Я больше не боюсь

«Я не знаю, что ждет нас, когда мы перейдем Черту. Не исключено, что я «встречусь со своим Создателем», как сказал кто-то из наших в Глэйде. А может, я наконец встречусь с самим собой… Вспомню все, обрету свое настоящее имя, встречу свое истинное Я. Может быть, перед самым концом моя разбитая вдребезги жизнь вновь станет единым целым? И обретет смысл? Или не обретет. А может, будет и то, и другое?» … Сознание его вспыхнуло, как последний уголь в костре, и погасло. Боль – всепоглощающая, выжигающая душу боль от вируса Вспышки – внезапно исчезла. Не сменилась тупой тяжестью, не притупилась. Она исчезла. Исчезли и грохот битвы за Денвер, искаженные крики шизов, запах пороха и крови. Исчезло все. Осталась лишь… пустота. Не тьма, не свет. Просто отсутствие. Ньют открыл глаза, которых у него больше не было. Он стоял (парил? существовал?) в пространстве без границ, без времени. Ни неба, ни земли, только бесконечная, мягко мерцающая перламутровая дымка. Тишина была абсолютной. Где он? Что он? Это смерть? Или лишь очередная хитрость воспаленного, умирающего мозга, последний сон перед окончательным распадом? — Не мозг, – прозвучал голос. Не звук, а сама суть звука, вибрация, пронизывающая его существо. – И не сон. «Где я?» Голос прозвучал в его голове, ясный, без хрипа, без навязчивого шепота Вируса, который так долго был его спутником. Он с удивлением осознал: он снова мог думать. Чисто. Трезво. Как в Глэйде, до падения со стены, до вируса. Он стоял – или парил? – посреди ничего. Ни боли. Ни безумия. Ни верха, ни низа. Ни этой ужасной, разъедающей мозг черной гнили. Время потеряло якоря. Всплывали обрывки: холод металла Берга под ладонью, когда он уходил; испуганные глаза Кейши; лихорадочный жар Данте; дрожащие строки в дневнике, написанные рукой, которая уже не всегда слушалась. И лицо Томми. Ньют обернулся (хотя оборачиваться было нечем). Перед ним стояла фигура. Не мужчина, не женщина. Сущность из света и тени, очертания которой постоянно плавились и перетекали, как ртуть. Лица не было, но Ньют чувствовал на себе ее безвременный взгляд. В нем не было ни осуждения, ни милосердия – лишь бездонное понимание. – Ангел? – хрипло прошептал Ньют. Голос звучал странно чистым, без хрипоты вируса. – Или галлюцинация? Что это за место? – Место между, – прозвучал ответ. Голос был подобен шелесту листьев и звону далеких колоколов одновременно. – Данте? – вырвалось у Ньюта. – Кейша? Они… Добрались до безопасного места? Образ матери и ребенка всплыл ярко: ее благодарность, сквозь собственный ужас. «Кроме моих собственных детей, ты сделал больше, чтобы поднять меня в этом мире, чем любой другой человек. Даст Бог, я переживу этот вирус и дополню то, что твоя жизнь значила для этой нашей Вселенной. Я люблю тебя, Ньют, и мои дети вырастут с любовью к тебе.» Ему так хотелось верить этим словам тогда, в том аду, когда он помогал им бежать, зная, что сам бежать не сможет. – Они идут своим путем, – ответила Сущность, и в ее голосе прозвучала нежность, похожая на утешение. – Твой поступок – камень в их фундаменте. Он не исчезнет. Они помнят. Слезы? Их не было. Но внутри Ньюта что-то сжалось и распахнулось одновременно. Значит, не зря. Не зря он ушел тогда, чтобы не пугать их. Не зря боролся с чудовищем внутри себя ради этих чужих, но таких близких в своем отчаянии людей. Кейшины дети… они будут жить. И помнить. Это было больше, чем он мог просить. – А… Они? – голос Ньюта дрогнул. – Томми? Минхо? Бренда? Добрались ли? До Тихой Гавани? У них… Получилось? – Он почти не осмеливался спросить. Страшно было услышать «нет». Еще страшнее – не узнать вовсе. Сущность смотрела на него. Ее бездонные глаза, казалось, видели все. – Они сражаются, – сказала Сущность, и в ее словах не было ни да, ни нет, лишь признание борьбы. – Они несут твою память. И твою веру. Битва продолжается. Жизнь продолжается. Твой выбор… дал им шанс. В голосе Сущности не было будущего или прошлого, только непреложность факта. Ньют закрыл глаза. Не перед Сущностью – перед потоком образов. Лабиринт. Бег. Страх. Смех у костра. Споры. Плечо Минхо, подхватившее его после падения. Томми. Образ его друга вспыхнул ярче солнца. Лицо, искаженное мукой в тот последний миг. Рука, дрожавшая на курке. «Пожалуйста, Томми. Пожалуйста…» Невысказанная любовь, запертая глубоко внутри, сжалась в его бесплотном сердце тугим узлом. Он был щитом, ангелом-хранителем, напарником – всем, чем мог, никогда не требуя большего. Было ли этого достаточно? В белом пространстве возник призрак его дневника. Страницы, исписанные дрожащей рукой в минуты просветления между приступами безумия. Слова, которые были его щитом от окончательной тьмы. «Что ты выберешь, Ньют, — разум или друзей?» Он улыбнулся в бесконечность. Улыбка была печальной, но спокойной. — Какая разница? – прошептал он эхом своего прошлого «я». Разум ушел. Растворился, как соль в воде, подточенный кипящим пурпуром в жилах. Но друзья… они остались. Их лица, их голоса, их преданность – это пережило распад нейронов. — «Я был прав,» – подумал он с горьким торжеством, — «У меня были друзья. А у них был я. Это единственное, что важно. Это пережило все.» Он вспомнил тот день в Глэйде. Высоту стены. Ветер, зовущий вниз. Оглушающую пустоту внутри, которая казалась вечностью. Он хотел умереть тогда. Но выжил. А потом пришел Томми, и появилась надежда, цель – выбраться, спастись, жить. Ирония судьбы была поистине чудовищной: как только он нашел причину цепляться за жизнь, сама жизнь вынесла ему смертный приговор. Когда он искал смерти – она отвернулась, оставив его в аду бессмысленности. Когда он полюбил жизнь – она стала неумолимо утекать сквозь пальцы, отравленная вирусом. И именно тогда судьба протянула ему билет в один конец, налитый пурпурным ядом. В душе Ньюта не было страха перед небытием. Там была лишь глубокая, бездонная тоска. Не за утраченной жизнью, а за утраченным собой. За тем, как Вспышка методично, день за днем пожирала его разум, клочьями вырывая воспоминания, затуманивая мысли, и единственной твердыней, последним бастионом его самого были они. Его друзья. Любовь к ним. Знание, что они были, что он был для них важен. Тяжесть, о которой он забыл в этой белизне, внезапно спала с плеч. Не физическая – та ушла с выстрелом. Тяжесть страха забыть. Страха потерять себя. Он не потерял. Он удержался. На краю пропасти безумия он ухватился за их лица, их голоса, свою любовь к ним. «И даже когда в голове сгущается тьма... Я нахожу утешение в одной мысли. У меня были друзья, а у них был я. И это главное. Это единственное, что важно.» Он открыл глаза и посмотрел в бездонные очи Сущности. Ни страха, ни гнева, лишь глубокая, усталая печаль и… благодарность? За то, что было. За то, что он не остался один в конце. За то, что Томми нашел в себе силы выполнить его просьбу. — Что теперь? — спросил Ньют, глядя в бесконечную нейтральную пустоту, — Куда ведет эта тропа? — Тропа ведет к покою, — пронеслось, как шелест крыльев. — К месту, где боль утихает, а любовь остается. Где прошлое – не бремя, а сокровище. Где ты будешь ждать и помнить. Пока не придет час новой встречи. Новая встреча? С Томми? С другими? Сущность не уточнила. Она лишь излучала безмятежность, постепенно заполнявшую пустоту вокруг Ньюта. Тоска никуда не делась – она была частью его, как шрамы на душе. Но теперь к ней примешивалось что-то новое. Принятие? Ожидание? Он мысленно перелистал страницы своего дневника, последнего прибежища разума в аду безумия. Каждая строчка была битвой, каждое слово – победой. Теперь битва окончена. Победила любовь. Томми, друзья, Кейша, Данте – они были его победой. – Пора? – спросил он просто. – Ты свободен выбирать, – ответила Сущность, – Смотреть назад или вперед. Цепляться или отпустить. Ньют окинул взглядом бесконечную белую пустоту. Будущее Томми, Минхо, других… Оно было для него закрытой книгой. Но прошлое… Их смех в Глэйде. Их борьба в Лабиринте. Их побеги. Их дружба. Его дневник, испещренный размышлениями о жизни, смерти и верности. Помощь Данте и Кейше – последний акт его человечности. Лицо Томми в последний миг – не чудовища, а друга, исполняющего последнюю просьбу с бесконечной болью. В этом прошлом были чудеса. Чудо дружбы. Чудо верности. Чудо того, что он, сломленный мальчишка, прыгнувший со стены, нашел смысл. Он не видел будущего. У него его не было. Но он видел их. Это было его Тихой Гаванью. Его вечным настоящим. – Нет, – тихо сказал Ньют, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, отдаленно напоминающее покой. – Мне не нужно идти вперед. Мне не нужно видеть будущее. У меня есть все, что важно. Они были. Я был с ними. Я помню. Он повернулся спиной к Сущности, к белой пустоте, которая могла быть чем угодно. Он смотрел не в будущее, а вглубь. В свои воспоминания. В лица друзей. И это главное. Это единственное, что важно. Туман не ответил словами. Он сгустился, заколебался, и белизна вдруг растворилась. Ньют почувствовал удар – не боли, а окончательности. Услышал глухой, далекий хлопок. Увидел, как перед глазами на миг проносится земля и небо Пустоши. Последняя мысль, чистая и ясная, как крик в тишине, слилась с эхом выстрела и застыла в вечности: Друзья. Белое пространство начало медленно тускнеть, растворяясь, как туман на рассвете, но Ньют уже не видел этого. Он был там, где ему было нужно. В прошлом, которое было его настоящим и его вечностью. Среди них. В своей памяти. И тогда Ньют улыбнулся. Без боли. Без тоски. Просто улыбнулся свету. И растворился в рассвете, которого так и не увидел в Доме Шизов, оставив позади лишь эхо последнего вопроса и тишину, полную любви, которой научился отдавать до самого конца. Он позволил тишине и теплому свету Сущности обнять то, что от него осталось. Он вспоминал. Лица, голоса, смех, боль, преданность. Он был Ньютом. Он любил. Его любили. И в этой вечности, лишенной времени и контекста, среди уклончивых пророчеств древнего божества, это знание звучало громче всего. Оно было его последней, единственной и самой важной истиной. Его Тихой Гаванью. И этого было достаточно. ... Ньют существовал. Не дышал, не чувствовал биения сердца – того самого, что так долго гнало по жилам отравленный пурпур. Он был осознанием. Клубком вопросов, невысказанных слов, незавершенных дел и лиц. Столько лиц. Сущность не исчезла. Она была фоном. Как небо для земли. Не навязчивой, но неотъемлемой. Ее безликий взгляд ощущался на нем – невесомый, но постоянный. Вопрос «что теперь?» повис в белизне, не требуя немедленного ответа. Ответа, которого, возможно, и не существовало. Он попытался собраться. Мысли текли, как ртуть – яркие капли воспоминаний, но не держащиеся вместе. Лабиринт. Холод камня под ладонью. Крик Гривера. Смех Минхо, резкий и живой. Тепло костра на лице. Потом – жар Вируса. Пожирающий. Томми. Лицо Томми в последний миг. Искаженное болью, принявшее на себя тяжесть невозможного выбора. Глаза, полные слез, которые не пролились. «Пожалуйста...» Больше не болело. Вообще. Это было страннее всего. Отсутствие боли после месяцев, лет (казалось – вечности) нестерпимой агонии. Тело, превращавшееся в тюрьму пыток, исчезло. Осталась только тоска. Глубокая, как шрам на душе. Не за жизнью. За ними. За тем, что он оставил. За тем, что не узнает конца их истории. «Они сражаются.» Слова Сущности эхом отдались в нем. Не утешение. Констатация. Как прогноз погоды в аду. Они несут твою память. И твою веру. Веру? В чем? В победу? В выживание? В то, что Тихая Гавань – не мираж? Вера Ньюта умерла вместе с его разумом, съеденным черной гнилью Вспышки. Осталась только преданность. Железная. Как стена Лабиринта. Он верил в них. В Томми. В Минхо. В Галли. В их упрямство, их ярость, их способность рваться вперед сквозь любые стены. Даже если стена – это весь прогнивший мир. «Твой выбор… дал им шанс.» Его выбор? Уйти. Не быть обузой. Не пугать их своим превращением в шепчущее, дергающееся чудище. Его выбор – попросить пулю. У Томми. Самого преданного. Самого сильного. И самого уязвимого перед этой просьбой. Да, это дало им шанс. Шанс бежать, не оглядываясь на него, на его агонию. Шанс выжить. Ценой чего? Ценой того, что Томми теперь будет нести этот выстрел в себе. Как еще одну стену. Еще один лабиринт в собственной голове. Ньют ощутил что-то вроде спазма. Не физического. Душевного. Вины? Нет. Он знал – это было правильно. Единственно возможно. Но знание не отменяло тяжести. Тяжести, оставленной на плечах друга. «Какая разница?» Слова из дневника всплыли сами, как спасательный круг в белом море небытия. Разум или друзья? Какая разница? Разум растворился. Ушел, как вода в песок. Но друзья… Они остались. Якорями в этом безвременье. Минхо с его едким сарказмом и несгибаемой волей. Фрай с его тихой силой. Бренда с ее острым умом и решительностью. И Томми. Он чувствовал их. Не ясно. Не как видение. Как… присутствие. Эхо. Звук их голосов, застрявший где-то в самой сердцевине того, что когда-то было Ньютом. Их страх, их гнев, их упорство – все это вибрировало в белизне, как далекий гул битвы. «У меня были друзья. А у них был я.» Это была не просто строчка в дневнике. Это была истина. Единственная, незыблемая скала в океане безумия и смерти. Он был для них. Щитом. Голосом разума (пока разум был). Другом. Даже любовью – немой, спрятанной за стальными дверями, но настоящей. Острее ножа. Глубже вируса. «И это главное. Это единственное, что важно.» Прямо сейчас, в этой белой пустоте, это звучало громче, чем когда-либо. Важнее спасения мира. Важнее Тихой Гавани. Они были его Тихой Гаванью. Всегда. Он повернулся к Сущности. Вернее, направил на нее фокус своего осознания. – Я остаюсь, – сказал он. Голос (мысль? вибрация?) был спокоен. Тверд, как решение запереть дневник на ключ в последний раз. – Здесь. В этом… между. В памяти. Сущность не ответила сразу. Ее форма, сотканная из света и тени, слегка колыхнулась, словно пламя на ветру. – Между – не место для вечного пребывания, дитя боли и верности, – прозвучало наконец. Шелест древних страниц. Звон разбитого стекла. – Оно лишь мост. – Куда ведет мост? – спросил Ньют. Без надежды. Без страха. С усталым любопытством. – К покою. К забытью. К растворению в свете, из которого все пришло. Или… – Пауза. Длиннее предыдущей. Наполненная чем-то невыразимым. – К вечному караулу. – Караулу? – Помнить. Ждать. Быть маяком для тех, кто потерялся во тьме своего перехода. Как ты был маяком для других в своем мире, — Образ Кейши, Данте, ее слова о любви и памяти, мелькнули в белизне, яркие, как вспышка, — Твой камень в их фундаменте. Ньют понял. Не до конца. Но ощутил суть. Он мог уйти. Раствориться. Окончательно. Больше ничего не чувствовать, не тосковать, не помнить. Покой. Небытие. Или… Он мог остаться. Частью этого "между". Стражем. Помощником. Для таких, как Данте и Кейша? Для других, потерянных душ, вырванных из жизни насилием, болезнью, отчаянием? Быть тем, кто встретит их в этом белом хаосе. Кто скажет то, что им нужно услышать. Кто напомнит о любви. О друзьях. О том, что они были важны. Как Сущность сделала для него. Мысль о полном забвении была… заманчивой. Как сон без сновидений после кошмара. Но мысль о Томми, несущем его выстрел… Мысль о Минхо, который наверняка злится и ругается… Мысль о Кейшиных детях, которые должны расти, зная, что кто-то по имени Ньют помог… Мысль о том, чтобы совсем перестать быть частью их вселенной… Она была невыносима. Хуже самой Вспышки. «У меня были друзья. А у них был я.» Если он растворится, это "был" станет окончательным. Абсолютным прошлым. Он хотел… нет, не хотел. Ему нужно было остаться причастным. Хотя бы тенью. Хотя бы эхом в белом пространстве. – Караул, – сказал Ньют. Просто. Ясно. Как приказ в Лабиринте. – Я остаюсь в карауле. Сущность не проявила ни удивления, ни одобрения. Она просто была. – Тогда путь твой – не к свету, а вдоль него. Ты станешь частью Моста. Твоя память – его камень. Твоя тоска – его раствор. Твоя любовь… – На мгновение белизна вокруг них словно сгустилась, стала теплее. – …его единственный свет. Ньют ощутил… изменение. Не движение. Скорее, кристаллизацию. Белое пространство перестало быть абстрактным. Оно обрело… направление. Тоннель? Река? Он не знал. Но он ощутил себя не просто точкой, а частью чего-то большого. Хрупкой, но важной частью. Где-то далеко, за пределами восприятия, ему почудился крик. Не крик ужаса. Крик потери. Одинокий. Отчаянный. Чей-то последний вздох перед прыжком в белизну. Ньют не видел. Не слышал ясно. Но знал. Знание пришло, как понимание родного языка. Кто-то другой. Только что перешел Черту. Заблудился в белом хаосе. Как он когда-то. Он не подумал. Он направился. Не ногами. Намерением. Желанием. Фокус его существа сместился к тому далекому эпицентру свежей боли и страха. Сущность не помешала. Она наблюдала. Древняя. Невозмутимая. Как гора. Ньют плыл (шел? летел?) сквозь белизну. Его собственная тоска, его боль по друзьям, по Томми, горела внутри, как маленькое солнце. Не обжигая. Согревая. Напоминая. Он приближался к новой душе, сбитой с толку, напуганной, разбитой. Что он скажет? Он не знал. Знания не было. Была только память. И любовь. И строки дневника, выжженные огнем Вируса и верности на самом дне его существа. — «У меня были друзья», – подумал он, настраиваясь на волну чужого отчаяния. – «А у них был я. Это главное. Это единственное, что важно. Даже здесь. Даже сейчас. Особенно здесь. Особенно сейчас.» Белизна сомкнулась вокруг него и вокруг того нового потерянного. Сущность осталась позади, вечный страж порога. Мост тянулся вперед. А Ньют, мальчик, прыгнувший со стены, друг, потерявший разум, но не любовь, солдат, попросивший пулю, шагнул навстречу. Чтобы стать эхом надежды в белом безмолвии между мирами. Чтобы напомнить: ты не один. Ты был любим. Ты значил. И это – единственная вечность, которая имеет значение. Тишина поглотила его шаг. Но где-то в бескрайней белизне, очень далеко, эхом его собственного последнего вопроса, прозвучал тихий, сбивчивый голос другого потерянного: «Где я?» И Ньют, ставший частью Моста, частью света и памяти, начал отвечать. Не словами Сущности. Словами из дневника. Словами из сердца. Словами, которые были его щитом и теперь стали его миссией. Его последняя битва была выиграна. Его вечная вахта – только начиналась. В белом пространстве между жизнью и тем, что идет после, зажглась новая, неугасимая искра – из тоски, верности и немой любви мальчика по имени Ньют.