Пепел внутри

Прошёл почти месяц. Лето, казалось, выгорело под палящим солнцем, и август уже тихо подкрадывался к дому, принося с собой запах сухой травы и тревожную неподвижность вечеров. Астория не любила август. Он был слишком тихим. Слишком медленным. За эти недели боль после похорон Дафны перестала быть острой — она словно застывала внутри, как старый ожог, который уже не пульсирует, но всё ещё не даёт забыть. Но вместе с этим в ней родилось новое чувство — тяжёлое, холодное и цепкое. Жажда мести. Она больше не хотела просто переживать утрату. Она хотела найти тех магглов, что убили её сестру. Хотела увидеть в их глазах страх, почувствовать их беспомощность, как когда-то Дафна — в последние минуты своей жизни. Это желание не было вспышкой — оно зрело в ней медленно, как грозовая туча, готовая разразиться. С бабушкой она почти не разговаривала. Та вела себя, как будто всё происходящее — это просто ещё один повод прочитать лекцию о чистоте крови, о «достойных семьях» и «правильном выборе друзей». Для Астории каждое слово звучало как насмешка. Она помнила, что именно из-за бабушки Дафна переехала за границу, так как ей надоели эти лекции. Астория устала. От пафосных речей, от воспоминаний, от того, что ей приходится жить в доме, где каждый портрет на стене смотрит на неё с укором. Она научилась молчать за столом, чтобы не дать повода для очередного нравоучения, и уходила из комнаты, когда бабушка начинала рассуждать о «низших» — те самые слова, от которых теперь внутри у Астории всё сжималось в узел. Несмотря на все её высокомерные речи о чистоте крови и «правильных семьях», смерть Дафны сильно ударила по бабушке. Сначала Астория думала, что та просто играет роль трагической вдовы рода — бледное лицо, тяжёлый взгляд, показная усталость. Но вскоре стало ясно: это не игра. Бабушка всё чаще теряла силы. Иногда прямо во время разговора её голос обрывался, и она хваталась за край стола, словно мир вдруг стал наклоняться. Бывали вечера, когда она падала в кресло, закрывая глаза, а потом, едва слышно, просила не тревожить её. Однажды днём, во время очередного обморока, вызванный целитель тихо сказал Астории, что после смерти внучки у старой леди начались серьёзные проблемы с сердцем. «Сильный стресс, — пояснил он, снимая очки и устало протирая их платком. — У таких пациентов сердце словно сжимается. Мышца слабеет, и каждый новый приступ может оказаться последним». Астория слушала, но холод внутри не исчезал. Она понимала, что бабушка тоже потеряла кого-то дорогого, что её боль реальна… и всё же не могла простить. Не могла забыть, что именно та заставила Дафну уехать. Что именно из-за этих решений они жили в разных странах, и в тот день Астория даже не знала, где сестра, пока всё не закончилось. Так они и жили в одном доме — два человека, связанные кровью и утратой, но разделённые непримиримостью. Бабушка изредка пыталась заговорить с ней, но Астория отвечала холодно, короткими фразами. Между ними лежала тень, отбрасываемая прошлым.

***

Одним вечером Астория медленно спустилась в гостиную. Половицы тихо скрипнули под ногами, и в полутьме, наполненной запахом старого дерева и пыли, она увидела бабушку — та сидела в своём привычном кресле у камина, в тёмном платье, с прямой спиной, будто и здесь сохраняла привычную к властности осанку. Астория не произнесла ни слова. Прошла мимо, к книжной полке, и взяла том в твердом переплёте, даже не взглянув в её сторону. — Долго ты ещё будешь так делать? — нетерпеливо спросила бабушка, её голос дрогнул, но всё ещё оставался резким. Астория обернулась, держа книгу в руках. — Что? — в её голосе звенело раздражение. — Что я делаю? Внутри всё кипело. — Ты игнорируешь меня, — твёрдо сказала бабушка. — Я тоже любила её. Мне тоже тяжело. Астория усмехнулась — холодно, без радости. — Тяжело? Ты лишь используешь её смерть, чтобы снова и снова читать мне свои проповеди про чистоту крови. Как будто тебе плевать, что именно из-за твоих речей Дафна уехала! Миссис Гринграсс нахмурилась, в её взгляде промелькнуло возмущение. — Следи за своим тоном, — сдавленно произнесла она. — Я говорю это потому, что Дафна пренебрегла моими словами и умерла! — с жаром парировала она. — Она доверяла магглам, и это привело к её смерти! Старуха поднялась, держась за подлокотник кресла, и встала, опершись на трость. — Ты прекрасно понимаешь, что я права! — голос её сорвался, но в нём звучала настойчивость. — Я говорю это, потому что не хочу, чтобы то же самое случилось и с тобой. Астория уже не могла себя сдержать. Гнев захлестнул, как волна, и слова сорвались сами: — Ах да?! И зачем твердить одно и то же, будто я не знаю?! Думаешь, я после того, как магглы убили всю мою семью, буду их любить?! — её голос дрожал. — Каждая твоя речь — напоминание, что ОНА УМЕРЛА ИЗ-ЗА ТЕБЯ! ТЫ ТАКЖЕ ВИНОВАТА В ЕЁ СМЕРТИ!!! Повисла гробовая тишина. Бабушка смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Потом медленно, будто что-то внутри оборвалось, прижала руку к груди. Её лицо исказила боль. Она пошатнулась, сделала шаг — и рухнула на пол, ударившись плечом о край ковра. — Нет… — выдохнула Астория, уронив книгу. — Нет, нет, нет! Она упала рядом, схватила бабушку за руки. Глаза старой леди были полуприкрыты, губы едва заметно приоткрыты, дыхания не было. Сердце замерло. — Пожалуйста… пожалуйста, только не это… — всхлипнула Астория, тряся её за плечи, будто могла вытрясти жизнь обратно. — Я не хотела… я не хотела… Слёзы застилали глаза, горло сжалось, а в груди разрасталась чудовищная пустота. В этот момент она поняла — теперь она действительно одна. Окончательно.

***

Драко сидел в своей комнате, сгорбившись в кресле у окна. Лунный свет пробивался сквозь тяжёлые шторы и выхватывал из темноты бледное лицо мальчика. Из гостиной внизу то и дело доносились крики — пронзительные, надрывные, чужие. Он знал, что там происходит. Знал слишком хорошо, но предпочитал не думать. Он вцепился в подлокотники, будто от этого зависела его устойчивость. «Мне доверили убить Дамблдора. Это честь. Это значит, я… способен. Я не мальчишка, я достоин». Мысли звучали внутри нарочито громко, будто он пытался перекричать чужие стоны боли. Но в глубине души, там, куда он боялся заглянуть, жгло другое осознание: Тёмный Лорд использует его. Это не награда — это наказание. Это месть Люциусу. — Чёрт… — прошептал Драко, стиснув зубы. — Зачем отец вообще связался с ними? Он ощущал злость, почти ненависть к отцу — за то, что втянул их всех в этот ад. Но одновременно внутри теплилась жалость. Как бы он ни пытался убедить себя в обратном, это был его отец. Его папа. Тот, кто когда-то с гордостью держал его за руку, показывая путь. Скрипнула дверь. Драко вздрогнул и резко поднял голову. В комнату вошла мать. Её шаги были мягкими, но лицо — тяжёлым, усталым. В руках она держала письмо, и Драко сразу понял: весть дурная. В её глазах светилось то, чего он боялся больше всего увидеть — жалость. — Мать? — голос его дрогнул сильнее, чем он хотел. — Что… что случилось? Нарцисса остановилась рядом, коснулась его плеча. Она долго молчала, будто не находила сил произнести слова. — Драко… — наконец сказала она тихо, почти шёпотом. — Вчера вечером миссис Гринграсс умерла. Будто ледяная волна прокатилась по его спине. Он резко выпрямился, но не нашёл ответа. Перед глазами сразу встала Астория — её лицо, её хрупкая улыбка. Он вдруг понял: она осталась без самой близкой опоры. — Астория… — прошептал он, и в груди сжалось что-то горячее. Он сжал кулаки до боли. В этот миг все его собственные страхи — Дамблдор, миссия, Тёмный Лорд, крики снизу — отступили на шаг назад. Осталась только мысль: она сейчас страдает. Нарцисса села рядом, осторожно коснулась его руки. — Я знаю, что тебе трудно, — сказала она мягко. — Но, возможно, ты сможешь поддержать её. Ты ведь понимаешь, Драко… сейчас ей очень нужна дружба. Драко кивнул, но глаза его оставались устремлёнными в пустоту. Он чувствовал, что мир рушится не только вокруг него, но и вокруг тех немногих, кто ещё оставался дорог. Этой ночью сон не приходил к нему вовсе. Драко лежал на постели, но глаза его оставались открытыми, уставившимися в потолок. Тени от колеблющегося огня в камине метались по стенам, превращая комнату в клетку, где каждый вздох отдавался гулким эхом. Мысли об убийстве Дамблдора, которые днём ещё терзали его, теперь будто растворились. Их вытеснило одно имя. Астория. Что она делает сейчас? Наверное, сидит одна в чужом доме или в холодных кабинетах Министерства, окружённая равнодушными чиновниками. Её будут расспрашивать, задавать сухие вопросы — где она была, как себя чувствует, есть ли у неё родственники. Но никому там не будет дела до того, что она осталась одна. Совсем одна. «Завтра похороны… — Драко закрыл глаза, и в висках болезненно запульсировало. — Кто вообще придёт? У неё почти не осталось семьи. Министерство возьмёт всё на себя. Какое им дело? Для них это просто очередная формальность». Он резко перевернулся на бок, сжал кулаки и вжал их в подушку. Мысль о том, что Астория проведёт эти дни в одиночестве, мучила его сильнее, чем собственная участь. Я должен быть рядом с ней. Она нуждается во мне. Но следом приходило холодное осознание. Он — отмеченный Тёмным Лордом. Пожиратель смерти. Если кто-то догадается об их близости, Астория станет уязвимой. Её имя, её жизнь, её дом — всё окажется под угрозой. «Нет, — думал он с отчаянием. — Ей будет только хуже рядом со мной». В груди жгло противоречие: желание вырваться из комнаты, броситься к ней, сказать, что она не одна — и страх, что именно его присутствие принесёт ей новые беды. Часы на стене пробили три раза. Драко вздрогнул. Веки налились тяжестью, но сон не приходил. Он лежал, слушая, как за стенами дома всё ещё доносятся редкие крики — где-то там, внизу, Пожиратели продолжали свои тёмные дела. Внутри же него разрывалась тишина: тишина, полная имени, которое он шептал про себя снова и снова. Астория.