза закрываются, он лениво протягивает поцелуй, напоследок прикусывая чужой язык. Не отстраняясь, ведёт влажно по горячей скуле и роняет голову на плечо. Его придерживают, окольцевав руками торс, слабо поглаживая лопатки. Хэ Тянь смеётся еле слышно, удивительно легко. Рыжий невнятно выкорчевывает изо рта: — Мудак. Автобусы ушли все, наверно. У тебя остаться придется. — У меня только одна кровать, — насмешливо тянет Хэ Тянь в ухо, но сил не хватает даже на хороший удар кулаком. — В прихожей буду спать, блять. И всё-таки. Засыпать, опираясь о чужое плечо, не так уж и плохо.