Доброта

Мир после падения Темного Лорда был странным местом. Не все узники Азкабана были приговорены к Поцелую Дементора. Некоторые, чьи преступления были сочтены менее значительными или чье участие было признано вынужденным, получили шанс на "перевоспитание". Среди них, к всеобщему шоку, оказалась Беллатриса Лестрейндж. Не та Беллатриса, что сжигала дома и пытала до безумия, а ее… клон? Двойник? Или, как утверждало Министерство, "реабилитированная" версия, найденная в заброшенном особняке Блэков, ослабленная, но живая, и, что самое поразительное, смутно помнящая лишь отдельные фрагменты своей прошлой жизни. Гермиона Грейнджер, движимая своей неутолимой жаждой знаний и искренней верой в искупление, вызвалась быть куратором для самых сложных случаев. Она думала, что готова ко всему. Она ошибалась. Беллатриса Лестрейндж, которую она встретила в специально оборудованной, магически защищенной резиденции, была призраком. Бледная, с глубоко посаженными глазами, в которых порой вспыхивал тот самый безумный огонь, но чаще они были пустыми, смотрящими сквозь нее. Ее волосы, когда-то дикие и спутанные, теперь были аккуратно причесаны, а на ней была простая, бесформенная одежда. Она редко говорила. "Она... не агрессивна, мисс Грейнджер," — предупредил куратор из Министерства. — "Но и не контактна. Живет в своем мире. Будьте осторожны. Ее магия... непредсказуема." Первые недели были пыткой. Гермиона читала ей книги, рассказывала о современном мире, пыталась вызвать хоть какую-то реакцию. Беллатриса лишь смотрела. Иногда, когда Гермиона читала вслух о древней магии или темных искусствах (Беллатриса проявляла к ним странный, почти инстинктивный интерес), в ее глазах появлялся отблеск. Однажды ночью, во время грозы, магические барьеры резиденции дали сбой. Темная сущность, привлеченная ослабевшей защитой, прорвалась внутрь. Гермиона, застигнутая врасплох, оказалась прижата к стене, чувствуя холодное дыхание невидимой твари на своем лице. И тут раздался звук. Не крик, не заклинание, а низкое, утробное рычание. Беллатриса, которая до этого сидела в кресле, словно статуя, мгновенно преобразилась. Ее глаза вспыхнули ярким, жгучим изумрудом. Длинные, тонкие пальцы сжались в кулаки, и воздух вокруг нее заискрился темной, но контролируемой энергией. Она была неистовой, дикой, но не безумной. Она была… защитницей. С одним резким движением, Беллатриса обрушила на невидимого врага шквал чистой, первобытной магии. Это было не заклинание из учебника, а что-то древнее, инстинктивное. Сущность завизжала и рассыпалась в прах. Беллатриса повернулась к Гермионе. Ее глаза все еще горели, но теперь в них не было злобы. Была лишь... глубокая, пугающая сосредоточенность. Она подошла к Гермионе, медленно, почти грациозно. Гермиона замерла, не в силах пошевелиться. "Ты... моя," — прошептала Беллатриса, ее голос был хриплым, как шелест старых пергаментов, но в нем не было угрозы. Была лишь абсолютная, собственническая уверенность. — "Моя. И никто... никто не посмеет... тронуть мою." Ее пальцы коснулись щеки Гермионы, проведя по ней с неожиданной, почти нежной осторожностью. Это прикосновение было холодным, но в нем чувствовалась такая мощь, такая сила, что Гермиона задрожала. Это была не доброта, к которой она привыкла, но это было... *хорошо*. С того дня все изменилось. Беллатриса стала "доброй" в своей собственной, извращенной манере. Она не участвовала в беседах, но всегда была рядом. Она наблюдала за Гермионой с почти хищным вниманием. Если Гермиона выглядела усталой, Беллатриса приносила ей травяной чай, заваренный по неизвестному рецепту, который удивительным образом снимал напряжение. Если Гермиона просыпалась от кошмара, Беллатриса сидела у ее кровати, поглаживая ее волосы, ее прикосновения были странно утешительными, несмотря на их холодность. Ее "доброта" проявлялась в абсолютной, безжалостной защите. Никто из персонала не смел повысить голос на Гермиону в присутствии Беллатрисы. Любой, кто пытался приблизиться к Гермионе без ее явного разрешения, встречал ледяной, угрожающий взгляд, который заставлял кровь стынуть в жилах. Гермиона стала ее центром, ее единственной точкой фокуса. Однажды вечером, Гермиона, уставшая от дня, полного бумажной работы, сидела в гостиной, читая. Беллатриса вошла, ее шаги были бесшумны. Она остановилась за спиной Гермионы, ее дыхание опалило кожу на шее. "Ты напряжена," — прошептала Беллатриса, ее голос был глубоким, почти мурлыкающим. — "Отдай мне это. Я возьму." Руки Беллатрисы опустились на плечи Гермионы, их прикосновения были сильными, но не грубыми. Она начала массировать, разминая узлы напряжения. Гермиона вздрогнула, но не отстранилась. Прикосновения были странными, но эффективными. "Я чувствую твою усталость," — продолжала Беллатриса, ее пальцы скользнули вниз по рукам Гермионы, затем вверх, к шее, к линии подбородка. — "Я чувствую твое тело. Оно просит расслабления. Просит... меня." Ее пальцы зарылись в волосы Гермионы, оттягивая ее голову назад, открывая шею. Гермиона задохнулась. Ее сердце забилось бешено. Это было неправильно, это было опасно, но в то же время... это было невероятно притягательно. Губы Беллатрисы коснулись ее кожи – холодные, но внезапно обжигающие. Она целовала Гермиону по шее, спускаясь ниже, к ключицам. Каждый поцелуй был собственническим, требовательным, но не причиняющим боли. Это было как хищник, ласкающий свою добычу, но хищник, который *любит* свою добычу. "Ты моя," — прошептала Беллатриса, ее голос был низким, почти звериным. — "Моя, маленькая львица. Моя Гермиона." Она повернула Гермиону, усаживая ее на свои колени. Глаза Беллатрисы горели темно-зеленым огнем, в них плясало странное, древнее знание. Гермиона чувствовала себя полностью во власти этой женщины, пленницей ее странной, темной "доброты". Пальцы Беллатрисы расстегнули пуговицы блузки Гермионы, затем ее юбки. Ее прикосновения были властными, но при этом... удивительно внимательными. Она изучала тело Гермионы, как драгоценное сокровище, которое принадлежит только ей. Каждый поцелуй, каждое касание было заявлением о праве собственности, но это право было обернуто в странную, почти болезненную форму нежности. "Не бойся," — прошептала Беллатриса, когда Гермиона вздрогнула. — "Я никогда не причиню тебе боль. Я буду... нежна. Для тебя." И она была. Ее движения были мощными, но контролируемыми. Она вела Гермиону через лабиринт ощущений, открывая в ней такие глубины желания, о которых Гермиона и не подозревала. Беллатриса не задавала вопросов, она *знала*. Она чувствовала каждую реакцию Гермионы, каждый вздох, каждый стон, и отвечала на них с пугающей точностью. Ее "доброта" была в том, что она целиком и полностью сосредоточилась на Гермионе, на ее удовольствии, на ее реакции. Она была проводником в этот неизведанный мир, и ее контроль был не для подавления, а для усиления. Гермиона задыхалась от ощущений, изгибаясь в объятиях Беллатрисы. Это было дико, первобытно, но в то же время невероятно интимно. Беллатриса не была ласковой в традиционном смысле, но ее абсолютная преданность моменту, ее сосредоточенность на Гермионе, ее сила, которая обволакивала и защищала, были для Гермионы самой глубокой формой "доброты", которую она когда-либо знала.