Сердце

Ключи звенят, стукаясь о тумбочку. Воздух спертый, оседает в легких мерзкими комками, и Субону приходится закрыть лицо рукой, а потом и вовсе натянуть футболку на нос. Тишина непривычная для их квартиры — даже электроприборы не шумят. Он открывает холодильник и с сожалением смотрит на гору продуктов, которые начали подгнивать, но еще не воняют. Дня четыре точно пролежали. — Намгю, — он кричит, захлопывая дверцу, но ответа не получает. Кровать разворошенная — подушки и одеяло скинуты на пол, а сам матрас выглядит странно. Субон нажимает на него пальцами, и под ними собирается лужица грязной жижи. Принюхивается, но никаких ассоциаций кроме воды в голову не приходит. Сложно представить, зачем Намгю стал бы насквозь мочить единственную кровать в доме. И где он сам сейчас. Включить свет в ванной, почему-то, на секунду становится страшно. Гниющие продукты, истерика на кровати и оглушающая тишина. Субон был уверен, что если кто из них и решит убить себя, то это точно будет он сам. Намгю к подобному роду «решения» проблем относился с неприкрытым высокомерием. И Субон, после кучи групповых встреч с психологом, прекрасно понимал, что Намгю в группе риска, примерно, на первом месте. Деструктив и так был неотъемлемой частью их жизни, а такая «борьба» говорила только о том, что он в один день молча вскроет вены. Вот только. Последние несколько месяцев жизнь обрела какие-то новые краски. Намгю отпустил волосы ниже плеч, и Субон серьезно задумывался, нормально ли это, потому что росли они с нечеловеческой скоростью. Кажется, по статистике это должен быть сантиметр в месяц, но у него почти три успевало. Намгю только хмыкал на все его опасения и протягивал расческу, чтобы побыстрее успокоить. Субон, правда, расслаблялся, распутывая длинные пряди и накручивая их на пальцы, но странное ощущение никогда не покидало. Намгю стал сильно спокойнее. Не сразу, но, когда Субон вспоминал его привычное поведение еще в марте, разница была слишком заметна. Никаких вспышек гнева, одержимости мерзкими фильмами, не доходящими до категории ужастиков, но пугающие намного больше, никаких ломок. Какая-то еле заметная отрешенность от всего происходящего. Субон бы подумал, что он снова подсел на что-то тяжелое, но чувствовал — здесь другое. Он сжимает ручку двери, щелкает выключателем и больше не сомневается. К такому никогда не подготовишься, если это случится. Скрип петель, будто вставили в ухо шило. А вместе с ним капли, ударяющиеся об поверхность воды. — Блять. Пусто. Ванна наполнена до краев, на полу все еще не высохшие лужи, таз валяется не на своем месте, и… Вода «зацвела». Легкий зеленый налет на бортиках, и, кажется, именно от него в квартире такой запах. Субон закатывает рукав толстовки и без капли отвращения окунает руку, чтобы выдернуть ограничитель и спустить воду. Вытирается полотенцем и тянется за телефоном в задний карман джинсов. Вибрация раздается из коридора. Субон сжимает собственный мобильник в кулаке, поднимая глаза к потолку. Намгю пропал. Он старается не паниковать раньше времени, но все происходящее кричит о самом страшном. На чужом телефоне один пропущенный, и тот минуту назад от Субона. Эта чертова память, подернутая годами на экстази. Он потерял счет времени, пока был в отъезде, был уверен, что они с Намгю говорили буквально вчера, а на деле никаких вестей от него за почти пять дней. В телефоне тоже никаких следов. В истории браузера все как обычно, нет странных операция по счету, в мессенджере только Субон и подчиненные. Выбора нет. Он еще раз обходит всю квартиру, проверяет шкафы, не заметив ничего странного, берет ключи там, где их оставил, и выходит, закрывая за собой дверь. — Нет, никаких предпосылок не было, — растирает лицо и поднимает взгляд на полицейского, ни капли не заинтересованного в происходящем, — Всё было нормально. Он ни о чем таком не упоминал. — Ясно, — мужчина щелкает мышкой несколько раз, а потом протягивает Субону лист бумаги и ручку, — Проверьте личные данные и контактную информацию. Как только что-то заметим, сразу же свяжемся. Субон не глядя подписывает заявление и протягивает листок обратно полицейскому. Ждет несколько секунд, надеясь на какое-то чудо, словно именно сейчас ему скажут, что Намгю был замечен в районе Тонмё, но в ответ только все та же тишина. Дверь участка громко дребезжит, ударившись об стену из-за тяжелого толчка Субона. На улице уже темно, он просидел внутри почти четыре часа, рассыпаясь в подробностях жизни Намгю и стараясь не задеть главную деталь — свое место в этой жизни. Свежий воздух остужает голову, и Субон достает из кармана электронную сигарету. «Курить запрещено», хмыкает, видя наклейку, и затягивается, выпуская дым прямо в сторону двери. Хуево работать — должно быть запрещено, а не сигаретки потягивать на улице. Сбегать из дома, когда все уже было хорошо, — должно быть запрещено. Не оставить за собой ни одного следа. Субон сжимает волосы руками, оттягивая их до боли. Нужно чем-то стимулировать мозг, на полицию вообще полагаться нельзя. Хорошо, если им совсем все равно, плохо, если начнут вставлять палки в колеса, лишь бы не портить себе статистику. Нужно где-то купить доступ к уличным камерам, а лучше найти человека, который сразу начнет искать Намгю по совпадением, благо фотографий навалом. У Субона навыков в таком ноль, но попытать удачу нужно. Он набирает в поисковой строке: «найти пропавшего человека», и безнадежно листает кучу ссылок, пока не находит непохожую на остальные адресную строку. Намгю говорил, что за такими обычно прячется все самое интересное. Ссылка не открывается, и Субон замахивается, собираясь разбить чертов телефон обо асфальт, но успокаивается в последнюю секунду. Намгю еще чему-то учил, нужно только раскопать в закромах памяти эти наставления. Он вызывает такси домой и листает иконки приложений, чтобы осенило. Уже в машине он засматривается на странную наклейку на бардачке, и что-то щелкает. У них на ноутбуке точно есть какой-то особенный браузер, который с такой ссылкой быстро разберется, главное ее не потерять. Дальше все на удивление идет как по маслу. Ему сразу же отвечают, он отправляет фотографию, а потом переводит почти четверть всех денег, что они хранят на общем счете. И выдыхает. Броситься бы на улицу в поисках Намгю в каждом темном углу, но он учил действовать умнее. Тормозить, чтобы подумать, а не бросаться с головой, как всегда делал Субон. Сейчас у него экзамен. Сна ни в одном глазу, но сидеть, нервно потея над экраном монитора, в ожидании ответа точно не лучший выход. Если у них получится найти Намгю уже к утру, то понадобятся силы, чтобы разбираться с этим дальше, и сейчас это самое главное. Субон закрывает ноутбук, кидает чистую простынь на пол и отключается за несколько минут. «последний раз он засветился в Порене четыре дня назад на автовокзале. сел на безымянный автобус. дальше след обрывается, ищи там» Субон трет глаза, но буквы никуда не исчезают. Курортный город на берегу моря. Чем Намгю мог заниматься в пригороде такого места, не догадается только тупоголовый, но Субон бросать его не собирается. Пусть валяется где-то обдолбанный, грязный и с пустым кошельком, главное, чтобы живой и можно было вернуть домой. Он находит билеты на ближайший по времени автобус до Порена и собирает походный рюкзак. В его понимании этим оказывается несколько косяков, сменные трусы и провод от зарядки. Со всем остальным разберется в процессе. Солнце слепит. Приходится закрывать экран рукой, чтобы сверить адрес, но становится ясно, что он сейчас именно там, где последний раз был Намгю. Открывает его фотографию, где лучше всего видно лицо, и подходит к первому попавшемуся водителю. — Видели такого? — Субон протягивает свой телефон и задерживает дыхание. Мужчина щурится, всматривается внимательно, в конце концов вытаскивает мобильный из чужих рук, подносит его то дальше, то ближе к лицу, и набирает в легкие воздух. — Был такой, дня три назад, — он хмыкает, — Высадил его в этой… — он щелкает пальцами, — есть там деревушка. Запомнил, потому что он кричать начал, чтобы я остановил. — Мне туда нужно, — Субон вытаскивает стопку налички, — прямой сейчас. Любые деньги. Приходится отдать двести пятьдесят тысяч за полчаса поездки, но сейчас он об этом не думает. Надо, значит надо, потом заработают еще больше. Сомнений в том, что он найдет Намгю, с каждым часом все меньше, потому что обстоятельства складываются с поразительной для него удачей. Кажется, еще несколько раз спросить местных жителей уже на месте, и все получится. Он вылезает посреди длиной трассы. С одной стороны виднеются холмы с одноэтажными домикам, рядом с которыми раскинуты поля риса, а с другой море. Субон складывает руку козырьком, всматриваясь в него, и дергается, замечая странный всплеск. Что-то изнутри пробирает до костей, но обращать на это внимание нет времени. Он перебегает дорогу и стучится в первый дом улицы. Дверь захлопывается прямо перед лицом, поднимая пыль и листья, лежавшие на крыльце. Маленький паук останавливается прям на уровне глаз, видимо, заметив крупную угрозу для его жизни, и Субон дует на него, чтобы он побыстрее скрылся. Дерево потрескалось от многолетней службы, и вообще странно, что кто-то до сих пор использует его чистым. Он выходит за забор, еще раз оглядываясь на домик в надежде получить другой ответ, но там только тишина. Злобно бьющаяся в окно оса, но даже от той не слышно жужжания. Из всего мира вокруг Субона словно вытянули звуки и теперь он в вакууме. Совершенно один посреди полупустой деревушки, из которой никто, кажется, даже не пытается выбраться. И так же крепко не хотят впускать к себе чужаков, способных потревожить многолетний покой забытого места. Субон отходит всего на несколько метров и падает на траву, ударяясь копчиком, потому что ноги предательски не держат. Он не понимает, что хуже, — молчание за закрытыми дверьми или странные, презрительные взгляды, после которых всегда идет: «впервые вижу». Потому что в каждом старческом причмокивании губ, в каждой дернувшейся брови, в каждых бегающих первые секунды зрачках ясно читалось — знают. И все, кто даже не решался открыть ему дверь, тоже знают, но не хотят с ним говорить. И если это не деревня каннибалов, решивших устроить адский пир на костях незнакомого мужчины, то Субон готов каждый день им пороги оббивать, пока они не скажут правду. Или пока его тоже не съедят, притопив останки у берега. Он снова смотрит на море. Раз здесь ему ответы не дают, то начнет искать их сам. И, пока он отряхивает траву и землю с джинсов, пальцы подрагивают, потому что он даже не уверен, что Намгю здесь вообще задерживался. Его, правда, мог никто не знать, если он не заходил в деревню, если просто следом поймал попутку, а его уже оттуда выкинули где-нибудь в лесу под деревом. Приходится сжать зубы. Если он уже мертв, то Субон не потеряет здесь ни минуты, пока его ищет, но если жив. Выбора нет, сегодня он уже никуда не уйдет — искать в ночи все равно, что подписать приговор и себе, и Намгю. Он закрывает глаза, и легкий ветер касается его руки так, словно чужие пальцы переплетаются с его. Нужно быть вдумчивее. Найти пустой дом, где можно будет переночевать, скачать карты, чтобы работали без интернета, обокрасть кого-то ради пары бутылок воды. Намгю бы тоже стал его искать, если бы такое случилось. Он уверен, хотя не проверял ни разу, просто знает. Что Намгю привязывается быстро и сильно, потому что его выдержать — быть самоотверженным дураком или таким же нечто. Когда от мерзкого фильма не кривитесь, а лезете друг на друга, запуская руки в шорты, когда у него что-то не выходит и он впивается в руку Субона до синяков, а потом с сожалением на них смотрит, когда нужно вместе ломаться, чтобы снизить резистентность к наркотикам и не залезать обратно на что-то тяжелое. Точно бы искал, потому что любит опрокидывать Субона на диван и залезать сверху, не обращая никакого внимания на возмущения. Любит его старую музыку, даже если Субон кривит лицо и просит выключить уже наконец-то, чтобы не доводить. А еще очень любит тихо спрашивать: — Ты же найдешь меня, если вдруг? И никогда не заканчивать, что это за «вдруг», а Субон в этом всегда видел что-то свое. Наверное, нужно было еще в эти моменты задуматься, что Намгю к чему-то готовится, расспросить, раздеть до костей и понять, но ему мозгов не хватило ни разу. Поэтому сейчас он здесь. Первый шаг бьет током, потому что ноги затекли за те недолгие минуты, что он стоял. Но он не дает себе времени на отдых, просто молча проходит мимо все тех же домов, смотря прямо перед собой, пока холодок не бежит по спине. Не оборачивается, но боковым зрением замечает, что почти в каждом окне внимательная пара, а то и несколько, глаз следят за ним. Без страшных улыбок, но легче от этого не становится, когда одна из старушек крестится, отводя взгляд. Они все что-то знают. Будто сочувствуют Субону, но все так же не стремятся остановить его и раскрыть свои секреты. И от этого сосет под ложечкой, изводит не хуже самой страшной ломки из тех, что он переживал. И от этого найти Намгю хочется еще сильнее, броситься вдоль дороги в надежде что-то заметить по обочине и наконец-то увезти его домой, забыв про проклятое место. Осталось перейти дорогу. С горизонта тянется черная туча, ветер начинает выть сильнее, ероша волосы, и волны набегают все пенистее. Субон оглядывается по сторонам, но машины здесь проезжают раз в полчаса, а то и реже, и, видимо, к ночи их вообще не будет. Поэтому он даже не торопится. Ноги утопают в песке, и он скидывает рюкзак рядом с обтесанным бревном, которое точно варилось в море несколько лет, прежде чем оказаться на берегу. А потом садится на него, потому что, что делать дальше, решительно не понимает. Растирает лицо, и глаза щиплет. На все согласен, лишь бы Намгю был живой. Субон закатывает штанины до колена, скидывает толстовку с футболкой, чтобы не промочить, и ежится от холодного воздуха. Ночевать на улице сегодня точно нельзя. Вода ледяная, пробирает до костей с непривычки, но он все равно упрямо идет вперед, пока джинсы не становятся мокрыми по краям. Проходит вдоль берега, пинает воду и умоляет кого-то выше, чтобы ни на что не наткнуться. Но в этот раз не помогает. Он спотыкается и не удерживает равновесие, падая на руки и поднимая кучу брызг. Зато так удобнее подобрать то, из-за чего оказался в таком положении. Черный пакет с чем-то мягким внутри лежит в ладони тяжестью, потому что вместе с содержимым там сейчас все его страхи. Но открыть придется. Он доползает до бревна, скидывает груз рядом и натягивает обратно одежду, надеясь побыстрее согреться. Торгуется. С собой, с кем-то высшим, с Намгю, который его не слышит, но Субон все равно умоляет, чтобы это никак не было связано с ним. И в этот раз его тоже не слышат. Вываливает содержимое на песок, и сердце пропускает удар. В глазах чернеет, а легкие протыкают кучей игл насквозь, выбивая весь воздух. Он бьет себя по колену со всей дури, надеется быстрее включить мозги, но глаза зажмурены и не открываются. Не хочет верить в то, что успел увидеть. Свою футболку он узнает из тысячи. Кислотно-зеленая, которая была на нем в день, когда он стоял на мосту, а Намгю с язвительной улыбкой подошел, чтобы поиздеваться. — Если ты уже все, может есть наличные? — волосы у него развевались так, что Субон забыл на секунду, почему вообще оказался там, — На том свете все равно другая валюта. Это забавно, что он не убил себя, потому что Намгю согласился отсосать ему за пару сотен тысяч вон, а в итоге обчистил еще на пороге чужой квартиры и сбежал. И, наверное, он бы вернулся на мост позже, но до этого момента Намгю снова появился в его жизни, чтобы отдать деньги. Мямлил что-то про: «стало жалко» и «ты вроде рэппером когда-то был», а дальше все само получилось. Забрал себе футболку сразу же, не вылезал из нее, затирая до дыр, но Субона не то что не злило, а только теплило что-то в душе. Намгю за такое спасение его жизни вообще мог забрать, что угодно, но он выбрал футболку и чуть подбитое сердце. И сейчас она, мокрая насквозь, лежала перед его ногами. А вместе с ней черная кофта, джинсы и перевязанный резинкой, неровно отрезанный хвост черных волос. Красивых, блестящих волос Намгю. Которые Субон расчесывал, когда волновался, гладил по утрам, путая пальцы, даже заплетал что-то время от времени, пока они по вечерам сидели на кухне. Он натягивается весь, как струна, но это не спасает. Глаза наполняются слезами, Субон смаргивает влагу, но даже через эту пелену видно яркую футболку, которую приходится своими руками запихивать обратно в пакет. Как и все остальное. Он сжимает хвост в кулаке и утыкается в собственные колени. Ничего более несправедливого в его жизни случиться не могло. И это самая ужасная насмешка из всех — потерять того, кто однажды спас тебя. Он не преодолевает себя, он издевается над собой, запихивая все еще мокрый пакет в рюкзак. Отвлекается на всплеск в воде, но в темноте ничего рассмотреть не получается. Возвращается к домам, но в этот раз его встречают, стоя у каменной ограды, что были по всей деревушке. — Тут переночуешь, — старик откидывает сигарету в траву, — Шторм будет, не справишься. Внутри тускло. О лампочку под потолком бьются мотыльки и все пропахло черным чаем, хотя обычно такие, как он, пили только зеленый. На столе две чашки риса, и Субон садится за него, утыкаясь в тарелку. — Езжай отсюда, — старик садится напротив него и подталкивает блюдце с редькой, — Ты еще молодой. Кусок в горло не лезет, но ему нужно. И так безвкусный рис сейчас похож на мокрый пенопласт, но он жует через силу и глотает, сдерживая рвотные позывы. Либо спросит в лоб, либо не узнает вообще. — Вы его убили? — он вскидывает глаза, — Кто-то из вас, да? Старик поджимает губы, но смотрит в ответ честно, и у Субона снова сердце удар пропускает. Не они. Он откидывает тарелку и падает лбом на стол, разрываясь в рыданиях. Дрожит весь, сжимая толстовку в районе груди. Еда лезет обратно, и он кашляет, размазываясь по столешнице. Ничего не сходится, в голове только черная дыра засасывает, пожирает последние крупицы здравого смысла. Старик тянет его за капюшон, заставляя безвольное тело встать, и тащит в другую комнату. Там на голом полу застеленный футон, на который он толкает Субона и помогает стянуть кофту, кидая рядом на пол. Смотрит на него еще минуту и выходит, закрывая за собой дверь. Субон утыкается в подушку, подбирает рюкзак к себе в обнимку, сжимает крепко и не замечает, как засыпает, так и не успев успокоиться. — Ты же найдешь меня, если вдруг? Субон приоткрывает глаза и смотрит на лежащего рядом Намгю, который крутит в пальцах кольцо. Притягивает его к себе под тихое бормотание и устраивается поудобнее на чужом плече. Волосы щекочут ухо. Обычно от них пахнет сигаретным дымом, и так сильно, что сколько бы Намгю не мыл голову, казалось, это никогда не выветривается до конца. А сейчас только пустота. Они по-настоящему чистые, стерильные. — Че вдруг? — Субон сжимает его крепче, но словно не чувствует тяжести тела Намгю, — У тебя какие-то планы? — Просто, — он сползает ниже и утыкается в грудь Субона, — разное бывает. Пальцы подцепляют раскинутые пряди, Субон прочесывает их, хотя даже за ночь они не успели запутаться, а потом кладет ладонь на затылок. Проминает кожу и под эти монотонные движения готов уснуть дальше, пока есть лишние полчаса. Но Намгю дышит как-то рвано, и Субон концентрируется на этом. — Чего ты боишься? — Намгю вместо ответа давит ему на плечо, заставляя лечь на спину, и залезает сверху. Кладет руки на чужое лицо и закрывает Субону рот. — Я не могу сделать лишнее движение, — он набирает в легкие побольше воздуха, — Что-то постоянно тянет, я боюсь сорваться. Любой крик, новый синяк на тебе, каждый взгляд. С головой не всё в порядке, — Субон гладит его по пальцам и убирает руку с губ. — Давай съездим куда-то, развеешься, — Намгю кивает, не сводя с него глаз, а потом тянется за поцелуем. Субон снова путает пальцы в чужих волосах, притягивая Намгю все ближе. Они стукаются зубами, но даже это не останавливает его от попытки практически вплавить Намгю в себя. Потому что Субон его не чувствует. Понимает, что тот сейчас рядом с ним, вроде, даже может потрогать, но его все равно нет. Намгю приближается к нему нос в нос и смотрит. Не хочет даже моргать, но все равно закрывает глаза, чтобы хотя бы так его почувствовать. Перед ним только пыльный пол, на котором четыре неровных прямоугольника от бьющего в окно солнца. Пальцы закостенели, каждый нерв простреливало, когда Субон пытался их разжать, чтобы выпустить рюкзак из рук. На жестком футоне шея затекла невыносимо, он отдирает себя от него, словно прирос намертво. А потом снова утыкается в него лбом, обнимая себя руками и впиваясь в плечи до боли. Нужно было спрашивать у Намгю тогда, когда он был рядом, а не представлять сейчас все его возможные ответы у себя в голове. Сон рассеивается быстрее, чем хочется Субону. Еще минута в таком положении, и он уже не может вспомнить, что именно говорил ему Намгю. А он уверен, что в этом была какая-то подсказка. Что это не выдумка отчаявшегося сознания. Что Намгю делал бы все, чтобы помочь ему. Но Намгю рядом не было. Субон дергается, что мурашки бегут по позвоночнику, и разгибается сквозь хруст. Разминает шею в опасной близости от того, чтобы свернуть ее себе, тянет руки, напрягая каждую мышцу, прочесывает волосы, приводя их в бардак и выдыхает. Этот вечно осекающий его голос, что твердит «быть рассудительнее», кажется, только портит обстановку. Чем дольше он думает, тем больше времени теряет, а в их положении это слишком драгоценно и разбрасываться Субон им не намерен. Поэтому натягивает на себя толстовку, подбирает рюкзак и выходит из комнаты. В солнечном свете видно каждую пылинку, что успели накопиться в этом доме за много лет. Теперь он наконец-то обращает внимание на обстановку. Бамбуковые удочки свалены горой в углу, видимо, так давно, что лески спутались в огромный узел, который вряд ли удастся когда-то развязать. Его чашка с недоеденным рисом все так же стоит на обшарпанном столе, но это заботы старика. Он подходит к кухонной столешнице и дергает первый ящик. Куча сваленных тряпок, явно из старой одежды, и Субон только из любопытства быстро перебирает их, но ничего стоящего не находит. Поэтому дергает другой. Улыбается сам себе, доставая нож и прокручивая его в руке. Ему много думать — вредно. В оставшейся комнате пустой футон на манер того, что был сегодня ночью у Субона, пепельница забитая окурками и наполовину пустая бутылка дешевого соджу. Старика здесь точно нет, и он осторожно заходит, заглядывая за дверь на всякий случай. Окно приоткрыто, Субон улавливает запах горящего табака и спешно выходит. — У тебя минута, отец, — старик вздрагивает, чувствуя давления холодного металла в районе шеи, и поднимает глаза наверх, — Вы же, блять, точно тут сектанты все. Субон еще сильнее оттягивает его за седые, короткие пряди, но нож держит под тем углом, которым сложнее всего будет неосторожно вскрыть чужую сонную артерию. — Он не вернетс-я, — старик проглатывает последнюю гласную, когда его встряхивают с силой, но продолжает, — езжай отсюда. — Разберусь, — кровь приливает к щекам от участившегося сердцебиения, пальцы подрагивают, — пока вы, старые суки, все не расскажете, буду вашим ночным кошмаром. Намгю бы убийство одобрил. Им не приходилось проверять, но Субон и без этого снова уверен в своей правоте. Поэтому сейчас не было ни единого сомнения — если ответ старика его не удовлетворит, он вскроет ему глотку. — Мы не сектанты, — он хватает Субона за подставленное запястье, — просто провожаем тех, кто пришел уйти. Ярость клокочет внутри. Субон ее ощущает головой и кожей, еще чуть-чуть и сможет потрогать наощупь. Потому что Намгю бы никогда. Он снова возвращается в их квартиру два дня назад, в момент, когда стоял перед дверью в ванную. Тогда тоже показалось, что Намгю точно не стал бы себя убивать, хотя все происходящее в жизни кричало об обратном. И, все-таки, этого не случилось, а значит, и сейчас Субон цепляться за эту версию не намерен. — Не пизди, — он поудобнее перехватывает нож, так что теперь кожа на чужой шее начинает по-настоящему расходится под давлением лезвия. Старик даже не моргает часто, все еще думает, что Субон ничего ему не сделает. Но Субон сделает. Потому что, если Намгю, правда, больше нет, то его не пугает перспектива убить здесь каждого и быть пойманным полицией. Без Намгю вообще не страшно, что и так шаткая жизнь развалится окончательно, Субон с этим смирился сразу, просто не хотел признаваться себе. — Три дня, — старик сдается, — подожди тут три дня, и, если повезет, все узнаешь. Он откидывает нож и бьется лбом о каменную стену. Место удара тут же начинает ныть, но Субон этого даже не замечает, потому что главное издевательство заключается вообще в другом, и от этого хочется из себя душу вынуть. Три дня, и только, если повезет, и говорить ему никто ничего не собирается. За семьдесят два часа он может с концами потерять след Намгю, который петляет где-то в этом месте. Хватит. Он ходит по кругу этих мыслей, превращая собственное сознание в колесо сансары. А если, а когда, а может быть. Ему нужен только последний знак, чтобы остаться или уйти. И он его находит. Когда кричит от резкой боли и падает на стену, чуть сползая по ней. Оборачивается на старика, скрестившего руки на груди и недовольно сопящего, а потом замечает торчащий из бедра нож. Не глубоко, но боль расползается по всей ноге и тянется до поясницы мерзкими щупальцами. — Резвый ты слишком, — он сплевывает, — все равно бы не ушел, а так хоть смирно сидеть будешь. Тут стой. Субон закатывает глаза и бьет стену кулаком с тихим «сука». Его здесь натурально на прочность проверяют, еще и, наверное, следят все, ждут, когда очередной гость сойдет с ума от противостояния с самим собой. Потому что, с одной стороны, стоило отпустить контроль и он уже услышал хоть что-то точное — три дня, с другой, решив дальше не думать, получил рану и хромоту явно не на пару часов. Хочется к Намгю. Он намного лучше справлялся с тем, чтобы подсказывать, когда Субону стоит включить голову. Тихо посмеивается от мысли, что после встречи с Намгю увеличил собственную продолжительность жизни на несколько лет уж точно. Тепло чужих рук на плечах, когда нужно успокоиться и не рубить сгоряча, — это лекарство, без которого сейчас Субон терял очки здоровья слишком быстро. Старик возвращается с той же бутылкой соджу, что уже видел Субон, каким-то куском ткани вместе бинтов и ножницами. Садится на корточки рядом, раскладывает все на землю и тянется, чтобы отрезать штанину. — Вытащи, потом снимешь, — Субон останавливает руку с ножницами. — Ты ж истечешь тут кровью, — старик хмыкает и бьет его по пальцам, отгоняя как маленького ребенка. — Тебе же лучше, а мне джинсы еще нужны. Он расстегивает ширинку, а потом берется за рукоятку и резко дергает, откидывая нож подальше в траву. Кровь тонкой струйкой бежит вниз, согревая ногу. Старик стягивает с него джинсы и тут же заливает свежую рану соджу, под неистовое шипение и причитания Субона. Расправляет наволочку, рвет ее по шву и опоясывает бедро, затягивая ткань покрепче. — Вечером зашьем, а пока в дом иди, — старик с кряхтением поднимается, складывает руку домиком и смотрит на солнце, — будешь много двигаться — к вечеру помрешь, поэтому лежи, я на рыбалку. Субон не верит ему, но ногу все равно приходится волочить, так что спорить смысла он не видит. Перетаскивает футон подальше от окна, чтобы не жариться на солнце, и напоследок подбирает валяющуюся в углу комнаты книгу, а потом падает на пол, облокачиваясь на стену. Сказки старые. Он перелистывает страницы, пока не останавливается на случайной. Сложно вспомнить, когда он читал то последний раз, а не просто засыпал под тихий голос Намгю, который в какой-то момент начинал озвучивать каждую строчку вслух, увлеченный книгой. Сейчас даже буквы плывут немного, но больше ему делать тут точно нечего. Он отрывается на строчках: «— Тогда пусть доставят статуи в суд. Они будут свидетелями.», когда слышит копошение из общей комнаты. Загибает страничку, откладывая сборник, и опирается на руки, чтобы встать. По ткани тут же расползается тонкая красная нитка крови от того, что рана открылась, но Субон еще сильнее затягивает узел и все-таки выходит посмотреть на причину шума. Женщина охает, хватаясь за сердце, когда видит его в проеме, и Субон узнает в ней одну из тех, кто вчера твердили ему, что не знают Намгю. Она щурит глаза, сканируя его с головы до ног, и театрально выдыхает, прикладывая руку ко рту, когда замечает жгут. — Это, как же ты его довел, что он, — она отворачивается, раскладывая на столе овощи из пакета, и дальше говорит тихо, себе под нос, — Вечно они выбирают каких-то чокнутых. Оно и ясно, кто в здравом уме за них держаться будет. Она словно выключателем где-то щелкнула, больше не может остановиться — говорит и говорит, причитает, жалуется не то на Субона лично, не то на Намгю. Вскидывает руки, держа в них помидоры, и оборачивается к нему. — Ты мне скажи, что ж в них такого, что вы как прокаженные сюда рветесь, — она выбирает еще несколько овощей и отходит к раковине. Субон только понимает, что он такой здесь был не один и между Намгю и другими есть какая-то закономерность, по которой она их всех объединяет в своей гневной тираде. Он садится за стол, аккуратно перебирает овощи, чтобы гостья не услышала, и пихает в карман толстовки пару морковок. Нож начинает стучать о деревянную доску, пока она нарезает овощи и, главное, не закрывает рот ни на секунду. — И он тебя пустым рисом кормил? — она цокает, накладывая в чашку вчерашнюю крупу и заливая водой из-под крана, чтобы вышло подобие супа, — Хотя надо было вообще не кормить, может ночью бы замерз, сразу б придумал, как побыстрее сбежать отсюда. Ставит перед Субоном это «блюдо», и злить ее он боится, поэтому принимается за еду, надеясь зацепить из ее слов еще что-нибудь. — Он тебе денег что ли должен? — она опирается на собственную руку, смотря на него. — Нет, люблю его просто, — возможно, Субон чуть приукрашивает и все равно усмехается, замечая, как дергается у нее глаз, но топит до конца, — Ты б муженька потеряла, тоже бы с ума сошла. — То мужа, а не… — женщина хмурится, стараясь подобрать слово, но в итоге только устало говорит, — Лечится тебе надо, еще молодой, исправят. Больше она с ним не говорит, только смотрит в окно за его спиной, пока Субон пытается доесть месиво в тарелке. Не плохо даже, но слишком привык к стандартной еде из доставок. Хотя, если бы такое приготовил Намгю, он бы и не подумал, что что-то не так. Потому что готовил он обычно или исключительную гадость в периоды болезней и ломок, или что-то похожее на человеческое, но все это сопровождалось недовольными вздохами и косыми взглядами в сторону «заначки», от чего еда по вкусу тут же становилось пенопластовой. Субон только елейно говорил, что голый суп из водорослей с солью и пустой рис — это реальный мастхев и бэст мил, который у него вообще мог быть. Неважно, кто из них первый, в очередной раз, после «удачной» ломки, спускал деньги на новый марафон, страдали после кайфа одинаково. Пусть с пресной едой, приготовленной Намгю, зато в конце месяца хватало копеек на оплату счетов за свет и воду. И, наверное, Субону необязательно было каждый раз хвалить чужие поварские способности, но то, как подергивались уголки губ Намгю после очередной лести, грело что-то глубже, чем удовлетворенное чувство выгоды. Он зажмуривает глаза, продолжая вымученно жевать. Овощи хрустят громко, и у Субона где-то изнутри растет желание, чтобы это был звук чьих-то костей. Заломать старухе руку, чтобы выла и молила о пощаде, пока будет рассказывать, что здесь происходит. Не убивать, — напугать, чтобы все это место проросло корнями ужаса, чтобы не он оборачивался на странные взгляды, а жители заперлись в домишках и тряслись, как крысы перед человеком с пакетом яда, когда он будет навещать их. — Ногу зашить сможешь? — она тут же кривит лицо от неформального обращения, постукивая пальцем по щеке. Играют с Субоном в гляделки, у него волоски на руках дыбом встают от того, как воздух электризуется. Сжимает ложку в руке до побелевших костяшек и вдруг словно из воды выныривает — слух разом обостряется, ее дыхание он теперь ощущает как свое. Муха монотонно бьется о стекло, словно не на волю хочет, а размазать гемолимфу по всей поверхности. — Смогу, — цедит она и первая отводит взгляд, поджимая губы, — На обезболивающее не надейся. Смешно. Он прикрывает ладонью рвущуюся улыбку и откидывается на стуле. Решила проучить наглеца за невежество, видимо, надеясь все еще задеть в нем что-то «здоровое» и вылечить. Но у Субона уже даже свежая рана ныть перестала, потому что перед глазами только лицо Намгю в их последнюю встречу. Он стоял, облокотившись на стену, со сложенными руками, мял домашнюю футболку и зевал, почти засыпая в таком положении. Волосы спадали по плечам, а Субон так и застыл согнутым запятой, пока натягивал кроссовок от того, что не мог оторваться от этого вида. Намгю вздрогнул, когда ловкие, длинные пальцы легли на затылок, щекоча кожу под линией роста волос, и покачнулся вперед, падая щекой на чужое плечо. Терлись носами, как животные, потому что по-другому говорить о чем-то «таком» не могли, но у Субона мурашки не только от чужого сопения в шею. У него кожа становится мягкой — ткни пальцем, синяк будет, потому что сонный Намгю что-то сродни кровати в детстве. Когда за безопасность отвечали не деньги и статус, а подушка и одеяло по самые уши. И Субон сам не замечал, как от тяжести тела Намгю в своих руках всегда размазывался, становясь бесхребетным. — Не рисковать, не жадничать, не задерживаться, — зубы аккуратно прикусывают подставленное ухо, и Субон чувствует, как снова каменеет для выхода в реальный мир. — Дней восемь, я надеюсь, — он подцепляет лицо Намгю за щеки и целует, оттягивая нижнюю губу. Быстро, без напора — это вместо «скоро увидимся». Посмотрел на него только, когда уже закрывал дверь, и было в задумчивом взгляде Намгю то, что должно было остановить Субона и развернуть обратно, но деньги слишком поджимали. Он давит на свежую рану, чтобы собрать мозги в кучу. Вспышка боли — цыганская игла, загнанная под кожу, возвращает в реальность и отрезвляет, заполняя голову заново: стол, пустая чашка, недовольная старуха и вскрытые мышцы. Она роется по ящикам, кидая чуть не на пол все, что им сейчас нужно, смотрит на Субона волком, но перед ним на самом деле только напуганная овца, которая как может защищает свой привычный уклад жизни. — На стол ложись, — Субон хмыкает, понимает, что так удобнее зашивать, но ничего не делает, чтобы она себе лишнего не надумала. Старуха ставит рядом с ним тарелку, где в соджу плавают обычная швейная игла и нейлоновые, плотные нитки, а потом резко бьет по столу кулаком, расплескивая часть напитка, — Я тебе и так одолжение делаю, наглец. — Ну если б он мне ногу не вспорол, то и не страдала бы, — пустая чашка скрепит об стол, когда отодвигается в сторону, — Были бы вы, блять, тут все нормальные, — он развязывает жгут и ложится на живот, открывая ей доступ к задней части бедра, — Сука, сектанты. Она возмущено мычит и тут же заливает рану соджу, заставляя Субона уткнуться в рукав толстовки, чтобы не взвыть. Он выглядывает на нее из-за плеча, продолжая жевать плотную ткань во рту, и вдруг ясно ощущает соль, успевшую впитаться в одежду всего за один вечер. А вместе с солью горечь желчи, подбирающейся из желудка, когда она чересчур ловко вставляет нить в иглу и сводит рваные края кожи. — Fuck! — голос срывается, но тонет в сгибе локтя, пока она делает первый стежок. Грубо вставляет иглу, вытягивает нить и затягивает два узелка, обрезая лишнее ножом. — Договорился, теперь терпи, — она снова колет его, но тут же гладит по спине, когда слышит всхлип. Дает небольшую передышку, — Вы, молодые, думаете, что самые умные. И законы вам не писаны, и традиции — это «секта», — она кривит голос, но делает второй узел уже осторожнее, — Если тебе говорят не соваться, куда не надо, то послушать бы и сделать. Субон дышит через рот, собирает остатки сил, впиваясь ногтями в стол. Привыкает к этой боли особенно глупым способом — думает о том, каково было Намгю, когда он еще до встречи с ним пускал по вене. Зачем-то, убеждает себя, что это было еще больнее, чем трущаяся о голые мышцы нитка. И, все-таки, отпускает насколько возможно, даже слипшиеся губы удается разорвать и смочить слюной. — Я без него все равно сдохну, так хоть буду знать, что случилось, — говорит еле слышно, но она понимает и только глаза закатывает. — Ну раз уже похоронил себя, — старуха делает последний узелок и прикладывает сухую тряпку сверху, чтобы убрать лишнюю влагу, — нам душу не трави. Езжай отсюда и забудь дорогу. Она туго наклеивает универсальный пластырь на подобие шва и не успевает отойти от стола, как Субон резво спрыгивает и захватывает ее шею рукой. Не сжимает ни капли, только удерживает, пока старуха вдавливает пальцы в чужое предплечье. Он кожей чувствует, что она его не боится, но ему и вроде и не нужно, хотя взгляд то и дело мечется к ножу на столе. — Ты, мальчик, — Субон чертыхается, возвращая внимание к ней, — еще не понял, что грубой силой тут ничего не решить. Тяжесть. По всему телу тягучей субстанцией: наполняет голову, в каждый позвонок и по сосудам. Ему становилось легче с каждым стежком, не потому что самовнушение работало отменно, а потому что… — Old bitch, you’re kidding me, — язык заплетается, ощущается во рту лишним, что хочется пережевать и проглотить. — Да, я по глазам твоим все поняла, как только увидела, — она с небольшим усилием выкручивается из захвата и толкает Субона к столу. Он ударяется копчиком и обмякает, стекая к полу, — Даже маскировать не стала, вы, наркоманы, привкус таблеток никогда не чувствуете. Сейчас он только чувствует, как дрожат руки, но в глазах это теперь выглядит как рябь, а в голове белый шум нарастает. И паника. Ядовитая, острая — хочется закрыть глаза и спрятаться, но он продолжает смотреть за тем, как силуэт старухи деформируется. Что-то черное, бесформенное, только глаза светятся, несмотря на то, что на улице солнце слепит. Хочется схватиться за нож, но теперь руки не двигаются ни на миллиметр. Пришиты вдоль тела, и, кажется, Субон даже видит торчащие нитки узлов, которыми это сделали. А потом наконец-то хватает сил закрыть глаза, чтобы себя не мучать. Он падает, ударяясь затылком об пол, ноги сводит судорогой на несколько секунд, а по руке ползет что-то неуловимое, словно чьи-то пальцы бегают туда-обратно. Сознание, все-таки, отключается, как бы не пытался с ним бороться. — Тише, тише. Субон вскакивает на кровати в холодном поту, все тело липкое, а перед глазами все еще стоит лицо старухи. Оглядывается по сторонам и выдыхает громко, протяжно, когда видит рядом сонного, но взволнованного Намгю. Сгребает его в охапку, откидываясь на подушки, прижимает к себе так, что еще чуть-чуть и кости затрещат. — Ты чего? — Намгю расталкивает его локти, чтобы подтянуться и улечься сверху, придавливая своим телом, — Кошмар? — Да, — Субон гладит его лицо и старается восстановить дыхание, делая глубокие вздохи, — Ты исчез, а я с какими-то сумасшедшими пиздел, чтобы понять, что с тобой. Намгю просовывает руки между подушкой и чужой шеей и обнимает Субона, утыкаясь своей щекой в его. Целует в уголок губ и душит, чтобы тот точно понял — он рядом. Живой, не исчезнувший, в их квартире без компании больных людей. — Не надо было тебе туда ездить, — он приглаживает торчащие фиолетовые пряди, да так, что у Субона с каждым движением голова чуть-чуть назад откидывается, — Неужели, не достали бы деньги по-другому? — Главное, что теперь есть, — Намгю морщит нос, когда Субон щиплет его за бок, — Можем отдыхать не меньше месяца. Он тычет ему пальцем в лоб пару раз, но все-таки кивает, довольно улыбаясь. А потом тискает его за щеки под недовольное мычание и тихое бормотание. Субон гладит его кожу, иногда стараясь захватить пальцами, щекочет, заставляет Намгю тыкаться ему в шею в попытках сдержать смех. Чувствует, как мозг перестает чесаться, извилины разглаживаются от того, что больше не нужно думать и переживать. Очертания спальни становятся все четче и привычнее, убеждая — сон закончился. Странная деревня просто оказалось игрой воображения после десяти жестоких дней в компании якудз-эмигрантов, которым за большие деньги нужны были лишние руки для грязной, кровавой работы. Утыкается носом в волосы Намгю и дышит глубоко. Ничего из произошедшего не случилось, еще чуть-чуть и наконец-то полностью отпустит. Еще чуть-чуть. Если бы не снова. Волосы стерильные — ничем не пахнут. Он зажмуривается, прижимаясь ближе, но чуда не происходит. На языке горько от осознания, сердце начинает колоть, а легкие работают с перебоями. Он задыхается. Кашляет в кулак, раздирая ногтями второй руки кожу на шее, чтобы открыть гортани доступ к кислороду. Намгю пытается оторвать его от самого себя, чтобы не сделал хуже, но у Субон глаза закатываются в попытках вздохнуть. Резко переворачивается на живот и сблевывает. Наконец-то удается вздохнуть полной грудью, Субон утирает рот, а перед ним деревянный пол. И он это только наощупь понимает, потому что за окном уже темно и перед носом ничего не видно. Выползает из-под стола, встает, не чувствуя больше боли в ноге, и ищет раковину. Несколько раз споласкивает рот. Умывает лицо, вместе с водой стирая стоящие в глазах слезы. Даже не пытается убедить себя, что это из-за рвоты, просто знает, что новая иллюзия, в которой Намгю рядом живой и невредимый, добивает подкошенное сознание. Вгрызается в мозг, раздирая на мелкие куски — ему вот от этого больно до слез. И потеряться хочется. Нарочно, чтобы хотя бы так добраться до Намгю. Субон нащупывает телефон в кармане толстовки, но тот, холодный кусок метала, разрядился, кажется, много часов назад. Натягивать джинсы ради приличия не хочется, он просто втискивает ноги в кроссовки и так и выходит в одних трусах. Потому что Намгю тоже долго не собирался перед своей пропажей. Если это аргумент. Без штанов нырять удобнее, а Субону больше ничего неинтересно. Либо найти уже вздутый от морской воды труп, либо утопиться где-то рядом, чтобы больше не обременять себя этими загадками и проблемами. Он бежит вдоль единственной дороги, что проходит эту деревню насквозь, до самого берега. Не останавливается даже чтобы проверить машины по трассе, не потому что помнит, что их почти не бывает, а потому что это не волнует ни секунды. Падает коленями в песок и всматривается в спокойную гладь воды. Ни всплеска, ни шороха — штиль. Опирается на руки, чтобы встать, но взгляд цепляется за силуэт на знакомом бревне. Мокрые волосы прикрывают часть татуировки с муреной, что тянулась по все спине, но Субон его бы и без этого узнал. Стучит по собственной голове несколько раз, словно надеется выбить всю дурь и наваждение, но он никуда не исчезает. И Субон срывается, в несколько шагов оказывается рядом, обнимает со спины, впиваясь пальцами в предплечья. — Всё, блять, — голос срывается, — это конец. Намгю оборачивается к нему, а глаза даже в этой тьме светятся. Чем-то извне спокойным, совсем не похожим на то, как они горели раньше, когда он просто злился. Пригвождает взглядом Субона к земле почти насильно, не дает возможности двигаться. Гладит по лицу, чтобы успокоить, и смотрит серьезно, без тени издевки. — Прости, — уголок губ дергается, а Субон ловит его руку своей, — Я так ничего и не понял. — Нет-нет, — он тараторит, — Они здесь все что-то знают. Че с тобой было? — Не помню, — Намгю виснет на его шее, — Да третьего дня твоего отъезда, а дальше как в тумане, — зарывается пальцами в короткие волоски на чужом затылке, оттягивает их, — Аджумма волосы ножом отрезала и говорила, что все нормально будет. Что это поможет, перестанет к морю тянуть. — Не помогло? — обречено переспрашивает Субон, прочесывая мокрые, длинные пряди. Теперь от них пахнет не табаком или стерильностью, а морской тиной. — Тебе надо уехать, — Намгю целует его в скулу и тут же поджимает губы, — это, правда, конец. Субон вскидывает брови от возмущения, трясет его за плечи, чтобы он понял какой бред несет. Собирается с мыслями — нужно сказать что-то важное, но в голове только каша. И он сдается. Жадно целует Намгю, раздвигая его ноги. Ведет с нажимом по бедрам, чувствуя там странные уплотнения с острыми кончиками, которые легко вспарывают пальцы, но внимания не обращает. Марает своей кровью его грудь, сжимая сосок между ними, пока вторая рука шарится где-то на пояснице. Намгю отрывается от него с тихим стоном, дышит приоткрыв покрасневшие губы и тянет руку с расцарапанными пальцами ко рту. Субон давит ему на язык, размазывая металлический вкус, и убирает их, чтобы снова столкнуться губами. Усаживает его на собственные бедра, трется сквозь боксеры, пока Намгю пытается снять с него толстовку. — Либо мы уезжаем вместе, — он откидывает одежду в песок, — либо fuck this stupid life, я остаюсь тут. Намгю кивает, но больше не дает ему говорить, толкая в плечо и наваливаясь сверху. Жарко дышит в шею, пока Субон расправляется со своей одеждой. Теперь трутся кожа к коже. Сухо, горячо, песок царапается, но ни одного из них это не волнует. Только продолжают толкаться языками в рты друг друга, словно каждый поцелуй последний. Времени для них больше нет. Только влажные ладони, блуждающие по телу, и распухшие губы, пытающиеся урвать побольше. Невозможно поверить, что они снова рядом, и этому приходится искать доказательство в каждом касании. И их предательски не хватает до самого рассвета. На рассвете только пара пожилых людей будет щуриться от тонких лучей солнца, стоя на краю дороги. Море все такое же спокойное, трава не колышется, и только горсть одежды рядом с давно сгнившим бревном. — Неужели сожрал его? — она оборачивается к старику, протягивая яблоко. — Так ведь, три дня не закончились, — он чешет под подбородком, — он еще человеком был больше, чем чертом морским. — Ну не сам же он себя ему скормил, — они медленно переводят глаза друг на друга, а потом так же одновременно смотрят на море. «А может и сам», — тихо выдыхает старик и спускается по небольшой горке, чтобы подобрать оставленную там одежду. Расправляет футболку, усыпанную кровавыми пятнами, а потом замечает красную дорожку тянущуюся по песку к кромке воды. Он оставляет вещи и идет ровно по следу, который обрывается в воде. Складывает руку домиком и замечает что-то бултыхающееся в нескольких метрах. Даже не раздевается, просто идет вперед, пока не становится очевидно, что это их первый гость из двух. Черные волосы — пятном на поверхности воды. Старик переворачивает его и видит зияющую дыру в районе груди и спекшуюся под ногтями правой руки кровь. Искать чужое сердце в его планы не входит. Он просто ложится на спину, хватая тело за волосы, и отплывает еще дальше, пока не перестает видеть дно. Отпускает труп, через несколько дней его здесь уже не будет. — Он еще и сердце себе вырвал, — старуха хмурится, понимая из чужих рук одежду. — Может не врал, когда говорил, что любит его, — она беспорядочно складывает вещи в пакет и снова смотрит на соседа, — Как-то жаль их, не выбирали ведь. — Не наше это дело, — он хлопает ее по плечу и отворачивает в сторону деревни. Главное, что наш секрет все еще наш.