Paradise Lost

Луис стоял чуть поодаль, наблюдая за ними будто со стороны, как врач, вынужденный озвучить диагноз, который сам не хочет слышать. Он снова провёл ладонью по щетине, помолчал, и голос его прозвучал уже устало: — Мне жаль, ребята… — сказал он наконец, — но, Леон… у тебя по всем признакам заражение. Слова повисли между ними, будто воздух вдруг стал вязким. Хоуп дернулась еле заметно, но Луис заметил. Она резко выдохнула, словно пытаясь вычеркнуть услышанное из реальности. А Леон просто стоял. Ни один мускул на лице не дрогнул. Потом он медленно скрестил руки на груди: движение размеренное, привычное, будто хотел спрятать дрожь, если она и была. Уголок рта дёрнулся, и послышался короткий смешок. — Ну вот, — хмыкнул он, — и сколько у меня времени до того, как я чокнусь? Сказал Кеннеди это так, словно речь шла не о нём самом, а о каком-то постороннем пациенте, которого он видел на фото в отчёте. Луис не ответил сразу, всмотревшись в Леона. Сера вздохнул, как будто эти слова ему самому давались с трудом. Он убрал руки в карманы, опёрся плечом о стену. — Смотря как поведёт себя вирус… может, пару дней, неделю, — он пожал плечами, иронично, но без настоящей улыбки. — Хер знает, Санчо. Тут даже я не стану делать ставки. Тишина легла плотная, звенящая. Даже ветер будто стих, как зритель, которому не терпится узнать развязку. Леон кивнул, без удивления, будто услышал не приговор, а просто факт — «дождь к утру», «северный ветер». — Ну, хоть честно, — буркнул он, и уголок губ дрогнул в сухой усмешке. Луис перевёл взгляд на Хоуп и замолчал. Она стояла рядом, бледная, словно свет в комнате потускнел только вокруг неё. Девушка открыла рот, пытаясь что-то сказать, но вместо слов только короткий вдох и взгляд, полный растерянности. Она непроизвольно прижала руку к груди, будто могла ощутить, как под кожей течёт всё то же, что и в венах Леона. — Дай угадаю, — сухо произнёс Леон, нарушая тишину, — антивируса тоже нет? Луис моргнул, будто очнулся. Уголок его губ дёрнулся, но усмешка так и не появилась. — Не совсем, — сказал он тихо, выбирая слова осторожно, словно по тонкому льду, и кивнул в сторону Хоуп. — Видишь ли, Кеннеди. Всё не так однозначно. Если судить по тому, что я знаю, красотка твоя заражена дольше тебя. Но при этом… — он развёл руками, — ни одного признака. Он чуть прищурился, глядя на девушку с профессиональным восхищением. — Хотя, если следовать динамике заражения, к этому моменту ты, señorita, уже должна была вести себя… ну, скажем так, как самка богомола. Он осекся, но уже поздно фраза повисла в воздухе, как неудачный тост на похоронах. Хоуп метнула в него колючий взгляд, и Луис сразу поднял ладони, будто отбиваясь: — Эй, просто к слову пришлось, — поспешил добавить он. — Просто по всем расчётам вирус уже должен был полностью захватить все твои центры мозга. Леон медленно повернулся к нему, прищурился: — Красиво выкрутился. — Спасибо, стараюсь, — буркнул Луис. Он вновь перевёл взгляд на Хоуп и, уже тише, почти серьёзно добавил: — Но факт остаётся фактом. То, что вирус на Хоуп не действует, единственная хорошая новость, которой я могу поделиться за весь этот долбаный вечер. Хоуп стояла неподвижно. Слова Луиса будто прошли сквозь неё. Заражена. Но при этом здорова. Мозг отказывался это складывать во что-то логичное. Она подняла взгляд на Леона. Тот смотрел на неё почти облегчением. Как будто впервые за разговор ему позволили сделать вдох. Луис, заметив этот обмен взглядами, вздохнул и, будто читая лекцию студентам, поднял палец: — Ладно, чтобы вы понимали. RAGE-NS стимулирует выработку кортизола и подавляет серотонин. По сути превращает ваш мозг в химическую мясорубку, где стресс бьёт по всем системам сразу. Однако при физической близости активизируется выработка окситоцина и вазопрессина, — он делал паузы между словами, глядя то на Леона, то на Хоуп, — которые компенсируют нейродеструкцию. — Чего? — отвел взгляд от жены Леон. — Проще говоря, вирус медленнее убивает тех, кто… скажем так, сексуально активен. Он развёл руками и выдал с полуулыбкой, в своей фирменной манере: — Так что, Санчо, видимо, ваши… э-э… так сказать сексуальные каникулы спасают тебе пока что жизнь, Кеннеди. Хоуп моргнула, будто не сразу поняла, что он действительно это сказал. Щёки едва заметно дрогнули не то от растерянности, не то от стыда. Леон скосил на Луиса взгляд, такой, что любой другой давно бы заткнулся. — Знаешь, — медленно произнёс Кеннеди, — иногда я думаю, что ты жив исключительно по какому-то чуду. Луис ухмыльнулся, подняв ладони: — Чудеса случаются. Особенно с хорошими людьми. Леон выдохнул, будто выталкивал из груди не воздух, а раздражение, глухую злость, нарастающую под кожей, как жар. — Ну, и? Что дальше? — спросил он, глядя прямо на Луиса. Воздух в бунгало стоял плотный, густой, почти вязкий. Луис опёрся на край стола, потер лоб и на секунду замолчал, будто подбирал слова. — Дальше… возможно, есть шанс, — произнёс он наконец, и это слово прозвучало почти нереально. Он поднял глаза — усталые, но с тем самым светом, который бывает у человека, стоящего на краю и всё равно видящего выход. — Антивирус можно создать. Теоретически. Ради этого я здесь и торчу уже чёрт знает сколько, — усмехнулся он безрадостно. — А не потому, что решил поиграть в безумного злобного ученого, как ты, наверное, подумал. Люди меняются, Леон. Иногда — даже я. Леон не ответил. Только скрестил руки, и мышцы под тканью куртки напряглись так, будто он держал на себе весь этот проклятый остров. Слово «шанс» не звучало обнадёживающе. Оно звучало как приговор с отсрочкой. Хоуп чуть пошевелилась, будто только сейчас вспомнила, как дышать. В груди всё сжималось, и пальцы, которыми она держала край стола, побелели. Луис, заметив, как оба на пределе, продолжил уже другим тоном, деловым, но всё равно нервным, срывающимся. — Основной компонент — кровь человека, которого вирус не взял, — он кивнул на Хоуп. — По сути, её организм выработал естественный барьер. Это редкость, muy raro, Кеннеди. На таком можно построить антивирус. Но, — он поднял палец, — это не панацея. Мне нужны реагенты, стабилизаторы, катализаторы, аллигаторы, перфораторы, и всё в этом духе… Он подошёл к печатной машинке, пальцы замелькали по клавишам. Щелчки звучали сухо, как капли дождя по гробовой крышке. С каждым ударом буквы отпечатывались на нервах. Наконец, машинка выплюнула листок. Луис выдернул его и протянул Леону. Тот выхватил бумагу, пробежал глазами, брови сдвинулись. — Это всё есть на острове? — спросил он, уже прикидывая, насколько же это место было не тем, что они предполагали изначально. — Именно, — кивнул Сера. — Придётся попотеть, но ты ведь справишься, Санчо? — он усмехнулся с каким-то задором. — Не впервой. — Не впервой, — отозвался он глухо. Он посмотрел на Хоуп. Молчание затянулось. Только где-то за окном ветер трепал листья и хлопала ставня. Луис перевёл взгляд с Леона, у которого в глазах уже тлело нечто опасное, на Хоуп. Он вдруг понял: если кто и сможет вытащить этот остров из ада, то только эти двое. Но глядя, как Хоуп чуть неосознанно прижимает руку к груди, Луис вдруг подумал: «А кто вытащит их самих?» Ответ был очевиден. Он должен сделать всё возможное…

***

Луна, укутанная туманом, висела над морем тусклым серебряным пятном, и волны лениво били о берег, будто старались смыть следы прожитого дня. Леон и Луис вышли из бунгало, не сказав ни слова. Хоуп осталась внутри, и даже не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать её взгляд — она следила за ними сквозь приоткрытую штору. Воссоединившиеся напарники спустились по коротким ступенькам. Под ногами скрипел песок и старая доска настила, где влажность давно победила лак. Луис сунул руки в карманы, щурился в темноту, и только огонёк его сигареты мелькал красной искрой. Он выглядел, как обычно: расслабленно, даже немного насмешливо, будто вся эта ситуация с вирусом и заражением просто дурная пьеса, в которой он согласился участвовать ради чьего-то развлечения. Леон шёл рядом, молча. Шаги его были чуть сбивчивыми. Вдруг агент остановился. Ноги будто сами отказались делать следующий шаг. — Эй? — Луис обернулся, чуть приподняв бровь, — что, провожать устал уже? Леон шагнул ближе, положил ладонь на плечо Серы. Жест получился неловкий, как извинение не только в словах, но и в самом касании. Тот повернулся, и свет луны выхватил его лицо, чуть осунувшееся, но всё то же живое. Настоящее. Леон посмотрел на него и ощутил, как в груди что-то сжалось. Бога ради, да он ведь видел, как этот человек умирал. А теперь он стоит перед ним живой, ухмыляется, как ни в чём не бывало. И вместо того, чтобы как нормальный человек порадоваться, он налетел на него, как бешеный пёс. — Слушай, — выдавил он наконец, низко, почти хрипло. — Я… Кеннеди замялся, и на секунду в глазах мелькнула та редкая для него неуверенность, которую он в себе не выносил. — Я был неправ, — он говорил коротко, словно слова приходилось вытаскивать клещами. — Рад, что ты жив. Как бы это ни произошло. Луис помолчал, потом тихо хмыкнул, не отводя взгляда. В его лице мелькнуло нечто вроде понимания. — Tranquilo, amigo, — сказал он мягко, глядя прямо в глаза, — если бы я был на твоём месте, я бы тоже себе врезал. Леон хмыкнул, едва заметно дёрнув уголком рта, но взгляд оставался тяжёлым, будто ещё не до конца отпустил. Луис же, почувствовав, что лед немного тронулся, приподнял бровь и, как это умел он, с театральной интонацией продолжил: — Не, ну серьёзно… — он развёл руками, как будто рисуя картину. — Захожу я, значит, в дом. А там мертвый друг, да ещё и с моей женой. Сера качнул головой, ухмыльнувшись, но в голосе не было ни капли издёвки, только тот самый юмор, которым он всегда прикрывал серьёзные вещи. — Я бы и без всяких вирусных вспышек, Санчо Панса, сразу душить принялся. Леон выдохнул носом так, что получился не смех, не злость, что-то между. В груди, среди вязкого жара, вдруг шевельнулась крохотная искра облегчения: этот человек всё ещё был тем самым Луисом Сера, который мог разрядить даже самую чёрную ситуацию одной фразой. Луис тем временем снова затянулся сигаретой, выпустил дым в сторону моря и добавил уже тише, с какой-то усталой теплотой: — Так что не парься. Ты не первый, кто срывается на чертовом острове. И не последний. Он бросил короткий взгляд, не насмешливый, а почти по-братски серьёзный, и вдруг добавил: — Главное, что ты всё ещё умеешь останавливаться и признавать ошибки. Леон молча кивнул. Слова в горле застряли, но кивок вышел почти благодарным. Луис стряхнул пепел, выпрямился и развёл руками, будто закрывал невидимую сцену: — Ладно, пойду. Дни обещают быть интересными, так что я свяжусь с вами, — сказал он с той же фирменной лёгкостью. Луис сделал пару шагов по направлению к тропинке, потом вернулся, хлопнул Леона по плечу. Хлопок вышел крепким. — Слушай, — добавил он чуть мягче, чем обычно. — Я бы на твоём месте извинился перед Хоуп. Она у тебя чудесная. И явно не заслужила оправдываться из-за меня. Слова зашли в Леона, как игла. Внутри неприятно кольнула не просто вина, а странный горький стыд. Он чувствовал, что под действием вируса уже сорвался на ней, на Луисе, и это ощущение, что он оказался именно тем, кем никогда не хотел быть, давило сильнее всего. Луис, будто прочитав его молчание, отступил на шаг, зажал сигарету в зубах, снова щёлкнув зажигалкой. Новый огонёк выхватил его ухмылку. — И помни, Леон, — сказал он уже уходя, через плечо. — Секс! Он помогает задержать распространение вируса. Только не замучай свою сеньориту, а то умрешь, пусть даже и со стояком, но всё же! Леон хмыкнул, глядя ему вслед. Шум моря, скрип песка, запах табака — всё смешалось в один странно тёплый клубок. — Всё такой же идиот, — пробормотал он себе под нос, разворачиваясь к бунгало. В темноте, на фоне морского шума, его голос прозвучал почти как признание: и раздражение, и облегчение, и что-то похожее на простую теплую благодарность за его появление.

***

Дверь бунгало тихо скрипнула, когда Леон толкнул её плечом. Внутри пахло шампунем, влажными полотенцами и вином, которое ещё не успело выветриться. Царил полумрак, и только из спальни лился мягкий жёлтый свет. Дверь в спальню была приоткрыта, и оттуда доносился тихий, едва слышный шорох, и он, толкнув дверь, чуть замер. Хоуп сидела на краю кровати спиной к нему, в одной из своих пижам, волосы влажные, спутанные, тянулись светлыми прядями. Она проводила расчёску медленно, механически, будто это движение помогало ей отвлечься и не думать. Леон встал у двери и вдруг почувствовал, как сжимается что-то внутри. Стыд подкатил, тот редкий, обжигающий, который не отпускает, пока не признаешься хотя бы себе, каким мудаком был. Он видел, как она сжимала губы, когда оправдывалась перед ним. А он? Он едва не сорвался на неё, как на подозреваемую. Какого чёрта он вообще думал? Ещё бы устроил ей допрос за то, что Ник когда-то обратил на неё внимание, что десяток других мужчин пытались ухлестнуть за ней — как будто это преступление. Как будто он имеет право заставлять её оправдываться за каждый взгляд, за чёртово «спасибо» от почтальона или за чаевые доставщику пиццы. Идиот. Вот он — агент, профессионал, человек, привыкший держать контроль, всё планировать, видеть угрозы до того, как они проявятся. И всё же действующий, как чёртов идиот, одержимый собственным страхом. Страхом, что она уйдёт. Страхом, что оставит его. Совершенно неважно как: будет ли это смерть или просто решение уйти, закрыть дверь и не вернуться к нему больше никогда. Кеннеди этот страх чувствовал как ржавый нож под кожей. Вот только ирония была в том, что не вирус его разрушал — а он этим страхом сам. И вот она сидела там, всего в двух метрах от него, с влажными волосами, с усталым взглядом, и ничего не просила. Ни объяснений. Ни извинений. И это было хуже всего. И вдруг Хоуп подняла взгляд, заметила его в дверях, и на секунду в её глазах он увидел растерянность. Потом заметил лёгкое движение плеч, будто она собиралась что-то сказать, но передумала. Молчание между ними было почти ощутимым. Он вдруг понял, насколько она устала. Не физически. Глубже. Под глазами лёгкие тени, губы стали бледнее. Да, вирус, возможно, не действовал так, как в нём, но кто сказал, что ей было легче? Он видел тот же страх, ту же растерянность — только она не позволяла им управлять. А Кеннеди вместо того, чтобы стать поддержкой и опорой, только делал больнее. Леон захотел что-то сказать, извиниться, но язык будто не слушался. Все слова казались неуместными рядом с этой тишиной. Он стоял, чувствуя, как стыд оседает где-то под рёбрами камнем. Хоуп отложила расчёску на прикроватную тумбочку, тихо, будто боялась, что даже этот звук окажется слишком громким, что сейчас Леон нахмурится, разозлится на какую-нибудь мелочь. Чуть дрожащие пальцы на миг задержались на ручке, словно она собиралась сказать нечто важное и подбирала слова. А затем Хоуп медленно повернулась к супругу. Свет лампы падал на её лицо мягко, выхватывая серебристые блики в мокрых волосах и усталость в глазах, которую она не пыталась скрыть. — Мне жаль, — сказала она тихо, и её голос был едва слышен, отчего только сильнее бил по нервам. — Мне жаль, что я заставила тебя нервничать… насчёт Луиса. У Леона внутри что-то хрустнуло, будто ломалось. Он не сразу понял, что именно, просто в груди стало тесно, дышать тяжело. Она извиняется? После всего? Он заставил оправдываться перед собой, почти обвинил, выставил неверной женой. А она… она сидит перед ним и мягко извиняется. К черту вирус. К черту всё. Его просто выворачивало изнутри. Он в одно мгновение подошёл ближе, осторожно сел напротив, будто боялся спугнуть этот хрупкий миг, и посмотрел в её серые глаза, где отражался чёртов шторм последних часов. Потом осторожно взял её руку. Пальцы жены были тёплыми, мягкими, но чуть напряжёнными. Агент тут же качнул головой и сдавленно выдохнул, собираясь с словами. — Нет, — он сделал паузу, будто вырывая из себя следующее слово. — Это мне нужно извиниться — снова повёл себя как идиот. Сказав это, агент провел большим пальцем по её руке и качнул головой совершенно растерянно. — По идее, сейчас должен был бы сказать что-то более убедительное, — Леон тут же поднял взгляд, и на губах появилась слабая, уставшая улыбка, — но, честно? Я даже не знаю, как загладить то, что я устроил. Пальцы сжались чуть крепче, кожа к коже, и Леон поднял взгляд, проверяя, услышала ли она его. Извинение, которое, как обычно, застряло где-то между «прости» и «я идиот». Хоуп встретила его взгляд. Несколько секунд просто молчала, потом едва заметно качнула головой. Без упрёка, без злости, почти устало, как женщина, которой не нужны объяснения и оправдания. А ведь могла бы. Господи, как могла бы она сейчас сорваться на него, высказать давно сидевшее в душе. Закатить сцену века. Бросить что-нибудь меткое вроде «Ты вообще нормальный?» или хотя бы швырнуть в него расчёску по всем канонам драмы, так сказать. Могла бы, как однажды, опрокинуть стол, чтобы на миг удивить, сбить с толку. Могла бы вспыхнуть, сказать, что не заслужила даже мысли о подозрении, что не обязана объясняться за каждого испанца, который принес бутылку вина. Могла бы оттолкнуть, заставить оправдываться, как в дешёвой мелодраме, где герой клянётся, что «всё не так, как ты подумала». Но вместо этого была просто тишина. И в этой тишине всё наконец встало на свои места. Её муж был заражён. Её единственный, упрямый, дорогой до боли Леон снова оказался в эпицентре нового чёртового кошмара. И теперь то, что он вдруг вспылил, наговорил глупостей, казалось побочной и совершенно неважной мелочью. Ей стало по-настоящему за него страшно. Она выдохнула и заставила себя не поддаться этому ощущению. Никаких слёз. Если уж судьба снова решила над ними поиздеваться, пусть. Но она, чёрт возьми, не будет превращаться в рыдающую жену героя из новостных сводок. Она поклялась себе: простит ему любую выходку, любой взгляд, любую идиотскую вспышку ревности, если только это поможет ему не сломаться. Пусть хоть всю мебель изрешетит, лишь бы остался жив. Кеннеди чуть сжала его пальцы в ответ, почти незаметно, но достаточно, чтобы он понял: она рядом. И скандалов, по крайней мере сегодня, от неё уж точно не будет. Леон на секунду задержал взгляд на их руках и поднял глаза на Хоуп. Свет от лампы ложился на её лицо мягко, выхватывая в серых глазах отражение усталости и того тепла, которое он так отчаянно боялся потерять. Ладонь скользнула по её щеке: движение осторожное, почти робкое, будто впервые, но на самом деле в это касание он вкладывал всё — и извинение, и вину, и любовь, которую никогда не умел выражать словами. Он мягко поцеловал жену, успокаивая. — Спасибо… — сказал он почти неслышно. Хоуп не отстранилась. Улыбнулась в полсилы, так, будто это стоило ей усилий не меньше, чем остановить тот чёртов вечерний ураган: — За что? Леон чуть качнул головой, глядя ей в глаза: — За то, что ты со мной… Она приподняла подбородок, упрямо, как всегда, и её пальцы скользнули к его шее, теперь уже отчетливо чувствуя изменения. Леон, конечно, попытался сделать вид, что спокоен, но у спокойных людей пульс под пальцами не скачет, как испуганный заяц. Хоуп видела, как он дышит неровно. Она подняла глаза и наткнулась на его голубые глаза, извиняющиеся, как будто в них спрятали войну, которую он вел с самим собой. Леон медленно притянул её к себе осторожно, одной рукой, и не заметил, как вторая ладонь привычно легла ей на талию. Его взгляд тут же скользнул вниз к её губам, к щекам, на которых проступил лёгкий румянец. Она смотрела снизу вверх и, честно говоря, она была прекрасна. Если бы кто-то в этот момент заглянул со стороны, то подумал бы, что они оба сошли с ума: два человека на грани катастрофы, влюблённые, заражённые, упрямые, всё ещё умудряются держать друг друга как спасательный круг. И, может, так оно и было. Мир катился к чёрту, но сейчас всё было просто: она, он и короткий миг, где можно побыть снова вдвоем. А там хоть вирус, хоть долбанный апокалипсис сразу. — Кеннеди, — прошептала вдруг Хоуп, — ты же сам сказал — пятьдесят лет без развода, а я не хочу платить бешеные деньги нашему адвокату… На этот комментарий агент не выдержал — улыбка прорвалась сквозь всю усталость, смех сорвался тихо, прямо у её губ. Тот, за который она его любила не меньше, чем за остальное. Он обнял её, прижал к себе. Пальцы прошлись по её талии, ощущая тепло кожи через тонкую ткань пижамы. Хоуп ответила поглаживаниями по шее и затылку, и всё остальное исчезло. Мир за окном мог рушиться, море могло унести весь остров к чёрту, но в этот миг было только это: дыхание, близость, и жена рядом с Леоном. Кеннеди чувствовал, как внутри всё кипит, будто вот-вот сорвётся с тормозов, как было уже до этого, но он держался. Не потому что не хотел её, чёрт возьми, слишком хотел. Так сильно, что от одного её дыхания у висков стучало, а пальцы сами вцепились в простыню, чтобы не сорваться и не схватить её крепче. Вместо этого агент осторожно уложил жену на кровать, словно боялся, что стоит сильнее её обнять и прижать, и она сломается под руками. Губы касались лица, линии подбородка, дальше шеи, где под кожей бился пульс. Он чувствовал, как этот пульс поддразнивает, и от этого агенту становилось труднее держать себя в руках. Он поцеловал родинку у основания шеи слишком нежно, извиняясь за каждый грубый момент до этого. Её дыхание сбилось, и этот короткий, томный выдох будто сжёг его изнутри. Он поднял голову и посмотрел глаза в глаза. Хоуп лежала под ним, растрёпанная, красивая до безумия, с покрасневшими щеками и чуть дрожащими губами. Чёртово искушение в прекрасном обличье, и при этом его дом. Леон осторожно провёл ладонью по её щеке, Хоуп чуть улыбнулась, и в этот миг он понял, что если с ней что-то случится, он не переживёт. Не захочет даже побороться на этом острове, если её вдруг просто не станет. Чтобы хоть как-то заглушить все эти ощущения, он наклонился, чувствуя, как собственное дыхание смешивается с её, и тихо выдохнул ей на губы: — Я безумно люблю тебя, Хоуп Кеннеди. Сейчас он не думал о вирусе, не думал о Луисе, не думал ни о чём, кроме того, чтобы подарить ей нежность, не разрушить, не сжечь, не перепутать страсть с яростью. Просто быть. Просто любить. Хотя бы эту ночь без оглядки на то, сколько у него ещё осталось времени из-за случившегося. Хоуп подняла руку, кончиками пальцев коснулась его щеки медленно, как будто запоминала, чтобы… помнить всё на ощупь, если что-то пойдет не по плану. Кожа под её пальцами была горячая, щетина колола, пульс у него бешеный, будто внутри идёт бой, и она единственная, кто может его остановить. — И я тебя, Леон Скотт Кеннеди, — сказала она в ответ. Глаза её блестели, и если бы кто-то спросил Леона, что значит «настоящая любовь», он бы показал на этот взгляд. Он хотел ответить, но не успел, потому что Хоуп сама потянулась к нему, поцеловала. Сначала осторожно, потом чуть настойчивее. Пальцы её тут же скользнули по его груди, цепляясь за ткань его футболки, и уверенным движением потянули вверх. Ткань натянулась, и он коротко хмыкнул в её губы и оторвался лишь на секунду, чтобы скинуть с себя одежду. Следом его губы снова нашли её. Хоуп тихо ахнула, губы скользнули к его щеке, к уху, и уже через секунду он почувствовал, как её пальцы скользят к своей пижаме. Кофта едва слышно зашуршала, когда Хоуп начала возиться с пуговицами слишком быстро, с упрямством, будто те специально решили действовать ей наперекор, не давая скорее оголиться. Одна из них упрямо не поддалась, пальцы соскользнули, и она тихо выдала что-то вроде отборного ругательства, но скорее от нетерпения, чем всерьёз. Леон не выдержал, рассмеялся ей в губы. Хоуп тут же подняла на него взгляд, демонстративно нахмурившись и медленно заливаясь румянцем. — Ничего смешного, — пробормотала она, хотя и сама не сдержала стеснительной улыбки. Леон отстранился на полсекунды, глядя на неё снизу вверх, с игривым прищуром. — Куда-то опаздываешь? Хоуп фыркнула, не прекращая движения, хотя и почувствовала смущение. С раздражённым вздохом она всё же справилась, и ткань мягко зашелестела, когда она скинула её в сторону. Жест получился почти демонстративный. — Пока ты снова не скатился в чувство вины, лучше поторопиться, — ответила она, и Кеннеди снова издал хриплый смешок. Леон довольно улыбнулся, не скрывая восхищения, и его взгляд скользнул по её обнаженной груди. Он не стал тратить время на поцелуй. Вместо этого он прильнул прямо к соску, жадно, но с нежностью втягивая его в рот, от чего Хоуп резко выгнулась назад, подавив стон от ощущений. Немедленно схватила его обеими руками за затылок, впилась пальцами в густые волосы, чтобы удержать это ошеломительное удовольствие, ощущая, как Кеннеди всё ещё посасывал сосок, играясь языком, посылая волны электричества прямо в её живот. Вторая его рука нырнула под пояс её пижамных штанов, и мужчина потянул их вниз, мимо бёдер, с медлительностью. Штаны упали к её лодыжкам, оставляя кожу полностью открытой для его следующего шага. Хоуп не собиралась уступать ему инициативу. Её руки, отпустив его волосы, тут же скользнули по сильной напряжённой спине и спустились прямо к джинсам. Кеннеди нырнула под пояс, чтобы нащупать и резко растянуть ширинку. Замок с визгом поехал вниз, и её прохладные пальцы скользнули в бельё, нежно обхватывая член, который начал набухать под лаской. Леон издал тихий стон, который заглушил его рот, всё ещё занятый её соском. Его тело мгновенно напряглось, как натянутая тетива. Он ощутил резкий, обжигающий прилив крови, который ударил ему прямо в голову, смешивая остатки разума с желанием. Все его мысли, все расчёты агента Кеннеди на секунду превратились в чистый, пульсирующий инстинкт. Ответная реакция Леона была немедленной. Он отстранился от одного соска, чтобы тут же перейти ко второму, играясь языком уже более требовательно. Его свободная рука легла на её вторую грудь, нежно сминая податливую плоть, но в каждом движении чувствовалась то, как он сдерживает это чертово желание, которое казалось стократно усилилось с момента заражения. Он старался быть нежным, но её рука на его члене подливала масла в огонь его терпения. Каждый мягкий, поглаживающий жест её пальцев по всему основанию был для него сладкой мучительной пыткой. Он резко подался вперёд, прижимая её к постели, его дыхание стало рваным: — Ты… Ты слишком… Хоуп, не прекращая ласк, подняла на него глаза, полные вызова, и улыбнулась. — Слишком что? — уточнила она, а ее пальцы сжали его чуть сильнее, намеренно утрируя свое невинное любопытство. — Слишком тороплюсь? Леон скрипнул зубами. Он тут же прикрыл глаза, запрокинув голову назад, пытаясь хоть как-то вернуть остатки самообладание. — Ещё как, — выдохнул он. Хоуп усмехнулась самодовольной усмешкой. — Кого-то это не смущало совершенно недавно, — прошептала она, намекая на недавний грубый секс в ванной, когда Леон не особо хотел тянуть с ласками и не был так нежен к ней в моменте. Леон нахмурился, осознав, что попал в собственную ловушку. Он резко, но мягко приподнялся на руках, отстраняясь от жены. — Сейчас я хочу насладиться тобой… — О, как наши желания совпали, дорогой, — почти что промурлыкала Хоуп. Кеннеди медленно убрала руку с его набухающего члена, лишая его столь приятной ласки, и положила ладони ему на грудь, тут же заставив супруга отстраниться, и перебросила одну ногу через его бедро. В следующий миг Хоуп оказалась сверху, нависая над ним и торжествующе глядя в его расширившиеся зрачки. Не давая ему опомниться, она схватила джинсы и его бельё, стягивая ткань с такой решимостью, что у Леона не осталось шанса сопротивляться. Он инстинктивно приподнял бёдра, помогая ей избавиться от одежды. Теперь, оставшись сама лишь в кружевных трусиках, Хоуп наклонилась к нему. Леон, прислонившись спиной к простыне, с напряжённым удовольствием наблюдал, мягкая волна волос пощекотала его лобок, заставив его дёрнуться от острого предвкушения. Леон ухмыльнулся, довольный и побеждённый. Закрыв глаза агент откинул голову, больше не пытаясь играть в нежность. Он прекрасно знал, что его ждёт, и это было самым желанным. Мужчина ощутил, как Хоуп обхватила член ртом сразу глубоко, до самого основания, вызывая до дрожи приятное ощущение, которое заставило Леона резко втянуть воздух. Это было ошеломляющее. Его тело напряглось, как перед прыжком, но он был обездвижен, прикован к постели наслаждением. Его слух фокусировался только на влажных звуках её рта, на том, как она со стоном причмокивает, а по телу прокатилась волна жара, идущая от бедер прямо к голове. — Чёрт… Хоуп, — прохрипел он, слово вырвалось не как просьба, а как попытка зацепиться за остатки реальности. Лаская ртом его член, Хоуп свободной рукой нежно гладила его яички, бока, живот, будто пытаясь успокоить зверя, которого сама же пробудила. Вторая её рука поднялась, собирая её волосы в импровизированный, небрежный хвост, чтобы они не мешали. Этот маленький, практичный жест, совершенный посреди такого бесстыдного действия, только усилил его возбуждение. В какой-то момент Хоуп подняла на него глаза. Когда их взгляды встретились, Леон прекратил пытаться бороться со своими ощущениями. Его рука, до этого напряженно лежавшая на постели, тут же поднялась и легла на голову Хоуп. Запустив пальцы в её светлые, мягкие волосы, он, слегка двинув бедрами, сделал толчок. — Вот так… — прохрипел он, и слова вырвались не как одобрение, а как стон. Девушка положила свободную руку ему на бедро, её пальцы сжали кожу. Леон, используя всю власть, которую добровольно ей отдал, сжал её волосы крепче, задавая ритм её рту. — Умница, чёрт возьми, — прорычал он, уже не заботясь о том, чтобы «растянуть» вообще хоть какое-то удовольствие. К чёрту. Он видел, как Хоуп, наслаждаясь его внезапно сорванным контролем, с удовольствием посасывала его член. Второй рукой она отодвинула свои кружевные трусики в сторону. Её пальцы тут же прильнули к себе самой. Леон от этого вида простонал. Этот вид, где она была полностью занята им, её собственная рука, ласкающая себя там, где он хотел быть, буквально сводил его с ума. Агент ощущал подступающий, нестерпимый жгучий, неуправляемый комок, который он не мог остановить. Его голова закружилась. — Милая, тш-ш-ш… — выдохнул он, попытавшись отстранить её голову, но его рука лишь сильнее вцепилась в её волосы, противореча самому себе. Слова Леона запоздали на долю секунды. Он почувствовал, как его тело дёргается, а оргазм взрывается в мощных спазмах с пульсирующим облегчением, которое заставило его задрожать всем телом. Хоуп не отстранилась. И лишь когда тело Леона перестало подрагивать, она подняла на него глаза. То, что его женушка сделала, было охеренно настолько, что он едва мог хоть что-то сказать. Вместо этого он откинул голову, тяжело дыша с абсолютным чувством блаженства. Хоуп, в последний раз облизнув его головку, медленно отстранилась. Её губы были влажными, а в мокрых глазах была дразнящая искра. Она тут же поправила волосы, позволяя им упасть на плечи, и удовлетворенно улыбнулась. Леон резко схватил её за талию, его пальцы впились в нежную кожу. Он притянул её к себе так, что их тела соприкоснулись, и его член, несмотря на недавний оргазм, слегка напрягся. Притянув её лицо к своему, Кеннеди прохрипел ей прямо во влажные губы голосом, полным восхищения: — Ты… сумасшедшая, Хоуп… Он впился в неё поцелуем и уложил её на постель, нависая сверху, и его глаза, некогда уставшие, теперь сияли неразбавленной горячей страстью. — Чёрт возьми, ты… абсолютно сумасшедшая… — сказал он, снова целуя её, стараясь собраться с мыслями и ощутить прилив сил, но взгляд на обнаженную жену заставлял его забыть обо всём. Он оторвался от её губ, только чтобы спуститься поцелуями, очерчивая линию челюсти, шею и ключиц. Его правая рука скользнула вниз, между её бёдер. Хоуп была невероятно мокрая, и он даже не успел по-настоящему прикоснуться, как его пальцы утонули в её влажном жаре. Сначала он играл с её клитором, нежно поглаживая его. Хоуп мгновенно застонала, разводя шире ноги и приглашая к большему. — Боже, пожалуйста… — Ш-ш-ш… не торопись, — прошептал он, но сам был далёк от медлительности. Он ввёл два пальца внутрь, ощутив, что Хоуп была настолько возбуждена, что внутри он скользил в ней с хлюпающим звуком. От его действий девушка захныкала и хмыкнула, а её тело непроизвольно дёрнулось. В какой-то момент она сама начала насаживаться на его пальцы, двигая бедрами. Леон ошеломленно посмотрел на жену. Он не мог не улыбнуться, глядя, как его обычно скромная миссис Кеннеди полностью отдалась моменту. — Куда делась природная скромность, миссис? — поддразнил он, его голос был низким и хриплым от вновь накатившего возбуждения. Хоуп хмыкнула в ответ, игнорируя его слова и лишь дёргаясь бёдрами сильнее, чтобы пальцы вошли поглубже, пытаясь поймать ощущения. Агент рассмеялся абсолютно довольно. — Даже так… — прошептал он, понимая, что сегодня он может не переживать о том, что она не получит своё. Кеннеди ускорил ритм движения своих пальцев, чувствуя, как она приближается к разрядке, её молящее хныканье стало громче, прерывистым, а колени начали машинально сводиться вместе. Именно в этот момент, когда её стон вот-вот должен был сорваться в крик, Леон резко вынул мокрые пальцы, облизнув их с нескрываемым наслаждением. Окончательно стянув с неё и без того отодвинутые трусики и бросив их на пол, Леон устроился между её широко распахнутых ног. Свой набухший, пульсирующий член рукой он направил вниз, нежно надавив на влажные, набухшие губы. Хоуп глубоко вдохнула, когда его плоть начала растягивать её, заполняя пульсирующую пустоту. Сначала он двигался нарочно медленно, наслаждаясь ощущением её упругости и жара. Хоуп, не в силах сдержать нарастающее удовольствие, обхватила его ногами, сцепив лодыжки у него на пояснице, притягивая к себе ещё глубже. Леон положил одну руку под затылок, приподнимая её голову для поцелуя, а второй рукой сжал смятую подушку у её плеча, чтобы сразу не сорваться в бешеный ритм. Они слились в поцелуе, мокром, рваном, полном возбуждения. Хоуп мгновенно вцепилась ему ногтями в спину, оставляя горящие, царапающие следы в районе лопаток. Движения ускорились. Леон пробормотал что-то абсолютно невнятное, когда его бедра начали вбиваться в неё с силой. — Ох, твою мать, — неожиданно выругалась Хоуп, прикусив его губу до крови. Даже не обратив внимание на металлический привкус, но абсолютно точно уловив, как его женушка выругалась, Кеннеди начал двигаться быстро и глубже. По всей комнате слышались сочные шлепки их тел и влажные звуки. Темп стал невыносимым. Леон вбивал её в постель так, что кровать ходила ходуном, с каждым толчком скрипя и ударяясь о стену. В этот момент, когда Хоуп издала высокий, протяжный стон, Леон схватил её за бедро одной рукой, его пальцы впились в нежную кожу чуть выше колена, фиксируя её. Подняв голову, агент посмотрел на жену. Её лицо было потным и покрасневшим, тушь размазалась под глазами, волосы разметались по постели, а глаза были полузакрыты от блаженства и изнеможения. И вдруг она поймала его взгляд. — Леон… — выдохнула она на стоне и широко распахнула свои серые глаза. В этот же момент агент ощутил, как её мышцы сжались. Его бедра заработали в рваном ритме, а их глаза не отрывались друг от друга. — Смотри на меня… я хочу видеть твои глаза, слышишь меня? — прохрипел он, резко, грубо толкаясь в неё, ощущая, как его собственный оргазм был уже на подходе. Хоуп, тяжело дыша, кивнула и подчинилась, чувствуя, как ощущения достигают предела. Она отчаянно потянулась к его волосам, но Кеннеди перехватил её запястье в полёте, завёл её руку над головой, прижимая к простыне. Она тут же застонала, тело выгнулось дугой, заставляя почувствовать мужчину, как её мышцы сжимаются вокруг него. Это ощущение, вид её лица, искажённого блаженством, и стон стали тем последним толчком, который снес его остатки выдержки. Агент, издав глубокий, низкий рык, закатил глаза. Они оба замерли, тяжело дыша, мокрые и опустошённые, их тела дрожали от послевкусия оргазма. Леон рухнул на Хоуп всем весом, уткнувшись в мокрую шею жены, а его хватка на её запястье ослабла, превратившись в объятие. Приподняв голову и снова накрыв её губы поцелуем, Леон ощутил, как Хоуп ответила ему, скользнув пальцами к его затылку, массируя кожу головы через влажные от пота волосы. — Боже… мой… — прошептала она ему прямо в губы, её голос был невероятно довольным. Леон отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и кривая, измученная, но улыбка тронула губы. — Мило, женушка, — сказал он, а затем, нахмурившись с комичной серьёзностью, добавил: — Но предупреждаю: третий раз я не смогу. Как бы ты ни старалась. Миссис Кеннеди фыркнула на этот выпад, но в её глазах сияло лукавство. — Не зарекайся, Кеннеди, ночь впереди… — пробормотала она и хлопнула его по ягодице. Шлепок получился влажным и громким, и они рассмеялись коротким хриплым смехом, а затем снова поцеловались, измученные, но абсолютно счастливые хотя бы в этот момент.

***

Хоуп проснулась не сразу от глубокого сна, из которого не хотелось возвращаться. Сначала она перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку, но солнце уже пробилось сквозь щели жалюзи и полосой света ударило прямо в глаза. Она зажмурилась, простонав, и потянулась рукой к тумбочке, но нащупала только теплую простыню. Судя по тому, как жарило солнце, утро давно закончилось. Воздух в комнате был плотный, прогретый, с запахом соли и чего-то чуть сладкого — то ли её парфюма, то ли фруктов с террасы. Хоуп выдохнула, села, потёрла глаза. Она уже почти решила упасть обратно и проигнорировать всё, когда за дверью послышался тихий скрип колёсиков и приглушённый голос Леона. — … нет, сюда. Да, поставьте. Звук был до боли будничный, будто не вчера они обсуждали вирусы, выживание, а просто жили нормальной жизнью, где по утрам им приносят завтрак. Хоуп моргнула, чуть наклонила голову, прислушиваясь к голосу супруга. Хоуп вздохнула, откинула простыню и почти сразу вновь её натянула — инстинкт, чисто женский, словно кто-то мог подглядеть, хотя кроме стен тут никого не было. На спинке стула висела его рубашка. Она подхватила её и накинула на голое тело. Ткань сразу легла уютно, рукава длинные, почти до кончиков пальцев, и пахла она им. Хоуп застегнула верхнюю пуговицу, запоздало отметив, что вид, конечно, растрепанный, но сойдёт для «утра перед концом света», даже слишком прилично. Осторожно ступив босыми ногами на теплый пол, она открыла дверь. Из гостиной пахло кофе, чем-то вроде фруктов, и обжаренным хлебом. Солнечные блики резали глаза, и сквозь этот золотой свет она увидела Леона. Он стоял у двери, сосредоточенно закатывая тележку с завтраком, и всё же словно сбросил с плеч всё то, что давило вчера. Ни красных глаз, ни напряжения. Он выглядел… лучше. Свежее. Почти здоровым, если не знать, что в его крови всё ещё бродит чёртов вирус. — Доброе утро, полагаю? — сказала она, опираясь плечом о косяк, чуть щурясь от солнца. Леон поднял взгляд и застыл на мгновение. Хоуп была в его рубашке, едва застёгнутой, босая, с растрёпанными после сна светлыми локонами, которые спутались у висков и падали на плечи. Глаза чуть прищурены, губы припухли от сна и наверняка от их бурной ночи. И даже веснушки, до того почти не заметные, сейчас проступали ярче — солнце, кажется, взяло своё. Леон невольно усмехнулся. Под рубашкой, судя по силуэту, ровным счётом ничего, и мысль эта вспыхнула, как замыкание, мгновенно ударив куда-то под рёбра и ниже живота. Да, может, неприлично было бы смотреть так — если бы это была не Хоуп. Но она его жена. А значит, он имел полное моральное право любоваться и даже немного пялиться. В конце концов, столько кошмаров за плечами — пусть хоть один кадр в его жизни будет настолько приятным. — Утро? — повторил он на автомате и сам усмехнулся. — Хм… уже, скорее, обед. Он кивнул в сторону окна, где солнце жарило так, будто опоздавших оно решило испепелить. Хоуп сама себе не поверила. Проснуться в это время суток для неё было чем-то из разряда научной фантастики. Последний раз она так спала, кажется, ещё в университете после бессонной ночи перед экзаменом, когда Лиз силком уложила её в кровать и пригрозила отобрать кофе, если она снова попытается «перечитать всё». С тех пор — никогда. Её организм работал как по расписанию: встать ни свет ни заря, душ, кофе, никаких «ещё пять минут». Она, даже болея, не могла валяться, максимум позволяла роскошь лежать с ноутбуком и работать из постели. А сейчас солнце шпарит в окно, уже полдень, а она только открыла глаза. И не просто проспала, она вырубилась намертво, как будто организм решил взять реванш за все годы, когда она не давала ему ни шанса. Хоуп зевнула, потянулась и с тем же удивлением выдохнула: — Уже обед? Серьёзно? В голосе слышалось и изумление, и лёгкая растерянность, будто её поймали на чем-то неприличном, на чём-то, что для Хоуп Кеннеди считалось вопиющим нарушением внутреннего устава. И именно в этот момент Леон, стоящий у тележки с завтраком, бросил в её сторону ту самую свою полууголок-усмешку, которая всегда предвещала его ласку. Она приподняла брови, предчувствуя это заранее, и не ошиблась. Кеннеди сделал шаг, и расстояние между ними испарилось. От него пахло гелем для душа, чистой кожей и чем-то родным, тем самым запахом, который она узнала бы из тысячи. Ладонь Леона легла ей на талию, тёплая, уверенная, немного грубая. Пальцы чуть сдвинули ткань полы рубашки, движение получилось почти невинным, но у Хоуп всё равно в животе томно сжалось, едва его пальцы прошлись по её бедру. Она приоткрыла рот, и к щекам предательски прилила кровь. «Господи, ну чего краснеть, в самом деле?» — промелькнуло у неё в мыслях. Дурацкая, абсолютно предательская реакция, которой не место в теле взрослой женщины, пережившей черт знает что и пару катастроф впридачу. Они женаты уже два года, а вместе — и вовсе, казалось, были уже вечность. За это время между ними было всё и везде даже там, где, казалось, романтики быть не может в принципе: в квартире, кажется, на каждой чертовой поверхности, в машине, где запотевшие стёкла предательски выдали бы их любому случайному прохожему, в застрявшем лифте дома, который угрожающе дёргался между этажами, и даже однажды у стола в его кабинете. Тогда Кеннеди «расплачивался» за все отчёты, которые он неделями ей не сдавал и за которые ей прилетело в итоге от Симмонса. Она наклонилась возле стола, а Леон всё время твердил ей сквозь толчки и сдавленное дыхание: «Тише… пожалуйста, тише…» Но, боже, тише она быть не могла. В тот момент они оба едва не выдали себя всем, чем только можно. За стеной новенький агент читал сводку и время от времени задавая вопросы в рацию, и чудом не заметил, что эти двое нарушают все мыслимые протоколы. После того бездумного раза они заключили негласное, но священное соглашение: никакого секса в стенах D.S.O. Ни под предлогом «коррекции отчётности», ни под видом «проверки выносливости», ни в кабинете, ни в архиве, ни тем более в лифте. Оба прекрасно понимали: ещё один такой эпизод, и дело было бы не в выговоре и даже не в увольнении. Нет, их, конечно, бы не выгнали — слишком ценные кадры. Но вот о тайне их отношений можно было бы забыть. Так что, по крайней мере, официально, Кеннеди держались профессионально. А неофициально… ну, они просто старались не оставаться в офисе вдвоём после восьми. И всё же она краснела как идиотка, стоило ему вот так подойти, чуть ближе, чуть ниже опустить голос, задержать взгляд и всё. — Давно встал? — спросила Хоуп, стараясь, чтобы голос прозвучал обыденно, несмотря на то, что она уплыла мыслями куда-то не туда. — Давно встал кто? — лениво уточнил агент, даже не потрудившись сделать лицо серьёзным. — Я… или он? Он произнёс это с таким неприлично довольным тоном, будто реплику заранее отрепетировал перед зеркалом, и теперь наслаждался результатом, как артист реакцией зала. Никакой широкой улыбки, ни тени смущения — только лёгкий прищур, от которого у неё всегда было стойкое желание закатить глаза, фыркнуть и при этом куда-нибудь деться. Желательно под землю. Или хотя бы закутаться в простынь. Хоуп открыла рот, чтобы что-то ответить, хоть как-то сбить этот его наглый тон, но язык запутался где-то между «Не смешно» и «Тебя вообще кто за язык тянул?» Вместо слов вышло что-то вроде неловкого: — Имелось в виду… ты. О, и это была ошибка. Потому что он моментально подхватил, как кошка, играющая с пойманной мышью. — А-а… — протянул Леон, будто с нарочитым осознанием. — То есть всё-таки я. Ну, уже теплее… Хоуп чуть не застонала не от удовольствия, нет, а от чистого, концентрированного стыда. А вот Кеннеди явно получал удовольствие от каждого её слова, от того, как щёки предательски розовеют, от того, что она всё ещё, всё ещё смущается после всего, что они творили, хотя ей, по идее, давно стоило быть бронебойной к подобным шуточкам. Но нет, он знал, куда нажать, где поддеть, где тихо, с мнимой невинностью, добавить: — Просто уточняю детали, мэм. Не люблю работать без конкретики… И сказал это так невозмутимо, что ей захотелось либо ударить его подушкой, либо поцеловать, лишь бы он заткнулся. Но, судя по выражению его лица, Леон знал, что оба варианта ему подходят. В подтверждение он чуть сдвинулся ближе, прижался бедром, оставив между ними ровно столько пространства, чтобы стало очевидно, кого именно он имел в виду. Щёки Хоуп вспыхнули так, будто солнце ударило изнутри — жарко, стремительно и абсолютно не к месту. Боже, да сколько можно… Они ведь попробовали вместе столько, что рассказать было бы стыдно даже священнику. Дыхание коснулось её уха, и по её по позвоночнику пробежал ток. Чтобы хоть как-то сбить этот нелепый жар, положила ладони ему на грудь. Он опустил голову ближе, губы почти коснулись её шеи там, где тонкая кожа, где бился пульс. — Судя по искромётному чувству юмора — тебе явно стало лучше, — ответила Кеннеди, всё же выдавив из себя максимум самообладания. Кеннеди хмыкнул. Что ж… он действительно чувствовал себя лучше — настолько, что это казалось подозрительным. После ночи, больше похожей на затянувшийся марафон, устроенный двумя подростками, внезапно открывшими тайны анатомии и решившими наверстать всё — он вырубился мгновенно. Без кошмаров, без привычного ночного дёрганья, без ощущения, будто внутри клокочет что-то чужое. Проснулся поздно… Никакой боли в голове. Никакой тошноты, даже тошнотворного головокружения, с которым начиналось утро. Не тянуло к бутылке. Даже раздражения не было, не говоря уже о вспышках гнева, от которых ещё вчера хотелось разбить всё вокруг. Будто вирус испарился. Леон хмыкнул про себя. Что ж, выходит, Луис был прав, чёртов испанец. Народный метод сработал. Вот только ни слова не сказал, насколько его хватает… И не вернётся ли всё с двойной силой, как всегда бывает с любыми «временными чудесами». Он скользнул ладонью по талии Хоуп, наклонился ближе и коснулся губами её щеки. — Ага, — пробормотал он тихо, улыбаясь краем губ. — Даже чересчур. И, если быть честным, он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так хорошо. Хоуп, конечно, было радостно, но где-то под этим радостным слоем жило ощущение тревоги — тихое, вязкое, как липкий страх перед грозой. Слишком быстро. Слишком легко. Так не бывает. Она заставила себя улыбнуться, спрятала тревогу под привычной мягкостью и кивнула в сторону тележки, стоящей у двери, от которой шёл тёплый аромат завтрака. — Завтрак в постель? — спросила она, стараясь, чтобы голос прозвучал легко. Леон проследил за её взглядом, на секунду задержался, а потом лениво усмехнулся. — Лучше на террасе, — сказал он, приподнимая бровь. — В постели мы вряд ли дойдём даже до тостов. Хоуп сначала моргнула, потом, поняв, что он опять не может удержаться от двусмысленности, рассмеялась, качнув головой: — Пощади хотя бы до вечера, ладно? — сказала она, с легкой улыбкой. — Я себя чувствую, как после десяти тренировок подряд… Леон прищурился, уголки губ поползли вверх, и взгляд скользнул по ней с удовольствием, в котором слишком явно читалось: «Виноват, но не раскаиваюсь». — Странно… — протянул он лениво, почти задумчиво, глядя на неё так, будто прикидывал, повторить ли всё это прямо сейчас. — Я думал, это была только разминка… — Разминка? — Хоуп вскинула брови, изобразив возмущение, хотя щёки мгновенно вспыхнули, выдавая всё остальное. — Кеннеди, ты вообще слышишь, что говоришь? Он, конечно, слышал. И прекрасно помнил каждую секунду «разминки», которая закончилась, когда рассвет уже выливался в окно бледным светом, а они оба охрипли от собственных стонов. Если уж быть честным у него самого тело отзывалось усталостью. Такой, что чувствуется в каждой мышце, будто после тренировки, только приятной. Кеннеди провёл рукой по затылку, хмыкнул, с улыбкой: — Да, — сказал он, чуть прищурившись. — Определённо разминка. Я после неё неделю не забуду, где у меня какие мышцы. — Отлично, — Хоуп фыркнула, повернувшись к нему боком, и, чтобы скрыть улыбку, сделала шаг к тележке. — Тогда сегодня…. — Восстанавливаем выносливость, — отозвался Леон мгновенно, последовав за ней.

***

Они сидели на террасе, где солнце уже успело нагреться до той степени, что дышать стало от духоты труднее. Хоуп устроилась по-домашнему, с ногами, поджатыми под себя, в его рубашке, с чашкой кофе, которую держала двумя руками, как нечто особенно ценное сейчас. Ветер играл в её волосах, а лучи солнца скользили по коже. Леон же сидел напротив, чуть откинувшись в кресле, с бумагой от Луиса в руках, той самой, где был список ингредиентов для антивируса. Листок уже изрядно помялся в его пальцах; он перечитывал снова и снова, будто надеялся, что от этого хоть что-то станет понятнее. Стоило только взглянуть на листок, начинали крутиться сами собой, будто кто-то невидимый завёл в ней механизм. Он даже не понял, когда именно это началось: вроде бы чувствовал себя нормально, тело слушалось, вены не жгло, но сейчас внутри всё зашумело, как под напряжением. Мысли текли беспорядочно, но с одной навязчивой осью — вирус. Не то чтобы он сдался — всё-таки заражается не первый раз. После Испании, когда паразит жил у него под кожей, он знал, что организм у него как танк: выдержит, переборет, упадет и снова поднимется. Не это беспокоило. Хоуп. Вот что не давало покоя. Он не мог смириться с мыслью, что она якобы не подхватила вирус. И не то чтобы он был не рад, напротив, если бы мог, благодарил бы небеса, чёрта с дьяволом и кого угодно, лишь бы она оставалась здоровой. Но слишком уж он привык, что чудес не бывает. И это спокойствие Хоуп, отсутствие симптомов пугали не меньше, чем если бы она лежала перед ним с лихорадкой и галлюцинациями. Леон провёл рукой по лицу, сжал переносицу, чувствуя, как под черепом гул становится плотнее. Как будто в голове кто-то шептал: что-то не сходится… что-то не так… — И всё же спасибо, дорогой, — вдруг произнесла Хоуп, не отрывая взгляда от линии горизонта. Он не сразу услышал. Вернее услышал, но не понял, к чему это. Слова долетели до него, как будто сквозь воду: «Спасибо… Дорогой…» Кеннеди моргнул, вынырнул из собственных мыслей, посмотрел на неё поверх бумаги. — М-м-м? — переспросил, чуть нахмурившись. И пока она не ответила, мозг успел, как водится, выдать десяток версий. Может, за завтрак? Хотя, строго говоря, завтрак он не готовил — тележка с едой приехала сама. За её любимые блюда? Так рыбы как раз не было. За то, что он весь завтрак просидел молча, как после неудачного совещания? Вряд ли. «Может, за ночь?» — мелькнула мысль, и Леон скривил край губ. Хотя… если уж благодарить, то, честно говоря, ему следовало бы. Он чуть приподнял бровь, лениво покачивая листком в пальцах, и сказал уже тоном между шуткой и любопытством: — Я, конечно, не против благодарностей, но мне бы для статистики — за что именно? Хоуп перевела взгляд от линии моря на него, чуть задумчиво. Плечи её едва дрогнули, будто она собиралась сказать что-то несерьёзное, но всё же произнесла мягко, без улыбки: — За то, что мы здесь. Леон моргнул, поднимая на неё взгляд поверх листка. Вот этого он точно не ожидал. Секунда, и на языке уже вертелось что-то вроде: «Ты с ума сошла?» или «Тебя солнце напекло?» — потому что, ну, спасибо за что? За карантинный остров, за вирус, за то, что все снова идёт к чёрту? Но он не успел. — Знаю, — перебила она, чуть склонив голову, и солнечный луч скользнул по её волосам, делая их почти золотыми. — Ты думаешь, что мне солнце напекло…? — Кеннеди говорила тихо, почти лениво, глядя куда-то в сторону, на ослепительно-синюю воду. — Но посмотри вокруг, Леон. Здесь ведь… по-настоящему красиво. Чудесно даже. Природа не виновата в том, что творится. Её голос стал чуть тише. Она повернулась к нему, и на её губах мелькнула тень улыбки. — Мы вместе. Пусть не всегда гладко, не идеально, но… хорошо ведь. Не так ли? Леон сначала даже не понял, шутит она или говорит всерьёз. Её слова прозвучали так спокойно, так по-женски примиряюще, что в первый момент ему показалось, что она просто пытается его успокоить. Или, хуже, издевается. «За то, что мы здесь», — звучало почти как насмешка над всем, что им пришлось пережить. Агент уже хотел что-то сказать, может, съязвить, может, просто оборвать тему, но посмотрел на неё. Серые глаза, чуть прищуренные от солнца, глядели на него с тем выражением, от которого, как ни старайся, не отмахнёшься. Не было там ни утешения, ни сожаления. Только упрямая уверенность в том, что, несмотря на всё дерьмо вокруг, у них ещё есть хоть что-то настоящее. Леон выдохнул, отвёл взгляд на море. Волны катились одна за другой, лениво, будто никуда не спешили. Песок сиял под солнцем, ветер тянул откуда-то с берега запах соли и правда красиво. Почти чертовски красиво. Он хмыкнул, качнул головой и сказал: — Однако… в следующий отпуск на озеро Вашингтон. Хоуп приподняла бровь и глаза её чуть оживились, словно кто-то незаметно подкинул туда солнечный отблеск. — На озеро? — переспросила она, и в голосе прозвучало что-то почти детское и беззаботное, как будто на секунду всё вокруг перестало быть кошмаром с вирусами и чертовым островом. Леон поймал этот взгляд и внезапно понял, что идея, сказанная в шутку, ему понравилась куда больше, чем стоило бы. — Ага, — сказал он, чуть тише, чем обычно. — Будем ловить рыбу и не двигаться с места. Ни вирусов, ни приключений. Только я, ты и удочка. Кеннеди сказал это с привычной суховатой усмешкой, но в словах прозвучало нечто, чего в них давно не было — спокойствие. Почти мечта. И вдруг поймал себя на том, что ему нравится картинка, нарисовавшаяся в голове: они вдвоём где-то за городом, лес, домик у воды, никакого сигнала связи, а если, например, Ханниган вдруг решит позвонить с заданием, то он скажет, что телефон утонул где-то в середине озера. А если уж совсем достанут, то пусть попробуют дозвониться до Бенфорда лично. Пусть. Он в этот момент будет чистить рыбу. Или спать. Или, что ещё лучше, слушать, как Хоуп, закутавшись в одеяло, жалуется, что «на улице чертовски холодно», и прижимается в постели к нему. Хоуп, заметив, как его взгляд чуть потеплел, тоже улыбнулась легко, с тем выражением, от которого у Леона всегда появлялось странное ощущение: будто всё, что они пережили, можно отпустить хотя бы на день. И он подумал, что да — озеро, грёбаная удочка, и пусть мир подождёт. Хоуп и сама на секунду прикрыла глаза, будто и правда представила это: утро, озеро, кофе из термоса, рыба, которая, разумеется, не клюёт только у него, и Кеннеди, сидящий в клетчатой рубашке, что пахнет потом, лесом и дымом. — Мне нравится, — сказала она, открыв глаза. — Озеро, рыбалка, звучит романтично. Агент хмыкнул, но не стал ничего говорить — просто наблюдал, как уголки её губ дрогнули, и понял, что сейчас что-то последует. — Но, — сказала она тем самым тоном, от которого у него начинало дергаться веко, — было бы здорово пригласить с нами кого-нибудь. Леон моргнул, насторожился. В голове мгновенно мелькнула пара безобидных вариантов: ну, допустим, Ребекку. Или, на худой конец, Криса: тот обожал рыбалку, сидел бы на пирсе с пивом и травил бы байки. Но вот что прозвучало дальше он не ожидал вообще. Хоуп чуть наклонила голову, прищурилась, задумчиво постучала пальцем по кружке, будто пробуя слова на вкус. — Ну… например, Луиса. Леон в этот момент едва не поперхнулся воздухом. — Кого?! — переспросил он, и звук вышел такой, будто ему в кофе подсыпали стекло. Он посмотрел на неё, не моргая, в голове молниеносно прокрутив список «адекватных людей, которых можно позвать на рыбалку». И Луиса Сера там не было. Ни под каким, сука, углом. Мозг пытался выдать логическую ошибку: не Криса, который обожает червей и удочки? Не Ребекку, которая не раздражает своими шутками? Не свою подружку-болтушку Лиз? Нет. Испанского Казанову. По спине пробежала лёгкая дрожь смесь недоумения, ревности и чистого охренения. Картина в голове сложилась сама собой: Луис, в рубашке с закатанными рукавами, стоит у воды, закуривает сигарету и льёт в уши Хоуп: «Mi amor, как же тебе идёт этот обтягивающий свитер». Леону даже стало жарко. Не от солнца. От мысли, что этот сценарий вообще существует где-то в возможных реальностях. — Хоуп, — протянул он медленно, каждое слово будто через зубы, — ты серьёзно? Девушка невинно расправила плечи. — Ну, он ведь, кажется, европеец? Испанец, да? Я подумала… был ли он вообще когда-нибудь в Штатах? — Ему туда не надо, — буркнул Леон, нахмурившись почти мгновенно. — Пусть ловит рыбу где-нибудь у себя, на побережье Коста-дель-Сука. Хоуп едва не прыснула в кружку. О, прекрасно. Реакция пошла. Она поставила чашку на стол, склонила голову. — Судя по реакции, знакомы вы давно, да? — протянула она с невинной улыбкой, которую он знал уже слишком хорошо, чтобы купиться. Леон хмыкнул, глядя в сторону, будто рассматривал что-то за горизонтом. — Слишком, — коротко ответил он, и по тону было понятно: вопрос закрыт. Но если он думал, что этим всё закончится, значит, он всё ещё недооценивал собственную жену. — А мне показалось, вы ладите, — протянула она уже почти весело, — по крайней мере, вчера ты даже ушел его проводить, а не добить. — Мы ладим, — холодно сказал Леон. — Примерно так же, как кошка с пылесосом. Глаза Кеннеди прищурились, челюсть напряглась. Хоуп внутренне отметила: попала. Она вовсе не хотела нарваться. Господи, нет. Хоуп прекрасно видела, что он и так на пределе. После заражения и бессонных ночей. Но он ведь даже не сказал ей ничего про Луиса. Ни слова. И не потому, что забыл, а потому что, как всегда, решил, что «так будет лучше». Сколько их уже было, этих «лучше»? Этих людей, имён, событий, о которых она узнаёт потом, через третьих лиц? Так что да, теперь она говорила не ради того, чтобы подколоть, а ради принципа. Хоть что-то вытянуть из него реакцией, взглядом, фразой между строк. — Интересный тип, — не унималась она, глядя на него поверх чашки. — Образованный, вежливый, с чувством юмора… — Хоуп, — перебил Леон, не поднимая взгляда, но в голосе звенело предупреждение. Он не повысил тон, не сделал ни одного резкого движения просто произнёс её имя, и этого хватило, чтобы воздух между ними стал чуть плотнее. Хоуп молча моргнула, потом фыркнула и, решив не подливать масла в огонь, медленно повернулась обратно к морю. — Ну, а что? — проговорила она нарочито беззаботно. — Я просто сказала… Ответа не последовало. Только выдох тихий, раздражённо-сдержанный, тот, после которого обычно следовало: «Я не хочу об этом говорить». Хоуп поставила чашку на край стола и чуть прикусила губу, наблюдая, как на солнце дрожит линия горизонта. Всё. Приехали. Диалог исчерпан. Дальше можно только натолкнуться на стену, ту самую, непроницаемую, за которой Леон прятал всё, что не хотел обсуждать. Повисла пауза. Хоуп спокойно делала вид, что допивает кофе, а Леон… Леон чувствовал, как внутри у него медленно, но верно закипает. Снисходительный тон. Это даже не ревность — просто то, как она произнесла «Луис»… Агент представил, как этот, с сигаретой и вечной ухмылкой, наверняка уже успел очаровать её своими испанскими комплиментами. И, конечно, ни слова не сказал о том, кем он на самом деле был. Луис умел войти в доверие — блестяще, с шуткой, с «mi amor» на языке, и с полным, сука, отсутствием совести. И Хоуп, конечно, видит в нём просто «милого парня с акцентом». Вот это-то и выворачивало Леона сильнее, чем он хотел себе признаться. И Кеннеди не выдержал: — Сера, — произнёс он тихо и недовольно. — Как я понимаю, себя тебе он не представил? Хоуп закатила глаза, поймав знакомые нотки ревности, но даже открыть рот не успела, как агент подался вперёд, держа локоть на колене, впившись в неё взглядом голубых глаз. — Луис Сера Наварро, — сказал он, как мог — предельно спокойно, — биолог. Числился в исследовательском отделе «Амбреллы». Позже завербован в культ Los Iluminados по программе разработки биооружия на основе Плаги. Он не отводил взгляда, будто пробивал стену между ними словами. — Этот твой «обаятельный европеец» занимался не благотворительностью, не терапией, он создавал вирусы. Формулы, из которых потом рождались чудовища. И да, он «помогал», но ровно до тех пор, пока явно не учуял, что запахло жареным, ясно тебе? Он замолчал, перевёл дыхание, чувствуя, как злость постепенно уходит, растворяясь, но не полностью, оставляя после себя тяжёлую, вязкую пустоту, от которой хотелось просто выдохнуть и не думать. Но не выходило. После всего, что они тогда пережили: Испания, деревня, кровь, плаща, грязь, эти глаза, полные боли, которые угасали у него на руках, поверить, что Луис просто выжил, без объяснений, без единого слова, было… невозможно. Да, с тех пор прошло много лет. Да, они оба изменились, стали новыми версиями себя. Но одно оставалось прежним — Леон помнил тот последний вдох. Помнил, как сжал в его пальцах зажигалку, как будто это могло удержать жизнь. А потом — тишина. Никаких следов, никаких отчётов, никаких слухов. Только память и пустота. И теперь вот он. Живой, ухмыляющийся, с вином и своими загадками, будто смерть — это просто эпизод, который можно было вырезать из фильма. И что, теперь он должен обрадоваться? Поверить на слово, что тот «исправился» и теперь герой-спаситель, который создает тут антивирусы в курортных зонах? Хера с два. Леон мог многое: прощать, защищать, рисковать, но верить на слово он давно перестал. Пока Луис не докажет обратное, он для него всё тот же. И от этого чувства горького, жгучего, но знакомого до боли никуда не деться — Так что, — добавил Леон, — если он вдруг снова решит налить тебе вина и рассказать, какой он душка, просто помни, кто перед тобой. Хоуп посмотрела на него долго без попытки оправдать Луиса. Боже, ну кто она такая, чтобы судить? Она сама, если уж быть честной, поступала не лучше. Передавала вирус той, кого по всем уставам должна была сдать. Рисковала и собой, и другими, просто потому что верила, что это правильно. Да, по-своему. Но разве Луис не мог делать то же самое? Да и… Он ведь не выглядел злодеем. Не было в нём той холодной жестокости, что бывает у тех, кто утонул в тьме. Было что-то другое горечь, усталость, да, но не зло. И Леон, как бы он ни пытался скрыть, говорил о нём не с ненавистью. С обидой, да, но не с презрением. Хоуп чуть сузила глаза, глядя на него осторожно, как будто боялась задеть что-то невидимое, хрупкое — Судя по тому, как ты говоришь, — тихо произнесла она, — он ведь помог тебе тогда… спасти Эшли. Правда? Вопрос прозвучал мягко, почти шёпотом, но Леон всё равно напрягся. Она видела лёгкое движение челюсти, будто он сжал зубы, чтобы не ответить сразу. И в эту секунду Хоуп вдруг поняла — он до сих пор не простил Луиса. Не потому, что тот что-то сделал не так. А потому что умер и оставил его одного, когда рядом нужен был хоть кто-то живой. Хоуп встала медленно, без резких движений, словно боялась разжечь его злость, которая ещё витала в воздухе, но уже остывала, оставляя после себя усталое напряжение. Она подошла ближе и опустилась на колени перед ним. Леон, уткнувшийся взглядом в стол, вздрогнул, когда почувствовал её прикосновение. Её пальцы осторожно легли на его ладонь. Агент машинально перевёл взгляд вниз и чуть ли не цокнул языком от неловкости, от того, как странно это выглядело: она на досках, перед ним, смотрит снизу вверх, а он как идиот, не знает, что делать с собственными руками. — Хоуп… — пробормотал он хрипло, пытаясь отвернуться, чтобы как-то прекратить разговор. Но она не дала. — Леон, — позвала мягко. — Слушай, — начала она тихо, и на секунду ему показалось, что она подбирает слова так, будто имеет дело с миной, — я понимаю, как всё это выглядит… Агент уже хотел было перебить, но жена его, поняв это, тут же сжала его руку крепче, не давая этого сделать. — Но люди ведь могут меняться, — продолжила она. — Даже такие, как Луис. Ты сам это знаешь лучше всех. — Хоуп… — выдохнул он, но она качнула головой, не позволяя вставить ни слова. — Может, у него и правда были причины не рассказать тебе, что он выжил, — произнесла она мягко, глядя прямо в его глаза. — В конце концов… что если он просто беспокоился о твоей безопасности? Слова повисли между ними, как что-то глупое, чтобы в это поверить, и слишком человеческое, чтобы сразу оттолкнуть. Леон нахмурился, взгляд его скользнул в сторону — привычная защитная реакция, когда чувства задели глубже, чем следовало. Он хотел сказать, что всё не так просто, что таких, как Луис, жизнь не меняет, а только портит. Хотел, но не смог. Потому что Хоуп всё ещё держала его за руку, и в её голосе была спокойная вера, что люди действительно способны исправляться. А он, чёрт возьми, давно разучился в это верить. Леон выдохнул тихо, почти беззвучно, как человек, который вдруг понял, что спорить больше не может. Воздух вышел из груди рывком, и вместе с ним остатки злости, раздражения, всех невысказанных претензий, которые он таскал в себе, как старые раны. Он опустил взгляд вниз на их руки. Её пальцы лежали поверх его ладони, чуть дрожали, но не от страха, а от напряжения, когда человек боится сказать не то, но всё же говорит. Хоуп мягко провела подушечками пальцев по тыльной стороне его руки почти невесомым движением. И всё же от этого касания по коже прошла дрожь, будто она нащупала под кожей провод, по которому снова побежал ток. — В конце концов, — сказала она тихо, глядя на него снизу вверх, — будь он тварью, второй раз бы он точно не стал помогать. Согласен? Леон долго молчал. Он хотел найти хоть какое-то возражение, бросить колкое «Ты не знаешь его», но язык будто прилип к нёбу. Потому что она была права. Потому что, если бы Луис действительно был конченным, не было бы ни спасённой Эшли, ни этого их странного шанса здесь, на острове. Он просто посмотрел на Хоуп. Без слов, просто смотрел, будто заново видел её. Всё это спокойствие, мягкость, вера, которой у него самого не осталось, но которая оказалась для него единственным якорем. Её серые глаза блестели в солнечном свете, и в них отражался он измученный, с растрёпанными мыслями, с тяжёлым сердцем. Он сжал её руку чуть крепче. Сказать было нечего. Да и не нужно. Идиллия оборвалась внезапно — коротким, резким «тр-р-р», хриплым и неуместным, как кашель курильщика в соборе. Хоуп вздрогнула, а Леон рефлекторно обернулся на звук. Рация, до этого мирно валявшаяся на столе рядом с остывшей кружкой кофе, ожила, потрескивая и сипя, словно и сама была недовольна тем, что нарушила тишину. — Лёгок на помине, — выдохнул он, глядя на неё с выражением человека, которому только что напомнили, что сказка закончилась. Хрип усилился, и в динамике раздался знакомый, до раздражения живой голос: — Эй, спящая красавица, проснулся? Леон скривился то ли от прозвища, то ли просто от самого факта того, кто говорит. Взгляд у него стал ледяной, челюсть напряглась. — Луис, — пробормотал он сквозь зубы. Хоуп не удержалась, уголки её губ дрогнули. Она прикрыла рот ладонью, но всё равно выдохнула короткий смешок, полный той самой иронии, которая теперь появлялась, когда Луис и Леон оказывались в одном предложении. — Ну… — тихо заметила она, глядя на него исподлобья, — по крайней мере, он вежлив. Леон бросил на неё взгляд из серии «даже не начинай». Взяв рацию, он нажал на кнопку и, прежде чем ответить, выдохнул через ноздри. — Ну, и чего тебе? — рявкнул он в рацию, даже не пытаясь скрыть раздражение. Ответ последовал сразу, с характерным испанским акцентом и фирменной наглостью, которую можно было услышать сквозь помехи: — Tranquilo, Санчо. Решил узнать, разобрался ли ты с тем, какие ингредиенты мне нужны. В динамике что-то потрескивало, потом Луис добавил чуть громче, с явным удовольствием: — Напомню, они нужны и тебе, на минуточку. Это не я схожу с ума. Леон закатил глаза ещё раз, теперь уже театрально, глядя в небо, словно просил у них для себя немножечко терпения. Хоуп, которая сидела всё это время рядом и делала вид, что очень внимательно наблюдает за морем, тихо усмехнулась. — Говори уже, — раздражённо бросил Леон в рацию, нажимая кнопку так, будто собирался продавить её насквозь. — Аy, вот это я понимаю — профессионализм, — протянул Луис, явно довольный, что задел нужную струну. — Ладно, слушай внимательно, Санчо. У скалы возле бара с крышей стоит лодка. Ты сядешь на неё и обогнёшь остров до старого пирса. Как доберёшься, свяжись со мной. А уже я скажу, что и где искать дальше. Он сделал короткую паузу, потом добавил с привычным, ленивым тоном, в котором всегда пряталось чуть-чуть ехидства: — По рукам, compañero? Леон усмехнулся, качнув головой. — Умеешь ты объяснять, ничего не скажешь, — пробурчал он, глядя в сторону, будто пытался не дать голосу выдать раздражение, перемешанное с неохотным уважением. — Gracias, — протянул Сера. — Знаешь, мне часто это говорят… перед тем, как я кого-нибудь втягиваю в неприятности. Хрип рации снова порвал короткую тишину: — Эй, сеньора, ты там, надеюсь? — прозвучало в динамике с фирменной наглостью, от которой у Леона уже начинало дергаться веко. Хоуп замерла. Сначала она не знала, отвечать ли. Леон смотрел на неё явно выжидающе. И все же, взяв рацию из его рук, она нажала кнопку и произнесла как можно более нейтрально: — Ты что-то хотел, Луис? — Просто хотел сказать: если твой кавалер вдруг пропадёт или утонет на той лодке, знай, Сера всегда к твоим услугам, señorita. Знаешь… Он не успел договорить. Леон в один миг выхватил рацию из рук жены и выключил связь резко, без объяснений. Хоуп вся покраснела от смущения и прямого, намеренного флирта. Глаза её заблестели, и в губах заиграла улыбка. — Я оторву ему язык, — слова вырвались из уста агента казалось без шутки. — Руки ему ещё нужны, а вот язык не обязателен. Хоуп усмехнулась, потому что эта его реакция её забавляла. Она наклонилась ближе, взяла его за подбородок двумя пальцами, и поцеловала так, что кончик языка намеренно коснулся губ Леона. — Запомни, — прошептала она, — я сказала «да» тебе, Кеннеди. А это уже повод воспринимать слова всех… поклонников в шутку. Хоуп явно пыталась его успокоить этой улыбкой, тоном, лёгким поцелуем. Она знала, как отвлечь, чтобы он выдохнул и перестал бурчать, сбивая накатывающую ревность, будто стряхивая пыль. Леон только хмыкнул, глядя на неё, но внутри что-то сдвинулось. Потому что, если быть честным, до сих пор он так и не понял, почему она вообще тогда сказала «да». Он ожидал чего угодно: «Нет», «Мне нужно подумать», «Леон, я тебя люблю, но ты ходячая катастрофа». Но точно не согласия. Хоуп могла выбрать кого угодно. Того же Ника, например, она ведь и правда едва за него не вышла, чёрт побери. И иногда Леон всё ещё не мог понять, что именно перевесило: любовь или её чистое безрассудство. Он снова посмотрел на неё и хмыкнул ещё раз, почти себе под нос: — Видимо, я никогда не поверю, что такая, как ты, согласилась стать моей женой. Она приподняла бровь, но ничего не ответила, только коснулась его губ, будто говорила: «Ну, поздно уже сомневаться, Кеннеди». А он всё сидел, сжимая рацию в ладони, и думал, что, может, это единственное чудо, в которое он до сих пор верит — что Хоуп всё ещё здесь. С ним.