за Московскую Русь

Деревянная Смоленская крепость была стара и, случись нападение, не выдержала бы никакого натиска. Тесно в ней было растущему городу на Днепре: крепостные стены давно прохудились, и в некоторых местах город буквально прорывался за свои же границы. Подновили только, заменили на невыцветшие, гербы князя, Всеволода Святославича. Они развевались на ветру над покосившимися башенками, блестела вышитая золотом птица Гамаюн. И все же жители, потомки кривичей, говорили о своих крепостных стенах, подгнивших от времени, скорее с гордостью. Ведь если какой другой город мог похвастаться новыми оборонными сооружениями, так это от того, что старые были сожжены, дворы разграблены, а палаты разрушены в щепки. А Смоленск избежал разрушений. До него не дошло монгольское нашествие, его не коснулись набеги половцев, миновали до сих пор кровавые распри князей — не щадили лишь чума и голод, но кого они щадят? К распахнутым городским воротам приблизился одинокий всадник на черном коне в разноразмерных белых пятнах, чем-то отдаленно напоминающих слова. Это был редкий естественный иноходец, ухоженный и непуганый, он шел скоро и не был взмылен, несмотря на то, что проделал длинный путь почти без отдыха. Все: от взгляда влажных черных глаз до отсутствия стремян — выдавало в животном спокойный и добрый нрав. О его наезднике, к сожалению, нельзя было сказать подобного. Стражник с давно затупившимся мечом вышел вперед и преградил дорогу к воротам. Всадник остановил коня в последний момент, окатив стражника дорожной пылью из-под копыт. — Ты кем будешь? А ну покажи подорожную! — Да-да, смотри, — ничего не достав, наездник протянул руку в его сторону и сделал странный знак пальцами. Что-то сверкнуло белым светом, но никто не обратил внимания. — Конечно, можешь проезжать в город, — стражник, убежденный миражом, отступил. Всадник бросил наземь маленький рунный кристалл, исчерпавший свою силу, и въехал в Смоленск. За отворотом его плаща была грамота с тяжелой красной печатью на имя Евгения, но зачем Жене попадать в город законно? В дальнейшем ему бы пригодилось знание местных настроений, получать которое лучше было инкогнито. Город был переполнен, как колодезная яма после дождя. Всюду сновали горожане-ремесленники, приезжие из сел и деревень, желающие продать излишки на торжке, путники, купцы с разукрашенных лодей — негде было яблоку упасть. Недолго Женя мог продираться сквозь толпу верхом, очередная вывеска почти рассекла ему лоб, и он спешился. Его коня необязательно было брать под уздцы, он преданно двинулся за хозяином. С такой толпой легко было бы смешаться, но Женя словно специально не гнул головы и не уступал дороги, привлекая к себе внимание. — А эт кто? — спросил горожанин полушепотом. — Сам не вишь? Проходимец какой-то. — Глянь на него. Эт ведь охотник на нечисть. — Мелкий такой? — Ну й дык, и у нас завялося што? — присоединился к их разговору третий. — Глаза разуй, эт с Москвы. Похую ему на чудовищ. По наши головы пришел. — Кот за ярлыком — мыши в пляс? С тех пор, как один из них воеводой при князе стал, все эта братия воду мутит. Сидели б в своем Киеве. — Каком Киеве? Новгородские они, бродяги. — Так у нас свое княжество. Мирное да свободное. Нечего к другим заглядывать, — вмешался селянин. — Князь-батюшка нас в обиду не даст. — Святаславава выроддзе? Патомак мясака! Па-нашаму и слова вымаулять не умее. Ростиславичы — вось были князи! Пры их и договор з Бластом зрабили, и сами за сябе рашали! — Что решали? Когда дань Орде заплатить? Свободы у нас, что тогда, что сейчас — как у баранов в загоне. — И вот эт, — махнули рукой в его сторону. — больше не прибавит. — Разбойник. — Сучына. — Цепной пес. Женя резко обернулся и посмотрел на горожан, оскорблявших его. Рука потянулась к подсумку, но он вовремя усмирил свой гнев. Рано было устраивать переполох. Никто и не обещал, что миссия будет легкой: ратный воевода велел воспринять ее, как проявление большого доверия, но сам Женя знал, что его отсылают, что позиции его за княжьим столом как никогда слабы. С тех пор, как появился при князе новый молодой кравчий… ох и не в его пользу разворачивалась эта интрига. — Подходи! — кричали ярмарочники. — Кому надобна медовуха, грибы-подосиновики, туяски! Кому не надо, тоже берите! Горожане подходили и тут же отшатывались от прилавков. — Кормилец князь-батюшка, — запричитала женщина, не сумевшая расплатиться. — давно не являлся в городе. Отец наш не подает сирым и убогим. — И брат его не посылает нам милостыньку, — согласилась с ней отроковица, державшая за руку младшего брата. — Забыл дела предков-Ростиславичей. — Подал бы батюшка хлеба голодным! — тонким голоском закричал мальчишка в рванье. «Хлеба! Хлеба! — поддержали его сразу несколько человек в толпе. — Хлебца, бацюхна, хоць крышку галодным! Послал бы хлеба ради всех идолов!» Их плачи и мольбы всем, в том числе Жене, были безразличны. Он продолжал продираться сквозь толпу, когда перед ним и его конем внезапно возник дряхлый человек в лохмотьях, измазанных сажей. Его широкие круглые глаза все метались из стороны в сторону, спина была согнута и на ней громоздился уродливый горб, который еле держали дрожащие босые ноги. Женя попытался обойти человека, но он тут же бросился наземь, преграждая путь. Его даже не страшило попасть под копыта коня. — Дай пройти, — мрачно велел Женя. Человек поднял на него свое грязное обвисшее лицо и невпопад пожаловался: — Месяц едет, котенок плачет, юродивый стонет. Жалко, жалко, а-а-а. Женя поджал губы и все-таки прислушался к его беде: — О чем ты плачешь? — Обидели юродивого. Отняли копеечку. — Кто? — Вон те, — юродивый указал на местных, которые до того обсуждали Женино появление в городе. Один из них подкидывал и ловил пресловутую монетку. Женя нахмурился: они сделали это из жестокости, просто чтобы поиздеваться над слабым. — сожги их своим волшебным огнем, — упрашивал юродивый, взяв его ладонь в две свои. — как вы Киев сожгли. — Сумасшедший! Что ты болтаешь? — крикнул Женя, вырывая руку. Юродивый снова потянулся к нему, и он пнул его сапогом в грудь. Тот упал на свой горб, как перевернутый жучок перебирая тонкими конечностями. — Дурак! А впрочем… — Женя достал из подсумка монету и показал юродивому. Тот зашевелился и сверкнул взглядом на копейку, но, стоило протянуть узловатые пальцы, Женя отдернул руку: — Проси у идолов благословения для меня. — Негоже просить за злодеев, — с жестокой полоумной улыбкой ответил юродивый. — Нет тебе исхода. Женя содрогнулся, выронил монетку, и вместе с ней юродивый был таков. Вокруг шумел город. Женя заозирался, может, кто слышал их разговор, но все были заняты своим: бедняки просили, купцы продавали, горожане ворчали. И тогда он бросил думать о дурной встрече и продолжил свой путь. Конь ткнулся влажной черной мордой ему в ухо и фыркнул. Женя погладил его, и конь стал лизать его руку длинным шершавым языком, как какой-нибудь пес. — Я понял-понял, Глок, — он оттолкнул от себя морду коня. Женя потер разболевшиеся виски: он тоже устал после долгой дороги да к тому же использовал руны. — пойдем найдем тебе конюха и приличное стойло. Прошло не больше часа петляния по городским улочкам, прежде чем они вышли к подножию холма. На вершине был теремный двор, но перед ним шесть кумиров, высеченных из иссякшего рунного камня, стояли в круг: Перун с серебряной головой и золотыми усами, Хорс, Дажьбог, Стрибог, Симаргл и Мокошь. Капище полностью повторяло Киевское, сооруженное еще при Владимире Святославиче, но не во всех княжествах состав идолов был такой: нередко одного из шестерки заменял Велес, как в Ростове или Новгороде, например, а вот ставить всех семерых кумиров было не принято и считалось неуместными выебонами.   Напрягая колени, по протоптанной дороге конь и его всадник направились на верх холма. Оттуда открывался вид на серебряную реку, плавно волнующуюся в лучах заката. Видно было и пристань, у которой теснились лодьи с убранными парусами. Женя подошел и прислонился лбом к каменному истукану. Говорили, что сила рун должна была резонировать с ними, потому раньше вампиров и оборотней казнили именно в кругу среди кумиров. Но, несмотря на то, что у него в подсумке была горсть рунных кристаллов, ничего не произошло. Не испытал он и какого-то просветления. Люди могли только использовать силу рунных камней, не до конца понимая ее: как им почувствовать присутствие идола? Но вот те, у кого рунная магия текла по венам, поклонялись другому пантеону — Женя помнил это из детства. Он родился на севере: недостаточно далеко, чтобы до его деревни не дотянулась власть Новгородской Республики, но достаточно далеко, чтобы там рождались существа, перекидывающиеся между человеком и животным — оборотни, по-простому. Потерянный край, где с ревом дробились волны о грозные скалы и, с белой пеною крутясь, бежали назад; а серые утесы, стоя над морем, твердо выносили их напор. У живущих там кости были от каменных скал и кровь-руда от морской воды, а мысли-тайны от туманов. Воины там рождались в море и умирали на море. Мечи их были булатны, стрелы остры, люди отважны, велик Вотан-кумир и угрюмо море. Точнее, так говорил Жеке его детский друг, мальчишка, умевший перекидываться в белку. Что видел он сам? Десяток покосившихся чухонских изгородей, вечную серость и дождь, климат, в котором ничего не росло, берег, у которого ничего не ловилось, лес, в который опасно было совать нос. Его отец… умер или погиб? он сам не помнил отчего, материно лицо: всегда недовольное, сморщенное, как кочан капусты, братья и сестры, рождавшиеся и умиравшие каждую зиму — от них в его памяти остались только отрывочные имена. Их хозяйство тогда состояло из одного серого осла, который волочил тяжкую долю пахотного животного, никогда не видевшего хлеб, ради которого трудилось. Теперь воин, тогда шестилетний мальчик, Жека так завидовал другу, умевшему превращаться в белку, что не раздумывая согласился, когда тот сказал, что, чтобы стать оборотнем, надо принести осла в жертву Вотану. После этого мать за шкирку выкинула Жеку за околицу, не желая знать, и он больше никогда не видел ни семьи, ни родной деревни. — Иди-ка сюда, — он все-таки взял Глока под уздцы, и, пройдя мимо каменных истуканов, они оказались в теремном дворе, административной части города. Здесь располагались княжеская кузница и монетный двор, судебный, кормовой и житный приказы, вместе составлявшие приказ Большой казны, приспешня, поварня, конюшни и, конечно, Владычные хоромы, состоящие из Красной и Белой палаты и княжеского терема. Людей было гораздо меньше, чем в большом городе, а те, кто проходил по улицам, имели очень важный вид. Что бы эти богачи ни думали, оглядываясь на проходимца, до уличных сплетен они не опускались. Наконец, Женя добрался до Владычных хором, самого защищенного здания в городе. Левое крыло с витиевато украшенными наличниками занимала Красная палата, строгое правое крыло Белой палаты отводилось для горницы и девичьей, а на верхних этажах расположился позолоченный княжеский терем. Ничем не смущаясь, Женя потащил коня к высоким ступеням крыльца, минующим подклет первого этажа. Сразу пятеро стражников с копьями наизготовку бросились к нему с разных сторон. В этот раз обойтись магией не получилось бы, да и не нужно оно было. Его окружили, направляя острия копий в грудь. Один попытался тыкнуть в коня, но Глок только высокомерно отвернул морду — это был очень, очень непугливый конь. — Ты не приблизишься ни на шаг, к тому чтобы угрожать Смоленскому князю! — прогремел стражник. Он был вооружен куда лучше того постового у ворот. — Брось оружие, не гневи княжескую стражу. И десятский смилостивится над тобой, — добавил другой. — Иначе не сносить тебе головы! — Тише, — Женя приподнял руки, обращая их ладонями к остриям копий. — Я гость князю Всеволоду. Пришел видеть его по важному делу. И сейчас вы от имени князя оказываете гостю неласковый прием. Это может не понравиться тому, чьим посланником я прибыл. Они стояли на ступенях перед палатами уже достаточно долго, чтобы привлечь внимание. Завидев такое действо, облеченные властью мужи останавливались посмотреть, как простые зеваки, и стражникам это было отнюдь не на руку. — Какой дорогой гость является без приглашения? — Как молчаливый грабитель, не как честный господин? — Незваный гость хуже татарина! — Мы не знаем тебя! Хочешь, чтобы с тобой обращались, как с гостем, веди себя, как положено гостю, и назовись!  Женя расстегнул ворот дорожного плаща, покрытого пылью и пятнами, и небрежно сбросил его на ступени. Под плащом на нем был форменный доспех, один из тех, которые приобрели за последние годы широкую узнаваемость. Мелкая кольчуга, черная кожа и белый дракон на груди — закрепившийся символ для воинов, лояльных Москве. Он происходил от герба, на котором этого самого дракона пронзал Егорий Храбрый. Сейчас люди все меньше верили в Легенду о Драконе, но Женя своими глазами видел последнего человека, способного согнуть божественный лук, из которого тот был поражен. — Мое имя — Евгений из Карьяа, — Женя положил ладонь на рукоять меча, не обнажая клинка. — Государев человек. Прислал меня командующий княжей дружины, ратный воевода Денис Раилевич, и сказал, не чураясь, избавиться от каждого, кто встанет у меня на пути! Стражники опустили оружие и отступили от него. — Теперь пустите меня к Смоленскому князю, а, верные стражи? — он победно усмехнулся, и Глок, почувствовав настроение хозяина, поддержал его радостным ржанием. — Князь принимает бояр в Красной палате, — отчитался один из них. Другой отворил ворота. — Найдите для Глока стойло, — Женя протянул уздечку коня, и третий стражник послушался его приказа. — в княжеских конюшнях, и пусть о нем позаботятся, накормят и вымоют. Он привык к самому лучшему обращению и легко простужается. Кто отведет меня к князю? — Следуй за мной, сударь. Ежели дело твое срочное, князь посадит за свой стол. Жека разодрал изнутри сорочку, мешок со шкурами, и вывалился на деревянный настил. Его мгновенно ослепило: после душного трюма, где пахло блевотиной, свет божий казался болезненным. Он несколько раз чихнул, зажимая нос, и, привыкнув, наконец, смог открыть глаза. Вокруг него были такие же пыльные сорочки и какой-то еще груз. Жека выглянул из-за ящика и обнаружил себя на длиннющей пристани. По левую руку наклонялись над причалом и отбрасывали извилистые тени огромные ушкуи с резными носами в форме морских тварей. Между ними высились дубовые драккары с зубчатыми надстройками на баке и юте. Это были гильдийские корабли: на сине-розовых парусах красовался раздробленный треугольник. Люди разбирали товары, одни складывали на телеги, другие — в небольшие лодки. Кто-то схватил мешок со шкурами неподалеку, и Жека понял, что, если он не хочет быть пойманным, нужно бежать. Осторожно перемещаясь меж нагромождений из пеньки, сплавленного, мокрого еще леса, рваных парусов и ящиков разнообразного добра, Жека стал пробираться поближе к большим телегам. Он правильно предположил, что, спрятавшись в одной из них, он смог бы добраться до города: выше, на яру, были видны мощные фундаментные стены Детинца, крепившиеся поперечными бревнами с обтесанными крюками-курицами на конце. Внезапно его отвлекло женское пение с края причала. Несколько нарядно одетых девушек пели хором, и голос их далеко разносился над Волховом, называемым рунной рекой то ли от того, что где-то здесь оборотни-варяги в первый раз показали людям рунные камни, то ли от количества пролитой на берегах оборотнической крови. Жека сначала подумал, что песней женщины встречают причаливший ушкуй, но по тексту догадался, что смысл был другой.

«Сон по бережку ходил, Дрема по лугу,

А и Сон искал Дрему, Дрему спрашивал:

А и где же спит Садко, Садко добрый молодец?

Спит Садко мой на лугу, на зеленом бережку

В шитом браном положку, во зеленом тростнику.

Убаюкала его ласка нежная моя.

Ты расти, мой тростничок, шитый браный положок

Не колышься, мурава, зелена да шелкова,

Сердце вещее мое полонила песнь его».

Чья-то тяжелая нога пнула зазевавшегося мальчишку под зад, как дворового пса, и Жека больно шлепнулся носом в доски. — Не мешайся под ногами, ослиная башка! — прикрикнул матрос, перетаскивавший грузы. — Эй, не трогай его! — раздался в ответ писклявый голосок. — Тоже захотелось, мелюзга? — огрызнулся было матрос, но потом увидел, кто с ним разговаривает. — А, это ты… — плюнул под ноги и пошел по своим делам: — расплодились тут, сукины дети. Когда Жека открыл глаза, первым, что он увидел, были блестящие носы красных сапожек. Это были очень аккуратные сапожки на плотной подошве с тесьмой по голенищу и мягкой подкладкой внутри. Жека, всю жизнь проходивший босым, никогда не видел такой обуви.  — Так и будешь в пыли лежать? — спросил насмешливо принадлежащий сапогам писклявый голос, и в поле зрения Жеки появилась протянутая ладонь. Он поднялся и попробовал отряхнуться. Спасителем оказался мальчик его возраста, белокурый и голубоглазый, в расшитом длинном кафтане, подпоясанном тяжелым ремнем, несколько раз обернутом вокруг талии. На его шее висел маленький золотой оберег в форме креста с загнутыми под прямым углом концами — солярного символа. — Цел? — спросил он, похлопав Жеку по плечам. Тот неуверенно кивнул, не зная, как к мальчику обратиться. — Ты кем будешь? — Я Жека, — представился он и предположил: — А ты — Лель? Мальчик звонко засмеялся, и Жека покраснел и спрятал взгляд. — Мое имя — Илья из Господина Великого Новгорода, — мальчик положил ладонь на рукоять деревянного меча на поясе. — купеческий сын, защитник слабых и угнетенных, убийца вампиров! — И много вампиров ты убил? — Пока ни одного, — признался Илья. — Но это временно! И вообще, неча портить мне представление. Давай, теперь твой черед. — Ну, я Евгений, и я из… блять, с Севера я, — он махнул рукой в сторону Волхова. Вряд ли Илья знал про его деревню, и Жеке было стыдно объяснять. — О, и в кого ты?.. — Ни в кого. Я не оборотень. — Жаль, — непохоже, что Илье действительно было жаль, он тут же широко улыбнулся: — Будешь мне другом? — и протянул руку. Жека отчего-то совсем такого не ожидал. Он помедлил, хотя на деле раздумывать тут было не о чем. — Буду. Если ты будешь другом мне, — и они пожали руки. — На пристани скучно, — внезапно объявил Илья. — Нечего тут торчать. Пошли, я покажу тебе вечевой колокол! А потом мы поплывем в Хольмгард! И тебе надо помыться! Ближе к закату Илья притащил его на боевой ход Детинца. Это была площадка наверху деревянной стены между двумя каменными башнями: Пречистенской и Борисоглебской. Стражи из башен пропустили двух детей, потому что Илья им мило улыбнулся, и Жека снова усомнился, не был ли его новый друг каким идолом в человечьем обличье. Они подошли совсем близко к зубцам и бойницам, эта стена смотрела на восток, а потому небо, как лавандовое поле, растеклось до горизонта. Илья указал на реку: — Вон там исток Волхова, а туда он течет на север, в Ладогу, которая соединена с морем. — Моим морем? — Нашим морем, — поправил Илья. — Свободные города вроде Любека, или Копенгагена, или Новгорода объединились в купеческий союз, защищающий людей и оборотней тем, что следит за обращением с рунными камнями, — он явно говорил не своими словами, а повторял услышанное за взрослыми. — Это и есть гильдия, Союз Бласта, — Жека посмотрел на одну из башен, неподалеку от которой они стояли. На ее верхушке развевались два флага: бело-голубой флаг Новгородской республики и над ним сине-розовый с треугольником — флаг Бласта. — Ты будешь их воином, когда вырастешь? — Нет, — Илья помотал головой. — Это неинтересно, — Жека аж поперхнулся воздухом от таких слов. Это — и неинтересно? — У меня есть мечта, — продолжил Илья воодушевленно. — Я хочу попасть в Нави! Посмотреть мир, и сражаться со злом, и быть самым-самым сильным! — Ты что, хочешь стать ведьмаком? — удивился Жека. — Что? Не-ет. Мутанты — это прошлый век. Да и к тому же, чтобы сравняться с другими видами, достаточно просто быть достойным человеком! — Достойным… человеком? — Речь не о том, — Илья махнул рукой. — Чтобы попасть в Нави, учиться надо не здесь, а в Киеве. Ты поедешь со мной? Ты же мой друг: друзья должны делиться всем, даже мечтами! — и предложил Жеке мизинчик, чтобы заключить детское обещание. — А Киев — это далеко? — спросил тот с сомнением, опасаясь принимать предложение так быстро. — О-очень далеко, — протянул Илья. — Представляешь, туда даже нельзя добраться морем! Зал Красной палаты был вытянутым, со сводчатыми потолками и высокими витражными окнами. Посреди его стоял длинный прямоугольный стол со скамьями. Княжеский стол всегда ломился от яств — это должно было символизировать процветание города и доброжелательность князя по отношению к боярам. Как и везде, Женя узнал давно, князь и двор существовали во взаимной зависимости. Гарант легитимности и стабильности, князь был почитаем и любим, только пока обласкивал бояр землями и привилегиями; в ином случае ему стоило серьезно опасаться за свою голову. Из сидящих за этим столом не только в его жилах текла кровь Рюриковичей, и другой претендент мог оказаться сговорчивее. С некоторой вероятностью Жене предстояло бы этим воспользоваться. Князь, конечно, сидел во главе стола. Не старый еще человек (работа князем не располагала к долголетию), его глаза уже растеряли последние искры интереса и воли к жизни, наполнившись бесконечной усталостью. Он часто прикладывался к своей чарке, стольник постоянно доливал ему вина. С левой стороны у стола стоял мужчина, одетый в иностранное платье, но не богатое и вычурное, какое было бы у купца, а наоборот, неаккуратное и потертое. На носу у него были широкие очки. Он громко рассказывал о чем-то всем сидящим за столом. — Иное все: и люди, и земля. Зима у них недолго, а морозов больших и не слыхать. Зато уж лето там хорошо. А горы такие высокие, что глазом не окинешь, так в небо и уходят головами. А города у них большие-пребольшие, и все из камня сложено, — рассказчик чуть повернул голову, и Женю пробило мелкой дрожью, в глазах заплясали отблески пламени, уши заложило, как от взрыва. Под глазом у мужчины был магический ожог, такой, какие бывали только от соприкосновения с рунной магией, такой, какие Женя раньше видел только на людях, переживших… У Дениса в таких было полтела. — Повсюду в домах убранство чудное, и стекла цветные, и комнаты обиты цветным сукном. А члены гильдий ЕСЛ и Бласта ходят богато, и жен нарядно водят, и взаперти не держат, как у вас. Во всем у них образцовый порядок, терпение, досужество в работах и… — он продолжил говорить, и у Жени отлегло от сердца: по акценту он понял, что рассказчик не был одним из тех. Но все-таки с ним стоило сохранять бдительность, чтобы не дать в случае чего поймать себя в мираж. На скамьях по сторонам стола его слушали бояре: чем выше был род, тем более важная должность полагалась боярину в княжестве и тем ближе за столом он сидел к князю. Так, чины передавались по наследству, и потому эта практика называлась местничеством. Изредка, за славные деяния, можно было повысить свое место за столом. В совсем исключительных случаях и неблагородный человек мог получить место для себя или даже своего рода. Женя удостоился такой чести еще будучи отроком. Но не перед этим двором, конечно, и, стоило сделать пару гулких шагов внутрь зала, как тот, со шрамом, прервался, и все обратили на Женю лица полные сдержанной враждебности. Он вдохнул, выдохнул и приготовился использовать весь свой небольшой разум: — Князь-батюшка, Всеволод Святославич, не вели казнить, вели слово молвить! — и почтительно отбил поясной поклон. — Гой еси, добрый молодец, — избитой формулой ответил ему князь. — Говори, как звать тебя. По имени можно место дать, по отчеству можно пожаловать. — Звать меня Евгений, по батюшке Юрьевич. Прибыл я с Москвы к тебе, князь, со словом Великого князя Московского Алексея Дмитриевича, с его благословением, но также со срочной просьбою. Четыре дня гнал коня, не ел, не спал, чтобы добраться до Смоленска и доставить послание, — Женя достал и показал бумажку с печатью. Документ, будучи действительно просто просьбой, ничего не решал: не мог правитель одного независимого княжества приказывать другому. — Мы премного благодарны тебе, Евгений Юрьевич. Садись за наш стол: ешь, пей, отдыхай, мы постараемся удовлетворить просьбу Великого князя, нашего родича. Для Жени освободили место в самом хвосте стола. Он постарался приободриться, потому что это точно было лучше, чем если бы его выгнали. И он правда очень давно не ел. Он отдал послание, и каждый за столом просматривал его, передавая дальше. Бумажка дошла до головы стола — Женя к этому моменту прикончил копченую перепелку и принялся за гусиный паштет — ошую от князя ее взял высокий, крепко сложенный молодой человек с бородкой по иностранной моде. Рядом с ним у стола стояла боевая секира. Женя был наслышан об этом человеке: принц Юстинас, младший сын князя Мартина из Ковны, был известен как добродушный дурак, охотный только до кулачного боя. Юстик наморщил лоб: — Робин, — и протянул бумажку мужчине около себя, тому самому, который до прихода Жени рассказывал про другие страны. — посмотри. — Алексей Дмитриевич зовет в поход против Тверского князя… — задумчиво сказал Робин, передавая документ. — но выгодно ли это Смоленску? Следующим бумагу взял в руки юноша, почти что мальчик, с круглым и плоским лицом, сидевший одесную от князя. Его Женя тоже знал: боярин Андрей был любимцем мелкого люда на Смоленщине. В народе ему дали прозвище «Татарин» за необычную судьбу: он родился в монгольском плену, от неизвестной женщины. Но отец признал его из-за отсутствия других наследников, и так Андрей случайно стал последним из рода Ростиславичей. Его предки веками были почитаемыми Смоленскими князьями, некоторые даже правили в Киеве, и, если бы не молодость и неопытность, Андрей давно бы понял, что Смоленский престол, как спелый плод, готов упасть ему в руки, но он находился под полным контролем своего двоюродного брата, нынешнего князя. — Што дрэнна, а што добра для Смаленска — эта князю Всевладу Святаславичу рашаць, — важно заметил он. И после этих слов бумага, наконец, перешла к самому князю. Тот просмотрел ее без особого интереса: всю суть, кроме витиеватого приветствия и прощания, уже озвучил Робин. — Евгений Юрьевич, — обратился князь, и Женя, жевавший хрустящий хвост окуня, не сразу понял, что это к нему. — как нам известно, князь Московский отправился в Орду за ярлыком. Значит ли это, что он не сможет возглавить поход на Тверь? — Я надеюсь, еще вам известно, князь-батюшка, — сказал Женя вместо того, чтобы отвечать на вопрос. — что Тверской князь также отправился за ярлыком, оставив город обезглавленным. Сейчас самый лучший момент, чтобы нанести удар. Робин, за которым Женя одним глазом продолжал следить, наклонился к Юстику и зашептал что-то на ухо. Еле дослушав его, литовский принц кивнул и встрял в разговор: — Слухи распространяются быстро. Одна подготовка такого похода может вынудить Тверского князя вернуться, — он стукнул кулаком по столу, и что-то разбилось. — что, наоборот, воодушевит защитников города. — Да, но… — попробовал парировать Женя, но его тут же перебил Андрей. — Але для Масковскага князя такой исход не менш выгадны. Он баицца не атрымаць ярлыка, а паход патребен, чтоб адцягнуць Тверского князя. Поражение не отяготит яго, бо биться и гинуть буде Смаленски народ! — Это неправда! — возмутился Женя, поднимаясь из-за стола. Это была правда. Конечно, в Москве ничего не имели против разорения Твери, но первостепенной задачей действительно было избавить Московского князя от конкуренции за ярлык в Орде. Отрицать это было бы глупо. — В Москве уже собраны к походу лучшие княжеские воины, отряд поведет сам ратный воевода, и среди них будет молодой боец из-за Рифейских гор. Если ты, князь-батюшка, соберешь войско быстро, к тому вся спешка моего поручения, то и я присоединюсь к нему и буду бороться вместе со смоленцами, пока Тверь не будет взята или до последней капли крови. Вот гарантия того, что Московский князь дорожит исходом этого похода. — Да разве дорого ты стоишь? — усмехнулся Юстик, щелкая костяшками. — Много вас в Новгороде учат, все только пригодны гильдийские корабли охранять да грабить мирный люд. — Я не ученик Новгородской школы, — Женя покачал головой и достал из-под кожаного наруча кинжал. Это был хороший кинжал, заговоренный, со вставкой из потемневшего серебра; подарок его первого наставника: всего один такой ходил по свету, и четыре покоилось под землей. — Я тренировался в Киеве, среди претендентов на попадание в Нави. Я видел нынешнего воеводу, еще когда он сражался с ними бок о бок, я ему помогал! Нет в целом свете воинов более искусных, чем обученные там. Он показал лезвие кинжала на свет: на нем была гравировка в виде двух перекрещенных ножей под звездой в круге, как и на всем оружии, что ковалось в княжеской кузнице Киева. — Давай, нападай, — солнце палило так, что, казалось, могло прожечь в коже дырку. А может, дело было не в самом солнце, но в том, что было оно в зените, а они вышли на тренировочную площадку с рассветом. — Родь, я больше не могу, — с тяжелой одышкой ответил Жека, согнувшийся и опиравшийся на колени, чтобы стоять. По голой загорелой спине струился пот, смешиваясь с пылью от постоянного валяния на земле. — Пожалуйста, последний раз, — попросил Родион и убрал от лица кудрявую челку. Посреди его живота было яркое красное пятно от того, как Жека хряснул его палкой. «Хорошо, что это был ты, а не враг — мечом», — улыбнулся тогда Родион. Сам он несколько раз очень хорошо приложил Жеку головой о землю, и теперь его висок и левая щека были в запекшейся кровяной корочке. — Это ты до того мишени мучил, а я в роли чучела с самого утра! — пожаловался Жека. — Нет, ну, если ты не хочешь, тогда… защищайся! — Родион подобрал тренировочную палку и замахнулся в его сторону, так что Жека еле успел отпрыгнуть. С рычанием львенка он бросился в атаку в ответ, и раздалось несколько ударов дерева о дерево, звонких, почти до хруста. Недолго они парировали удары, подражая реальному бою на мечах, и, лишь оказавшись вплотную, перехватили палки обеими руками, пытаясь передавить друг друга. Но Родион был крупнее: Жека чувствовал, что он хочет повалить его на спину — опять. И тогда изловчился и наступил ему на ногу, чтобы отдавить мизинец. — Ай! — вскрикнул Родион и еле удержался от того, чтобы засмеяться. Он отшатнулся на пару шагов. Жека вновь намеревался наброситься и атаковать, но сверкнула желтая вспышка, его протащило назад и сбило с ног. Он больно ударился затылком. — Так нечестно! Родион стер пот со лба, выбросил обесцвеченный рунный кристалл и подошел, возвышаясь над ним: — Скажет тебе тот, кто не умеет так делать, — и после этого стукнул палкой рядом с его шеей. На мгновение, но только на мгновение, Жека зажмурился, как будто это был настоящий меч, и он мог по-настоящему обезглавить. А потом Родион, выносливость которого быстро истощило использование магии, наклонился, протягивая ладонь. Жека поднялся, они стукнулись плечами, прежде чем отпустить руки, и, над чем-то смеясь, пошли к колодцу. На другом конце тренировочной площадки Илья и Даня соревновались в стрельбе, хотя с их мишенями, больше похожими на ежиков, уже сложно было что-то определить. Илья все время менял оружие. У него было много луков: более легких, тугих, выгнутых, составных — несколько арбалетов и десятка два сортов стрел. В стрелковом оружии он был гурманом и мог узнать любого известного воина по снаряжению. Впрочем, мечтой Ильи, конечно, оставался Сашин «Легенда о Драконе», лук, который узнавал в Киеве даже ребенок. Неподалеку от них Валера до блеска начищал палаш, свою новую игрушку, которой никак не мог налюбоваться. Личное оружие из княжеской кузницы могли выбирать только воины, состоящие на службе, каковым Валера, после того, как Нави начали брать его на некоторые задания, и стал. Строго говоря, нечего было ему больше делать на тренировочной площадке школы, но он все еще чувствовал, что ей принадлежал. В теньке под липой на лавочке о чем-то сплетничали, сплетая травы, Тоня, Урсула и Мари. Жека усмехнулся: чародейки. Он потянулся было руками к поверхности воды в колодце, чтобы умыть лицо, но Родион быстрее надел ему ведро на голову. — Эй! — Жекин обиженный голос гулко отразился от деревянных стенок. — Не пей из лужицы, осликом станешь, — поддразнил Родион. — с во-от такими ушами. — Дети, — на крыльце показался невысокий лысый человек, в руках которого был прямоугольный деревянный футляр, и позвал их. — так и знал, что найду всех вас здесь. — Ами! — обернулся Илья. Пятеро побросали все, чем занимались, и прибежали к крыльцу, выстраиваясь полукругом. — Учитель! — Ами! — Да-да, я тоже рад вас видеть, — Ами добродушно улыбнулся ученикам. — Вы так выросли, все вы. Когда я увидел вас впервые, сложно было представить, что эти дети когда-то смогут поднять меч. Даня вообще был размером с дворовую кошку… — И не то чтобы вырос, — вполголоса прокомментировал Родион. Даня пихнул его локтем в бок. — …так, да, зачем я пришел. Как бы не перехвалить, а то обленитесь, я ж вас знаю. — Ами! — возмутился Жека и сложил руки на груди. — Совсем скоро в школе появится новое поколение учеников, таких, какими вы были, только попав сюда… — Юнлинги, — прошептал благоговейно Илья. — мы же сможем им помогать! — Лучше, — поправил Даня. — Мы сможем их кошмарить. — …И я, — продолжил Ами. — буду все больше занят с ними. Но знайте, что вы пятеро — лучшие, кого я учил, за много лет. Сам князь Святослав гордился бы вашим ратным мастерством, — от такого сравнения у мальчишек перехватило дыхание. Святослав, сын Ольги, был свирепейшим воином, разгромивим хазар. Именно по его приказу, одному из немногих — правлению князь предпочитал пропадать в военных походах — в школе, где изучали руны, стали готовить воинов для борьбы с нечистью: вампирами и оборотнями — из них же состоял первый упомянутый в летописях отряд Нави. — я верю, что некоторые из вас станут достойными членами Нави. Вернее сказать, уже становятся, — все посмотрели на Валеру, и тот, смутившись, попытался спрятаться у Родиона за плечом. — Но, когда судьба поведет вас разными путями, не посрамите имя школы и честь тех, кто дал вам эту силу. В моменты выбора не забывайте, откуда вы, пусть это будет… непросто. Так, я заболтался. Нечего заставлять вас слушать очередную лекцию, особенно, такую занудную. У меня же есть что-то для вас, что-то на добрую память. Ами открыл футляр и показал им. Под крышкой на мягкой подложке лежали пять кинжалов-близнецов. Небольшие, простой формы, вставки блестящего серебра по долу выдавали в них приспособление для боя с нечистью. — Они ваши, — разрешил Ами, и каждый из мальчишек потянулся за клинком. Жека повертел свой, взвесил в руке, пару раз перехватил и понял, что кинжал ложился в ладонь идеально. Такое оружие делали не для тренировок детей, в хлам убивающих клинки небрежными ударами, но для тех, кто будет ухаживать и пользоваться десятилетиями. Как правило, кинжал был самой дорогой частью снаряжения воина. — Пусть они будут символом верности. В первую очередь, вашей верности себе. — Спасибо, — сказал Илья, не в силах оторвать взгляд от чарующей остроты. — Да, спасибо! — Спасибо, Ами! — Развлекайтесь. И тренируйтесь усердно. Свидимся еще… много дел, — и Ами ушел обратно в здание школы. — Как вы думаете, он режет бумагу? — с любопытством спросил Илья, продолжая разглядывать кинжал. — Можно проверить на какой-нибудь библиотечной книжке, — предложил Даня. — больше они все равно ни для чего, — и сделал несколько выпадов в воздух. — не годятся! — Размахиваешь так, будто у тебя в руке сабля, — прокомментировал Валера, посторонившись. — А ты, значится, мастер? — Как вы думаете, у Нави есть такие? — спросил Родион. — они же тоже раньше учились здесь. — Не все, — покачал головой Жека. — Илья не мог. Он же из-за Рифейских гор, — никто точно не знал, что находилось восточнее Пермского княжества. Горная гряда считалась непреодолимой, на ней, официально по слухам, жили люди с козьими ногами, а за ней — другие, которые спят шесть месяцев в году. Иногда оттуда в цивилизованный мир приходили оборотни; почему они умели перекидываться, тоже никто не знал. — И что с того? Денис же учился. А он вообще Ордынский царевич! — Неужели, ты веришь в эти слухи? Все знают, что он дитя-неожиданность Андрея Алексеевича. — Кирилл точно был учеником Новгородской школы, — подытожил Валера. — а ведь он был капитаном. Нави объединяет само то, что они Нави. Люди сменяют друг друга, наследие остается. А мы… это, ну, просто мы. — Неправда, Ами сказал, что мы особенные, — возразил Даня. — Обычная ободряющая речь, — Родион пожал плечами. — всем ученикам всех школ говорят такие.  — Ой, да это все неважно! — Илья махнул рукой. — Меня мало волнуют судьба, честь и супружеская неверность. Предлагаю перестать прозябать здесь и собрать соколиную охоту! Кто со мной? Так повелось, что эта фраза значила: все идут с Ильей вне зависимости от их желания. Но никто и не был против. — А ты не боишься здесь быть? — через голову своего принца спросил Робин, сощурившись. В его голосе не было опасения, скорее желание избежать неприятностей. — Разве тебя не могут выследить другие… из ваших? Нави раньше жестоко карали за предательство. — Нави? — пренебрежительно переспросил Женя. — Нави развалились! Восемь лет минуло с того, как одиннадцать князей, возглавляемые Андреем Боголюбским, взяли Киев и подвергли двухдневному разграблению. С тех пор город оставлен, и от Нави нет ни слуху ни духу. Нечего мне бояться в пределах Смоленского княжества. Робин только мрачно кивнул и зашептал что-то Юстику на ухо. Князь Всеволод Святославич тяжело вздохнул и вновь опустошил свою чарку. Ему нравилось, когда разговор поддерживал кто-то другой, а тишина приближала необходимость выбора, который мог сделать только князь. Ему очень не хотелось делать выбор: он мог дорого стоить и так шаткой репутации его и его рода. — Ты говоришь… собрать войско быстро. Но при этом не договариваешь, что это и дорого. Смоленск не так давно заплатил ежегодную дань Орде, казна опустела. Да, успешный военный поход может поправить дело, но в чем долгосрочная выгода? Алексей Дмитриевич зовет себя Великим князем, но разве борьба за место самого верного пса при Орде — поведение достойное этого титула? Как князь может почитать Москву столицей, если его ярлык — наше ярмо? Женя не стал отвечать сразу, дал себе время выпить, собраться с мыслями, вспомнить все, чему научился за последние годы при дворе Московского князя. Настоящие интриги, судьбоносные решения — все это было там, а здесь только игра, в которой Жене нужно было повести себя, как игрок, а не карта. — Князь-батюшка, — обратился он. — это может быть неочевидно вблизи, но те, кто обладает определенной прозорливостью, уже знают: именно Москва сбросит монгольскую власть. Другие княжества либо слабы, либо безразличны к общим бедам. В безопасности они думают, что все пройдет мимо них. Но время выбирать придет для каждого. И в момент такого выбора нельзя забывать, откуда мы, какое богатое прошлое объединяет нас и как важно не посрамить честь предков. Разве Смоленск не знал славных времен в составе единой Руси? Не была жизнь тогда счастливее, проще? Усиление Твери — лишь досадное обстоятельство, не играющее великой роли. Но ее стремление к расширению опасно, потому что лишено главного притязания, которое движет Москвой — стремления к объединению. Верность чему-то большему, чем мы сами, делает нас сильнее. Нужно только подождать, и под этой силой падет Орда: будет взята Казань, Астраханское ханство — покорится и Новгородская Республика. И когда завершится собирание земель русских, тогда князь щедро отблагодарит тех, кто встал за Московскую Русь. Женя с трудом удержал лицо. Внутренности сжались, как в ожидании приговора. Он отдал все в эти последние слова: всю свою надежду и весь свой страх, все свое желание жить. Его плечи тряслись, напряженные кулаки упирались в край стола. Он выглядел, как стервятник, нависающий над добычей, готовый в любой момент сорваться. Время перестало дышать, пока кто-то, теряющийся меж боярских разноцветных кафтанов и окладистых бород, не крикнул: — За Московскую Русь! — и поднял чарку. Женя вдохнул полной грудью и выпрямился. Он поднял руку, усилием воли заставив не дрожать. — За Московскую Русь, — произнес он, улыбаясь, как будто эти слова принадлежали ему. «За Московскую Русь!» — взорвался стол хором голосов бояр, и князь не смел нарушить их взаимную зависимость. Только литовский принц да его советник не поддержали общего возгласа, но Жене ничего и не нужно было от них. Вряд ли что-то сейчас могло омрачить сладкого, как хмельной мед, чувства, завязшего на устах одним словом: победа. — Нам нужно совещаться с двоюродным братом нашим, Андреем Ростиславичем, — тяжело проговорил князь, поднимаясь со своего места во главе стола. Боярин Андрей тут же вскочил вместе с ним. — мы вернемся и сообщим Боярской думе свое решение. Бояре скажут, что думают о нем. И тогда мы дадим ответ посланнику Московского князя. Женя благожелательно кивнул. Череда формальностей не могла ничего изменить. Ему более не о чем было волноваться. Князь и его бесполезный двоюродный брат ушли в гульбище, крытую галерею, соединявшую Красную палату с теремом. Зал заполнил звук звона подносов, льющихся напитков и жующих челюстей. — Грешно таить, — раздался теплый голос Юстика, обращающийся как будто к соседям по столу, но хорошо слышный во всех его концах. — я скуки не люблю. Так, как князь Всеволод, и дня бы я ни прожил. Забавой хочу потешить сердце. Так не позвать ли музыкантов? — Отчего бы не позвать, — покладисто повторил за ним Робин. — Эй, стольник! — крикнул кто-то из бояр. — Не слышь что ли, принц велел позвать музыкантов! И скоморохов! Вскоре в зале показалась разодетая процессия из трубачея, сурначея, накрачея и, наконец, служилого скомороха, сразу повеселевшего, увидев княжеское кресло пустующим. Для него это значило, что потеха двора не будет состоять из бессмысленных унижений. — Спой, — велел Юстик. — мою любимую! Скоморох отбил земной поклон, махнул своим музыкантам, те заиграли веселую мелодию, и он запел:

«Как бы мне набраться чести

Во Смоленске князем сести

Я б не стал тужить, я бы знал, как жить! Днем за бранными столами, за веселыми пирами Я б судил-рядил, все дела вершил! Всем чинил бы я расправу, как пришлось бы мне по нраву Всем бы суд чинил, всех вином поил!»

Юстик встал из-за стола и поднял полную чарку меда: — Пей, пей, пей, гуляй! — и развеселившиеся бояре выпили вместе с ним. Скоморох, в нарушение всех запретов, вскочил на стол, шагая меж опустевших блюд. Женя хорошо знал Славочку, скомороха при Московском дворе. Тот был приятным и веселым малым, и временами Женя завидовал его свободному положению, но обратной стороной такой фривольности была зависимость от прихотей вышестоящих людей. Конечно, она была у многих, но не настолько болезненно очевидная. Скоморох вкрадчиво начал следующий куплет:

«К ночи в терем бы сгоняли красных девок всех ко мне, Девки песни мне б играли, князя славили б оне. Кто румяней да белее, у себя бы оставлял; Кто из девиц мне милее, с теми б ночи я гулял!»

Задумавшегося Женю кто-то позвал из-за плеча. Он обернулся и вздрогнул, увидев Робина, серьезного и собранного посреди творившейся вакханалии. Его слова были еле слышны за звенящей музыкой и пьяными голосами. — Евгений, — безэмоционально и строго сказал он. — тебе нельзя здесь оставаться. Сейчас же седлай своего коня, уезжай в Москву и нигде по дороге не останавливайся. — Это угроза? — Женя положил ладонь на рукоять меча. — я желанный гость князя. И уж точно не поверю, что меня будет предостерегать кто-то вроде тебя. — Дурак, — Робин болезненно свел брови, и спрятал взгляд, и добавил полушепотом: — Ты же тоже связан с рунами, неужели, не чувствуешь? — Ты выпил слишком много вина, как тебя там, Робин? Или старые шрамы болят? Иди наставляй своего принца, не докучай мне! Женя рассмеялся ему в лицо, и Робин, разочарованно покачав головой, послушался и ушел. Тем временем, песня скомороха достигла своего апогея:

«Кабы мне да эту долю, понатешился б я вволю, Я б не стал зевать, знал с чего начать! Я бы княжество управил и казны в нем поубавил, Пожил бы я всласть, ведь на то и власть!»

Юстик прошел позади княжеского кресла из резного дерева, проводя кончиками пальцев по спинке. Младший литовский принц и при живом отце, где бы еще он мог себе такое позволить?

«Эх! Лишь только б мне покняжить, я сумел бы всех уважить: И себя, и вас, не забыли б нас!» — закончил скоморох, в последний раз ударили по струнам музыканты.

— Гой, гой, гой, гуляй! — повторил Юстик свой тост с боярами в унисон, и в этот раз Женя не удержался от того, чтобы присоединиться к ним. Но тут из гульбища вернулись князь и боярин Андрей. Веселье сразу же умолкло, а скоморох с музыкантами поспешили скрыться прочь. Юстик, не переменившись в лице, обратился: — Князь Всеволод Святославич, бояре заждались вашего слова! Все пили за вашу мудрость, и доброе здравие, и за процветание города Смоленска! — Мы, благослови идолы нашего брата, приняли решение, — князь обошел стол, грузно и совсем не благородно упал в свое кресло. — Смоленску надлежит оказать помощь Московскому князю. Что скажете, Боярская Дума? Робин поднялся и торопливо подошел к Юстику, схватив его за локоть. — Премногоуважаемые бояре, достопочтимый князь, к огромному сожалению мы вынуждены покинуть ваше столь обязывающее общество прямо сейчас. Принц Юстинас, вы же слышали от гонца, что отец призывает вас немедленно. — Какой гонец? Какой отец? — удивленно посмотрел Юстик на Робина. Тот поджал губы и сказал тихо и убийственно: — Мы уходим. — Да-а-а,— наконец, сообразил Юстик. — Как я мог забыть, князь Мартин призвал меня в Ковну по о-очень важному делу. Прошу меня простить, сыновний долг не ждет. Литовец, ведомый раздраженным советником, покинул зал. Женя обернулся им вслед и пожал плечами. — Евгений Юрьевич, — позвал безразлично князь. — займи место ошую от меня за княжеским столом. Так боярам будет удобнее обратиться к тебе. Женя уже не скрывал своего торжества. Он важно обошел стол у всех за спинами и сел на место, которое раньше занимал литовский принц. Теперь он мог разглядеть других собравшихся, кроме тех, кого и так знал. Здесь был сотник из дружины и тиун, княжеский судья. Рядом сидел молодой красноволосый летописец со здоровенным талмудом. Он и сейчас быстро строчил что-то на длинном свитке. А напротив них расположилась… женщина? Она была уже в летах, ее одежды, выполненные на мужской манер, были богато украшены брошками с драгоценными камнями, на крючковатом носу сидели очки в толстой оправе, глубокие морщины придавали лицу строгость и оттенок сожаления. Волосы были собраны под барушку, и лишь пара рыжих прядок спадала у ушей, мочки которых оттягивали фигурные серьги в виде голубей. — Князь-батюшка, — обратилась она уверенно, ее громкий голос совсем не выражал положенной женщинам кротости. — вы верно обнаружили перед посланником главную проблему, сдерживающую Смоленск от столь славного деяния, как военный поход: казна опустела. Если бросить все средства на сбор войск сейчас, боюсь, — женщина убрала прядь за ухо. — в будущем году Смоленск рискует остаться обескровленным. Возможно, если бы Москва профинансировала столь выгодный для нее поход… — Князь, бояре, — перебил Женя, не дав ей договорить. — я плохо знаком с местными обычаями, простите невежду, но разве не положено женщине проводить время в светлице с детьми, за пением или вышиванием? Что ее короткий ум делает среди достопочтенных бояр? Разве не оскорбляет женщина это собрание своим присутствием? Где княжеский казначей, его я выслушаю с превеликим вниманием! — Наш казначей в Старой Ладоге. — Там каждый год собираются все казначеи всех княжеств, чтобы… потому что они всегда так делают. — Жена казначея помогает Смоленску не разориться, пока он не вернется, — объяснили ему. — И что, успешно? — усмехнулся Женя. — Пока не разорились, — внезапно серьезно ответил сотник. — на счастье или на беду. Москва просит у нас помощи, а не предлагает сделку. Казну поддержат военные трофеи; за то, что дружина их добудет, я ручаюсь. Женщина посмотрела на Женю очень недовольным взглядом и склонила голову. — Конечно. Тогда, князь-батюшка, я всецело поддержу ваше решение. — Тиун Глеб, хранитель справедливости, какое твое слово? Судья поднял перепуганное лицо, худое и как будто вырезанное из желтого воска. — Уповая на вашу мудрость и милость идолов, всецело поддержу ваше решение, князь-батюшка. — Летописец, хранитель прошлого. Какое твое слово? Красноволосый летописец отложил перо, удивленный тем, что кто-то вспомнил про его присутствие. Он открыл и полистал лежавшую перед ними огромную рукописную книгу, переплет которой одряхлел от времени. — Так ведь падение редуцированных, князь-батюшка! Срочнейший вопрос. Следует выбрать, будут ли долгие о и е, заменившие ер и ерь, устойчивыми? Бояре переглянулись непонимающе. — А что это значит? — спросил Женя. — Если не будут, то впоследствии возникнет икавизм, и они перейдут в i, — пояснил летописец. — То есть, никакого влияния на политику это не имеет? — Как же, никакого влияния? Конь или кiнь, большая разница! — Твое слово про участие в походе на Тверь, — напомнил князь, теряющий терпение. — Я всего лишь летописец, — оправдался тот. — мое дело летописать. Я не был рожден для великих дел. Какой из меня воин, лидер и?.. — Шаноцный летаписей, князь чакае тваяго слова про паход, — прервал его боярин Андрей. — Не томи его. Летописец грустно закрыл свою книгу. — Князь-батюшка, я всецело поддержу любое ваше решение, — и все тут же забыли про его существование, пока не потребовалось бы поддержать что-то еще. — Боярская дума цаляком падтрымливае рашэние Всевлада Святаславича, — как ни в чем не бывало продолжил Андрей. Женя победно сжал руку в кулак под столом. — В таком случае, у тебя есть ответ для Московского князя, — сказал ему тот. — Как ты желаешь уведомить Алексея Дмитриевича? Следует ли нам отрядить гонца в Москву? — Покорно благодарю, князь-батюшка, — Женя склонил голову. — лучшим подтверждением для Москвы будут Смоленские знамена под ее стенами. А гонца пошлите к каждому из своих людей на Смоленщине, если кого-то нет в этом зале, с наказом: явиться конно, людно и оружно. Я лично займусь подсчетом собранных копий. Помни, время и неожиданность — наши главные союзники. Князь недовольно скривился от такого приказного тона. Но иначе и быть не могло: он согласился препоручить судьбу своей земли другому князю, а значит, судьбу своего войска — его посланнику. Реальная власть утекала из его ладоней со стремительностью белого песка. Князь променял ее на обещание стабильности для себя и своего рода. — Напрасно нам кудесники сулили долгие дни безмятежной власти, — хрипло сказал он. — Ни жизнь, ни власть, ни славы обольщенья, ни клики толпы нас не веселят. Тяжка десница грозного судьи, ужасен приговор душе преступной… Окрест лишь тьма и непроглядный мрак: донос, крамола бояр, козни Литвы, и тайные подкопы, и мор, и голод. Словно дикий зверь рыщет люд зачумленный. Мы утомлены, — князь отвернулся, боясь встретиться с кем-нибудь взглядом. Он знал, что нашел бы среди них сомнение, но не решимость. — и хотим уйти вдаль от шума сует. Бояре могут снова собраться для обсуждения дел завтра, нет, послезавтра, нет, когда мы призовем их для того. А пока… отправьте гонцов, занимайтесь подготовкой военного похода, делайте, что скажет Московский гость. Бояре отвесили князю поясной поклон, Женя вместе с ними, и Всеволод Святославич удалился в княжеский терем. Стольники стали убирать пустые блюда и погнутые кубки, все расходились. — Евгений Юрьевич, — подбежал к нему один из слуг. — позволь проводить тебя до гостевых палат. — Не сейчас, — Женя покачал головой. — сначала я хочу увидеть своего коня. Он с особым наслаждением вышел на крыльцо, на котором всего несколько часов назад ему угрожали стражники. Теперь он мог приказывать им. Женя вдохнул полной грудью охладевший воздух — стемнело, и лишь зажженные факелы редкими отсветами освещали подворье. На небе завис седой месяц в окружении мелочевки звезд. Женя все не мог поверить своему счастью. В очередной раз ему удалось поймать судьбу за хвост: осталось только не отпускать, не отпускать. Около конюшен стоял Робин и держал под уздцы груженную поклажей сонную белую лошадь. Рядом с ним, как ни странно, был не принц, а боярин Андрей. Женя не расслышал их разговора — какое ему было дело? Ветер донес осколок фразы молодого боярина: «зникнуть отсюда» и короткий ответ «ни за что» — но он не придал значения. Женя скользнул за приоткрытые ворота и оказался в длинном полумрачном здании конюшен; как и все остальное здесь, оно не шло ни в какое сравнение с Московским. Густо пахло сеном, конским навозом и дымком смоляных факелов. Вдоль рубленых стен один за другим были пустые денники, лишь в паре самых дальних кони фыркали, перебирая копытами по дубовому настилу. На гвоздях, вбитых в толстые бревна, висели уздечки с бляхами, потертые седла и плетеные недоуздки из сыромятной кожи. Женя увидел там два мужских силуэта. Один, знакомый: высокий и статный. Другой, сгорбленный, скорее всего конюх, держал под уздцы благородную чисто-белую кобылу, на которую была наброшена разноцветная, будто ярмарочная красно-зелено-желтая попона с цифрой двадцать пять. Женя догадался, что, видимо, это была лошадь принца Юстинаса. Сам принц стоял рядом, перегнувшись через деревянную перегородку, и о чем-то разговаривал… с Глоком? — Эй, что ты делаешь с моим конем? — резко спросил Женя, подбегая ближе. Глок, верное и преданное животное, льнул к прикосновениям чужака, терся высоким лбом о грудь Юстика, позволяя расчесывать себе гриву. — Тяжело, должно быть, такому коню таскать на себе осла, — тихо проговорил Юстик, отстраняясь. Он сказал это Глоку, не думая, услышит Женя или нет, и в черных глазах коня отразилось настоящее понимание, Глок даже отозвался тихим ржанием. А потом Юстик забрал у конюха поводья своей ярморочной клячи и, проходя мимо, проигнорировал Женю, обратясь уже к другому животному: — Пойдем, Беретта. Мы еще вернемся. И литовцы действительно вернутся. На исходе месяца, с тысячным войском, и возьмут город. Нынешний князь никогда не воротится из своего похода, под шумок скроется боярин Андрей, надев доспех с белым драконом, и даже принц Юстинас вернется в Ковну, под крыло отца. Так, никому не нужный, Смоленск станет частью Великого Княжества Литовского надолго… но не навсегда. Уже совсем другой Московский князь обратит на него свой взор. Еще много раз город перейдет из рук в руки, будет взят в долгую осаду, сожжен и разрушен. Зато после этого в нем наконец-то появится кирпичная крепостная стена, которая переживет и княжества, и царства, и империи. Впрочем, какое нашему Жене дело до того? — Хорош у тя конь, — буркнул старый конюх. — Сам знаю, — резко отозвался раздосадованный Женя, выводя Глока из денника, но быстро смягчился: — Спасибо, что позаботился о нем. Когда он вышел во двор, тот уже был пуст. — Вот до чего я дожил, Глок, — никчемно выдохнул Женя и повел коня с теремного двора обратно в город. Смоленск в ночи был пустынным и пугающим, и только в кабаках, окна которых мерцали светлячками, бурлила жизнь. Конь и его всадник одиноко шли по улицам, и Женя не мог не вспоминать. Солнце еще не показалось из-за горизонта и только до румяных щек защекотало небо своими тонкими пальцами. Но люди уже высыпали на улицы, чтобы поглазеть на что-то любопытное. — Ну, что, они скоро появятся? — спросил нетерпеливо кто-то в толпе и от волнения перекинулся кроликом. — Уна! — кролика тут же подхватили на руки и погладили. — пожалуйста, аккуратнее, тебя же затопчут. Кролик обернулся человеком обратно. — Я не можем больше ждать! Они близко? Скоро Нави будут в городе, скоро? — Да они уже здесь! — Ну-ка, подними меня. Я хочу рассмотреть получше, — Уна опять перекинулись кроликом, и легкую шкурку подняли на вытянутых руках над головами всех собравшихся. Торчащие кроличьи ушки дернулись и прижались к телу. Нави вернулись в Киев с очередного задания. Это не было чем-то официальным, наоборот, предрассветный час был выбран, чтобы избежать лишних глаз, но народ все равно столпился на улицах и в переулках на протяжении всего пути от городских ворот до двора тысяцкого, чтобы их поприветствовать. Небольшой отряд прошел через ворота — крепостную башню времен Ярослава Владимировича — их двойные дубовые створы, обитые золоченой медью, сверкали даже без прямого солнечного света. Сами ворота были встроены в высокий земляной вал, окружавший город. Впереди других ехал Саша. Его лицо было сосредоточенным и почти угрюмым. Одна рука была перевязана, другой он правил лошадью, непокорной кобылой, норов который мог сравниться лишь с его собственным. Бабочка была очень необычной лошадью: одна шерстинка золотая, другая серебряная. Поговаривали, что когда она бежала галопом, то вокруг дрожала земля, из ее ушей столбом валил дым, а из ноздрей — пламя. За Сашиной спиной покачивались плечи длинного золоченого лука с драконами, тонко вырезанными по дереву, к луке седла был прикреплен колчан, туго набитый стрелами с золотистым оперением. Даже Сашин доспех отсвечивал золотом, как будто воин был из него соткан — такая от него распространялась аура. Где-то в толпе кролик, перекинувшийся человеком, крикнул: — Женись на мне, Саша! — и этот крик слился с сотней других восхищенных возгласов. Нави медленно шли через город. По сторонам тянулись крепкие срубы жилищ дружинников и мастерские ремесленников. Вдали виднелись усадьбы зажиточных горожан: высокие терема с резными кровлями, окруженные тыном. И за каждым поворотом толпа встречала Нави рукоплесканиями, хвалами и песнями.

«Солнцу красному слава! Слава в небе у нас!

Князю Киева слава! Слава у нас на Руси!» — раздавалось со всех сторон.

По правую руку от Саши на вороном коне ехал Денис. Он не был ранен, а потому мог позволить себе благодарно махать толпе. В ножнах за его спиной покоился огромный двуручный меч, про который говорили, что одной длиной клинка он равен человеческому росту. Позади по улице ступал громадный лось с раскидистыми рогами. Морда лося была высоко и гордо поднята, он важно цокал копытами. Казалось, что на лбу его шерсть завивалась в кудряшки, потому что лось этот был оборотнем, Ильей, единственным не-человеком в Нави. На спине у лося лежало, распластавшись, тело подростка. Он не был мертв, его грудь тяжело вздымалась и опадала, но сложно было сказать, приходил ли Валера в сознание. Вымощенная дубовыми плахами дорога, поднимаясь в гору, вела к Ярославову двору — старому княжескому подворью, откуда уже рукой было подать до капища. Но Нави отправились не туда, а свернули направо, где дорога, петляя, огибала холм. Пройдя по ней дальше и спустившись, можно было попасть к реке, на Подол, где всегда царил торг: крики перекупщиков, смоляные канаты, вяленая рыба, обсчитывающие весы и беспредел ростовщиков. Между двумя этими мирами: княжеского подворья и городского торжка — находился двор тысяцкого, отгороженный воротами, обитыми железными полосами. Тысяцкий был вторым лицом в городе, связующим звеном между княжеской властью и городской общиной. Потому тут решались многие важные вопросы: оборона и охрана города, сбор налогов и ополчения, разрешение конфликтов между горожанами и, особенно, представителями разных видов, а также контроль за использованием рунных камней. Вот из-за последних двух пунктов в ведении тысяцкого находилась школа, где обращением с рунами обучали, и при нем, а не при княжеской дружине, существовали Нави. Последние несколько лет эту должность в Киеве занимал боярин Андрей Алексеевич, которого все глубоко уважали и немного боялись. Перед закрытыми воротами двора собралось особенно много людей, ведь все знали, что в конце Нави придут именно сюда. Взрослые и дети; не только люди, но и мирные вампиры и оборотни — все они считали такую встречу хорошим знаком, обещающим, что день будет удачным. Нави были больше, чем защитниками и героями этого города. Они были его символом.

«С Дона великого до Лукоморья

Слава звенит по степям и полям.

В землях незнаемых славу поют вам.

Слава! Славным воинам нашим!

И на Дунай-реке славу поют вам,

Славу поют вам красные девицы,

Льется их голос от моря до Киева!

Слава! Славным воинам нашим!»

В этой толпе их ждали Жека, Илья, Родион и Даня. Когда они были помладше, любая возможность увидеть Нави вызывала восторг. Но, стоило подрасти, и теперь встречать команду их сподвигало волнение за товарища. Перед воротами Нави спешились, и мальчишки тут же подбежали ближе. — С возвращением! — Вам удалось выполнить задание? — Конечно, — хвастнул Денис. — Нас изрядно потрепали в этот раз, но мы же Нави, такая у нас работа. — Что с Валерой? — Не здесь… Ворота отворили, и, окруженные учениками, Нави скрылись от лишних взглядов ликующей толпы. Здесь, в пределах родных стен, воины могли обнаружить всю свою усталость. Двор жил своей жизнью: спали на посту двое стражников с бердышами, дымилась кузница, гридница с резными столбами у входа ждала, когда ее сени заполонят просители с челобитными. К ней примыкало здание школы, где на верхних этажах жили ученики, а вдалеке виднелись библиотека и оружейная, наиболее охраняемые постройки во всем дворе. Услышав шум, со стороны школы подкрался любопытный ребенок, мальчик лет десяти с круглыми от восхищения глазами и милым курносым носом. Понимая, что занудные взрослые не позволят присутствовать при их разговорах, он притаился неподалеку, чтобы подслушать. Но его заметил Даня и поймал за руку быстрее, чем мальчик мог бы сбежать. — Йен! То есть, Ян! — позвал Даня, и из здания школы показалась черноволосая девушка. — забирай, это из твоего выводка. Ребенок, которого чародейка потащила обратно, показал Дане язык. Даня показал язык в ответ. Тем временем к Нави подошел молодой вампиреныш, служивший здесь конюхом. — Мирик, — велел Саша, протягивая поводья. — вычисти Бабочку хорошенько от засохшей крови. И посмотри подкову на правом переднем копыте, она стала припадать. Буйная Бабочка поднялась перед конюхом на дыбы, не желая даваться никому, кроме своего хозяина. Но умелые руки успокоили лошадь, и конюх повел ее вместе с Керамбитом, конем Дениса, к денникам.  — Несчастные вы животные, — сказал он тихо. — Ну, ничего, когда изобретут самоходные телеги, да еще по рельсам пустят… будет вам свобода. — Валера! — Саша позвал, помогая раненому сползти со спины лося. Бледный Валера еле держался на ногах, но мгновенно оказался в объятиях друзей, поддержавших его под плечи. Лось, наконец, переставший служить средством передвижения, повертел мордой по сторонам и, не обнаружив посторонних, перекинулся человеком. Илья-оборотень взволнованно посмотрел на Валеру, достал из сумки какую-то дурно пахнущую настойку и пихнул ему в руки. — Что с ним? — спросил маленький Илья. — Валер, ты как? Все будет в порядке? — Сам заработай колотую рану в живот, — буркнул Илья-оборотень недовольно. — посмотрим, как ты будешь в порядке. Илья-оборотень был опорой и поддержкой этого состава Нави. Он прикрывал, помогал и, когда требовалось, лечил других воинов, выполняя далеко не самую приятную, но оттого не менее необходимую работу. — Может, Валерчик и потерял много крови, — важно сказал Саша, уперев здоровую руку в пояс. — но приобрел что-то более важное в этот раз. — Прозвище, — подхватил Денис. — имя, данное врагом. — Какое? — любопытно спросил Жека. — Да, какое? — повторил Даня. — Пусть малец сам скажет, — Саша усмехнулся. — что жители той деревни кричали ему вслед. — Головорез, — признался Валера со скрытой гордостью и тут же зашелся кашлем. — Головорез, как здо-орово, — протянул Илья. — Поздравляю, — улыбнулся Родион. — Да, — Денис поддержал похвалу. — давненько я не видел столько вскрытых глоток. Мальчишка дрался, как лев, — и они окончательно засмущали Валеру до того, что он спрятал лицо. Все засмеялись, и Илья-оборотень добавил:  — А вы спрашивали, будет ли он в порядке. Вон, краснеть может, значит, жить точно будет. — Нам пора, — подытожил эту трогательную сцену Саша. — Валера, отдыхай. Скажешь потом, потянешь ли следующее задание. Валера, может, хотел что-то ответить, но прежде него заговорил Жека: — На самом деле мы бы хотели отпросить Валеру в любом случае, но особенно тем более, что ему надо поправляться. В город же приезжает эта, как ее, омар- нейрон- — Осел ты, Жека, — перебил его Даня. — Онейромантка, предсказательница. Мы хотели сходить все вместе, впятером. Отпустите Валеру, ну пожалуйста-пожалуйста! — Да, пожалуйста! — поддержали их другие мальчики. Саша с Денисом переглянулись, весело усмехаясь. Какие же дети. — Развлекайтесь, — разрешил Саша. — Но, Валера, — предостерег Илья-оборотень. — чтобы без приключений. — Жек, — позвал Денис. — зайди ко мне потом. Женя натянул поводья, сворачивая с проезжей дороги. Здесь начинался небольшой лесок, внутри которого должен был быть ореол рунных камней. Он въехал в лес, и переплетающиеся кроны мгновенно скрыли весь немногий лунный свет. Женя спрыгнул с коня, достал красный кристаллик из подсумка и, сделав какое-то движение, зажег волшебный, инфернальный огонь. Он поднял пальцы, над которыми вилось пламя, освещая себе путь. Глок преданно шагал следом. Они долго шли сквозь чащу, иногда петляя и путаясь, но потом другой магический свет стал вторить тому, что Женя держал в руках. И они вышли на поляну, посреди которой возвышались примерно в половину человеческого роста два камня, покрытые светящимися кристалликами. Камни никогда не были поставлены — они вырастали из мягкой почвы и были такими же живыми, как окружавшая их трава. На одном, излучающем зеленый свет, было рунами сверху вниз выгравировано “ᚨᚾᛜᛁᛇᚾᛏ”, на другом, с рыжими кристаллами, похожими на янтарь — “ᚨᚾᚢᛒᛁᛊ”. Рунные камни не были необходимы людям для выживания, как оборотням или вампирам, и от этого именно люди могли по-особенному наслаждаться тем спокойствием и умиротворением, которое дарило нахождение с ними рядом. В ореолах рунных камней не бывало плохой погоды или заморозков, всегда цвели маленькие цветы, плодоносили деревья. Это были по-настоящему тихие места. Последнее время только рядом с рунными камнями Женя мог спать спокойно, без кошмаров. Он погасил пламя, выбросив бесполезный обесцвеченный кристаллик, и подошел к Глоку, который уже принялся щипать сочную траву. Женя расстегнул подпруги, снял седло и уздечку, освобождая коня. Довольный Глок улегся, подогнув длинные ноги. Хозяин потрепал его по холке. — Первые двое, — повторил Женя предсказание, которое каждый из них тогда запомнил дословно. Впрочем, оно было коротким. — отправятся в далекий край, и только один вернется. Третий станет предвестником конца, четвертый — символом возрождения. И пятый свяжет остальных своей кровью. Прошедшие годы не приблизили его к пониманию того, что это должно было значить. Женя давно не жил в Киеве и не собирался возвращаться — значило ли это, что его часть пророчества уже исполнена? Или, может, он стал предвестником конца для Нави? Множественность трактовок… причина, по которой прорицание оставалось не более, чем детской забавой. Женя закутался по уши в походный плащ, оперся спиной о теплый рунный камень, надеясь, наконец, уснуть. Но в этот раз даже в полном умиротворении сон не шел. Пережитое волнение не желало отпускать его, как и повторяющиеся мысли, и неуместные воспоминания. — Ни сна, ни отдыха измученной душе, — горько признался он, хотя никого не было рядом, чтобы посочувствовать, и даже конь его крепко спал, лежа на боку. — Мне ночь не шлет отрады и забвенья. Все прошлое я вновь переживаю один в тиши ночей, — Женя устал притворяться, что может уснуть, поднялся, снял вслед за плащом неудобный, натирающий доспех, позволив ночному воздуху трепать нижнюю рубаху, холодить безволосую грудь. — И стылое детство, и отрочества пир веселый, и светлых дней пагубный исход. Погром, и разрушения, и огонь. И гибель всех моих друзей, честно, за Родину, головы сложивших. Погибло все: и честь моя, и верность — позором стал я земли родной. Предательство! Постыдное предательство — вот отныне мой удел. Да мысль, что все винят меня! Словно подыгрывая ему, ночь решила быть глухой, как будто засмолила город в бочке, которую Жека должен был в нужный момент откупорить. Он привычно вылез через окно, как если бы собирался на одну из их детских проделок, и по крышам сбежал со двора школы. Перед воротами сидел стражник с арбалетом и грел руки над тлеющей жаровней. Жека сумел перемахнуть через забор бесшумно, но отсвет красных углей пересекла его тень, и стражник мгновенно отреагировал, нацелившись в тот участок тьмы, где стоял мальчишка. Жеку пробило крупной дрожью. Он потянулся рукой в карман, где лежали три белых кристалла и костяная пластинка. За спиной был худой мешок. Вещи были заготовлены на потом, но к чему сложные планы и шаги, если его поймают прямо сейчас и все будет кончено? — Хто там? — спросил стражник у темноты. Жека вступил в круг света, готовый истратить один из кристаллов, но, увидев его, стражник опустил арбалет. — А, це ти, — он не знает, что должен бояться меня, вспомнил Жека. — я ж думаю, малі на вас надивилися, знову пустують. Ще рано їм вночі шастати. Біжи на своє побачення, тільки, хлопче, — стражник положил ладонь Жеке, застывшему на месте, на плечо. — бережи себе. Жека сглотнул и дергано кивнул, внутри стало противно-противно. Он отошел от стражника на шаг, а потом сбежал в темноту. Дорога петляла между высоких заборов. Здесь не горели факелы, лишь изредка сквозь щели в ставнях пробивался свет масляных лампад. Но город был далеко не беззащитен. Из-за ворот доносилось рычание: богатые усадьбы держали цепных псов. Их не кормили днем, чтобы ночью они были злее. Деревянные мостовые дорог могли громко заскрипеть расшатавшимися досками под неосторожным шагом и разбудить хозяев, но Жека внимательно смотрел под ноги. У каждого десятого двора стояли бочки с водой и кожаные ведра, а на столбах висели колотушки, стук в которые поднимал всю улицу. Мастерские и амбары охраняли наемники, имевшие право стрелять в любого, кто бежал. Но не защита от воришек и поджигателей представляла для Жеки угрозу. Каждые полчаса по улицам проходили ополченцы с факелами — городские стражники, вооруженные мечами и свистками. Патрулируя какой-нибудь квартал, они разделялись, быстро проверяли закоулки и возвращались к десятскому, возглавлявшему отряд. Жека подкараулил момент, когда десятский останется один, и окликнул его из-за спины: это могло привлечь лишнее внимание, но было необходимо, чтобы не вызвать подозрения. — Эй, ты! — немного грубовато позвал он. Для этого пришлось собрать всю волю в кулак, потому что на самом деле у Жеки от страха коленки тряслись. — Позови главного вашего, дело есть. Десятский обернулся и поднял факел в руке, рассматривая Жеку. — Ты видно пьяница или бродяга, — отозвался он. — раз не узнаешь. Я и есть десятский, из отряда Пэшн, первый дозор в сегодняшнюю ночь. Какое твое дело? — Ты меня извини, что обознался, — Жека подошел ближе и скользнул рукой в карман. — как тебя звать говоришь? — Никита я. Быстрее дело свое выкладывай, не положено в дозоре с проходимцами болтать. — Да какой я проходимец? Мне сотник Михаил Алексеевич повелел сказать, чтобы ты своих людей собрал и повелел им расходиться по домам, и сам шел спать, не сдавая патруля, потому что второй отряд уже вышел вас заменить. И ни на какие звуки, и ни на какие события, ежели такие будут, внимания не обращать. — Глупости ты говоришь. Быть не может, чтобы Миша такое повелел, а если и так, то я подчиняться не буду. Пока сам в глаза второго патруля не увижу. — Патруль тебе, Никит, я показать не могу, а приказ за подписью тысяцкого у меня есть, — Жека протянул руку в сторону десятского и сделал странный знак пальцами. Что-то сверкнуло белым, он уронил выцветший камень на землю. — Ну, раз сам тысяцкий приказывает, — поразмыслил Никита, убежденный миражом. — конечно, я подчинюсь. Спасибо тебе, посланник. — Не за что, — тяжело выдохнул Жека, по лбу которого градом катился пот. — Мне… туда… — и, доковыляв до соседней улицы, свалился в пыль, прислонившись к стене. Он услышал, как десятский собрал своих подчиненных, потом был топот ног, а потом Жека отключился от усталости. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он открыл глаза. И это было очень плохо. Потому что в час ночи по-настоящему выходил второй дозор, а еще раз в некоторое время сменялся караул на сторожевой башне, и Жека полностью потерял над всем этим контроль. Он поднялся на ноги, стряхнул замерзшие конечности, попытался восстановить ясность мыслей. Выносливость не всех взрослых позволяла использовать рунную магию несколько раз без восстановления сил, не то что отроков, как он. Но, чтобы поддержать истекающие силы, для второго каста у него было два кристалла. По сути это значило, что он не имел права на ошибку. Жека поспешил по опустевшим переулкам к южной границе города, обнесенной земляным валом с частоколом и деревянными воротами со сторожевой башней. Те, кто стоял там и вглядывался в темный горизонт за городом, ожидая призрачной угрозы, и были его главной целью. Он подошел совсем близко, и его сердечко застучало от ужаса и предвкушения. Он никогда еще в своей коротенькой жизни не делал чего-то по-настоящему важного, а тут Денис доверил ему задание: настоящее, сложное, рискованное. Даже Валера в своих Нави не занимался такими важностями. — Стій! Хто йде? — угрожающе спросил стражник с внутренней стороны ворот и направил на Жеку лезвие бердыша. В шаге от него тлела яма с углями, готовая вспыхнуть по тревоге. Рядом лежали смоляные факелы. Этот стражник должен был зажечь сигнальный огонь в случае опасности. — По приказу, — коротко бросил Жека и отдал костяную пластину с вырезанным знаком. Ее ему дал Денис. Они менялись каждый день недели, но Нави, регулярно покидавшие город в ночи ради заданий, имели к ним полный доступ. — Що тут у нас? — стражник достал свою пластинку и сравнил их, проведя пальцем по рельефной стороне. Сегодня была среда, и соответствующим знаком была кикимора, о чем определенно при любых условиях запрещалось говорить вслух. — Так, усе правильно. Проходь. А це я собі залишу. Стражник убрал обе пластинки, кивнул и отступил. Жека поднялся по узкой лестнице на верх башни, цепляясь за влажные от тумана перила. Часовых было трое. Двое сидели на соломе под крышей башни и иногда прикладывались к бурдюку с водой. Еще один стоял и смотрел вдаль. Стражники сидели с единственной лучиной, чтобы лучше было видно огоньки вдалеке и чтобы не палить себя. — Здравствуйте, — доброжелательно поздоровался Жека. — И тебе не хворать, — ответил один из них, лопоухий, со щекастым круглым лицом и челкой-шторкой. Даже с мечом на поясе он выглядел очень дружелюбно и располагающе. — Ты как сюда пробрался?! — прошипел его сосед, сузив серые глаза. Он был светленьким, с вытянутым лицом и ямочкой на подбородке. Это привлекло внимание третьего. Часовой повернулся резко, даже наполовину достал меч из ножен. У него были широкие плечи и маленькая голова, которую он задирал, из-за чего взгляд из-под полуопущенных век смотрелся высокомерным и меланхоличным. Жека медленно поднял руки, показывая пустые ладони:   — Не троньте. Я ученик школы. Нас послали смотреть, как разные воины несут службу. Набираться опыта. Меланхолик фыркнул. — Ночью? Сейчас бы нам еще за шпионами следить! Но дружелюбный вдруг оживился: — Ты же Даньки друг! Вы компашкой все время таскаетесь. — Во-во, — подтвердил Жека. — я свой. — Ну, тогда оставайся, конечно. Набирайся своего опыта. Поразвлечешь нас пару часов, только потом тикай, а то в следующую смену таких добрых не найдешь. Жека внутренне вздрогнул. До конца смены оставалось всего два часа. Анлак, идол неудачи, не взглянул на него сегодня, раз все еще не пошло прахом. Но с каждой секундой риск возрастал. Часовые подвинулись, и Женя сел рядом. Из заплечного мешка он достал булку и кожаную флягу с медовухой, которые с радостью с ними разделил. Это была… нервная ночь. — Я Артем, — представился дружелюбный. — Это, — он ткнул в светленького. — Алекс, он у нас трусишка. Ну и Дима, — меланхолик тоже сел к ним и отломил себе кусок булки. — без него не обойтись. Это была их какая-то внутренняя шутка. Жека понятия не имел, что во фразе было такого смешного и почему Дима ткнул Артема в плечо. — Рад познакомиться, я Жека. Ну, как вы тут?  — Сидим, как совы на пне, — проворчал Дима, разминая затекшие плечи. — Смена с вечера, а сна не видать, как своих ушей. — И часто нападают? — спросил Жека.   — Да кто на Киев-то пойдет? — Артем махнул рукой. — Раз в год половцы шумят у валов, но и те знают: Нави злы на голодный желудок. Алекс, глотая медовуху, добавил:   — А вот волки — те лезут. На прошлой неделе трое к частоколу подобрались. Мы их факелами — они и драпанули. — Вон видишь? — Дима ткнул пальцем в узкую бойницу. — Там, за излучиной, брод. Если кто пойдет — там шум воды заглушит шаги. Мы там колокольчики на нитках развесили — звенят, если кто зацепит. Артем усмехнулся:   — А вот Алекс пугается своих же теней. В прошлый раз из-за ежа чуть стрелу не выпустил! Подумал, мол, что-то потустороннее. Женя засмеялся, и Алекс смущенно покраснел. — Бдительность — не порок, — возразил Дима и похлопал его по плечу. — Скоро смена. Надо кубари проверить, — оживился Артем. — Кубари — это что? — спросил Женя.   — А вон, под навесом, — Алекс сдернул рогожу, открыв бревна с вбитыми шипами. — Будет штурм — покатим со стен. Кости ломают, как тростинки. Жека сглотнул и сунул руку в карман: — И все-таки, как вам спать не хочется? — он сжал в ладони два белых кристалла. — Как не хочется, очень хочется. — Кому ж ночью не хочется спать? — Да вот только нельзя. — А вам разрешили. Ложитесь спать прямо здесь и сейчас. И засыпайте крепким здоровым сном людей, которым не о чем беспокоиться, — если бы только белая вспышка была хоть чуть-чуть поярче, если бы в высоте ее нельзя было спутать с блеском звездочки или светом лучины, если бы хоть кто-то принял ее за подозрительный знак — но этого не случилось. Жека уронил обесцвеченные кристаллы. В сторожевой башне лежали три спящих тела часовых. Он и сам был на грани сознания. В затылке скапливалась обморочная теплота, конечности почти не ощущались, а веки стали тяжелые-тяжелые… Он побил себя по щекам, приводя в чувство. Нельзя было отключаться сейчас. Часовые всего лишь спали. Они не были обезврежены по-настоящему. Жека прикусил губу и достал из-под кожаного наруча кинжал. Подполз к одному из спящих, протянул над ним руку и более не мог пошевелиться, не понимая, ослабели его пальцы от переизбытка рунной магии или от пронизывающего страха. Он не хотел. Он передумал. Он бы сказал Денису, чтобы тот нахуй шел со своими серьезными секретными разговорами, до того как вообще узнал об этом всем. Жека ничего не хотел больше, кроме как сбежать. Он убрал кинжал. Просто тихо вернуться в свою кровать? Сделать вид, что ничего не было? Но ведь когда начнут разбираться, то на него выйдут обязательно — уж слишком наследил. Из города бежать тоже было некуда: все друзья, все перспективы оставались здесь. Так и получалось, что Рубикон был перейден еще до того, как Жека мог это осмыслить. И теперь наименьшие потери ждали его на самом жестоком пути. Страх, который только что парализовал, ныне крепил его руку. Жека снова занес кинжал над спящим человеком. Это было бледное, с видимым капиллярами под кожей, лицо Алекса. Часовому ничего не снилось: глаза с по-детски длинными ресницами были плотно закрыты, он дышал размеренно и спокойно. Жека мягким движением уложил голову юноши себе на бедро, чтобы было посподручнее, и Алекс тут же заворочался во сне, утыкаясь носом ему в колено. Следовало кончить все быстро, без лишнего шума. Жека усилием воли заставил себя не дрожать, и гладящим движением провел ему по скуле, и подхватил под подбородок, открывая себе больше пространства. Алекс потерся о его ладонь щекой. Чьи руки он представлял в этот момент в своем волшебном сне? Жека приблизил острие к шее, примеряясь. «Головорез», — произнес голос в голове. — «давненько я не видел столько вскрытых глоток». Чем он был хуже Валеры? Он тоже — мог. Жека задержал дыхание и ударил кинжалом ниже щитовидной железы, чуть по-диагонали, чтобы попасть между широких мышц. Кровь хлестнула почти сразу, и тело под его руками дернулось, более не скованное сном. Жека судорожно надавил рукой Алексу на рот, из которого вырывались булькающие хрипы, и одновременно пропихнул лезвие глубже. С тихим хрустом оно переломило трахею, и кончик кинжала показался с другой стороны шеи, как толстая портняжная игла. Так глубоко, что Жекины пальцы на рукояти касались пульсирующих краев раны. Он потянул обратно, но хватка скользила, кинжал поначалу не поддавался, и когда Жека резко выдернул клинок из плоти, то на него брызнул фонтан артериальной крови. Тело забилось в предсмертных конвульсиях, и уже через минуту затихло. Кровь пульсацией продолжала выплескиваться из шеи и течь, течь, пропитывая собой солому и доски сторожевой башни. Жека отнял руку ото рта трупа, кроме отхарканной крови на ней был глубокий отпечаток зубов. Только сейчас он заметил, что глаза у тела были широко распахнуты. Что видел этот несчастный, погибая? Жекино перекошенное, искаженное, жестокое лицо? В какой момент он испустил дух? Жека посмотрел на свои руки, совсем не дрожащие, твердые руки, в одной из которых он сжимал кинжал. В первый раз в жизни он поддался страху, позволил ему контролировать себя и заставить сделать то, чего он не хотел. Он еще не знал, насколько это станет привычно для него в будущем. Жека спихнул труп с коленок. Оставалось еще двое. Он проткнул горло им обоим быстрее, чем разбирался с первым. Было даже почище, но какая разница, если он и так уже весь замарался? Жека сделал все, что должен был, и более от него ничего не зависело. Он с трудом поднялся, опираясь на деревянные балки, и посмотрел вдаль, как эти самые часовые сколько? полчаса назад? Горизонт был темный и пустой. Если так и останется в ближайшие час-полтора, то придут караульные следующей смены и найдут три трупа и Жеку посреди них. И все будет бессмысленно, потому что больше его ничего не спасет. Он упал на колени, выронил кинжал и сложил ладони, переплетая пальцы. Кому Жека в этот момент молился? Какого идола призывал себе в помощь? От истощения и страха он потерял сознание, свалившись в лужу крови, быстрее, чем узнал: что бы это ни было, оно услышало его мольбу. Жека очнулся уже после рассвета от оглушающего хлопка, после которого все вокруг вздрогнуло. У него болела голова. Он не сразу вспомнил, где был и что тут делал. В городе под ним бушевал пожар и шла битва: звенела сталь, что-то постоянно разбивалось и рушилось, кто-то кричал. А выше и немного вдалеке висело густое облако красной пыли. Жека не догадывался, что это, пока не прозвучал второй взрыв, сильнее предыдущего, и что-то сверкнуло очень-очень ярко синим цветом, и опять земля задрожала, и рядом с красным облаком завился синий дым. А потом один за другим желтый, оранжевый, белый, зеленый, серебристый взрывы расчертили город, повисая в воздухе мутной паутинкой, грязной от смешавшихся цветов. — Библиотека, — еле слышно сказал Жека. Он понял, что только огромные запасы рунных камней и древние тайные руны, до которых добрался огонь или чья-то злодейская рука, могли вызвать подобное. Жека вгляделся в битву, пытаясь уловить ее ход. Но отсюда было ничего не разобрать. Кто-то сражался, другие бежали — это были воины или простые горожане, спасавшие свою жизнь? — стенали раненые или просто потерянные, никому не нужные люди. А потом Жека увидел вдалеке силуэт огромного лося. С двух сторон на его рога набросили петли и теперь тянули, пытаясь заставить преклонить морду к земле. Тот сопротивлялся, лягаясь заостренными копытами, и на Жекиных глазах проломил череп одному из своих пленителей. Но людей было больше, и у них были не только петли, но и крюки, и они повалили лося на землю и в нескольких местах вспороли ему брюхо. Рога обломали, чтобы забрать с собой, как трофей, и ничто в подохшем животном уже не выдавало, что это был оборотень, которому не дали принять человеческую смерть. Подул ветер, растягивая пыльное облако над городом, Жека закашлялся и стал спускаться вниз со сторожевой башни. Тут он нашел труп сторожа, который его впустил. Рядом догорал сигнальный огонь, разожженный слишком поздно. Жека сел рядом и стал ждать. Больше ему ничего не оставалось. Солнце поднялось к зениту, спряталось за облаками, не желая разглядывать эту кровавую баню — Жека полностью его понимал — потом немного покрапал дождь, прибивая пыль разорвавшихся рунных камней к земле, и уже ближе к вечеру Жека увидел его. Из глубины улиц по направлению к раскуроченным воротам шел человек: невысокий, припадавший на одну ногу, весь покрытый кровью и копотью. Одной рукой он держал меч, очевидно слишком длинный и тяжелый для этого, и широкое лезвие, лязгая, волочилось по земле. Никто не стал бы поступать так со своим оружием, но на клинке и так было столько зазубрин, как будто он побывал в сотне битв. В другой руке человек держал какой-то грязный мешок. — Денис! — Жека вскочил и подбежал к человеку, бросаясь ему на грудь. Денис отстранился от него, не поняв этого жеста. — Ты ранен? — спросил Жека обеспокоенно. — Я сейчас больше рана, чем человек, — невесело усмехнулся тот. — так и должно быть. — Что?.. Как тут все? Я ничего не видел. — Нави больше нет. Что будет с городом, решат князья. Ты все сделал правильно, мальчик. — Из Нави… никого? — переспросил Жека. Денис покачал головой. — А ты видел моих?.. — Сложно сказать. Но рядом со школой, там никого не должно было остаться в живых. Жека обхватил себя руками, тело прошила мелкая дрожь. Он молодец — попытался успокоиться он — он все сделал правильно. Денис же сказал, ему лучше знать. Жекин взгляд упал на мешок в его руке. — А что у тебя… там? — Тут? — Денис неохотно показал мешок. Он бросил на землю меч, засунул другую руку внутрь и вытащил отрубленную голову. Он держал ее за влажные, липкие волосы, шея была отсечена неровно, и с нее свисали мерзкие ошметки мяса. Жека еле заставил себя отвернуться и отковылять на пару шагов, и его тут же вывернуло наизнанку. Его рвало, казалось, собственными внутренностями, в попытке выблевать все отвратительное, что въелось в него за эту ночь. Денис бесстрастно посмотрел на голову. — Ты всегда был сильнее меня. И все же сегодня получилось… вот так. Смог бы ты когда-нибудь меня понять? — поинтересовался он. Голова не удостоила его даже взглядом. В конце концов, это была мертвая голова. Денис обиженно от нее отвернулся и засунул обратно в мешок. Он поднял свой меч и подошел к Жеке, утиравшему рот. — Надо уходить. — Куда? — Жека поднял брови. Денис кивнул в сторону разбитых ворот и больше ничего не сказал. Для Жени начиналась совсем новая жизнь. — Если бы только у меня хватало сил, — горько произнес Женя в ночной тишине и сжал ладонь в кулак. — если бы у меня была смелость, — продолжил он мечтательно: — я сумел бы искупить свой позор и спасти свою честь! Все переделал, все возродил. Ведь не могло быть так, идолы наверняка сберегли город: укрыли в земле, или в воде, или в небе. Ведь для чего-то люди ставят им кумиров? Разве они не могли помочь хотя бы раз? Иначе сколько получается крови, — он посмотрел на свои руки. — Конечно, нет. И страшно оттого, что ночь не шлет надежды на спасение, и нет исхода мне. Тяжко сознание бессилья моего. Он вздохнул. Почему-то от разговора с одиночеством стало легче, и действительно захотелось спать. Он так устал сегодня. А впереди ждали не менее утомительные дни. Внезапно его конь дернул ушами. Женя подошел и погладил его по холке: — Чего ты, Глок? Я разбудил тебя своим нытьем? Конь нелепо подобрал под себя копыта и встал на ноги. — Ну, что такое? — он вытянул морду, всматриваясь в темноту, и, когда Женя понял, что Глока подняла опасность, что-то уже сверкнуло оранжевым светом, и всю поляну затянуло густым туманом. Только рунные камни продолжали тускло светиться. — Возвращайся в город, — тихо велел Женя, и Глок послушался, рывком бросившись в лесную чащу. Конь без всадника явно дал бы понять, что что-то случилось, и привел бы подмогу. Блеснула синяя вспышка, и вслед за ней раздался маленький взрыв, переломивший ствол одного из деревьев, которое преградило коню путь. Глок поднялся на дыбы, и стрела пронзила его сердце. Животное упало, скуля и быстро издыхая. Женя даже не смог попрощаться с ним. Он подбежал к своему брошенному доспеху, чтобы достать из ножен меч и защищаться, но, прежде чем успел наклониться, другая стрела с желтым оперением вонзилась в землю у его ног. Женя отшатнулся и вовремя, потому что в следующий момент в то же место ударила молния. Ее отблеск подсветил четыре силуэта в тумане. — Кто вы? — крикнул Женя. Он уже давно не видел, чтобы луки использовали для чего-то, кроме охоты, но простыми селянами нападавшие не были. — Я заставлю вас заплатить за смерть моего коня! Это был дорогой конь! Четыре силуэта приблизились, ничего не отвечая, и Женя с опаской отступил. Теперь он мог разглядеть их фигуры лучше: двое обнажили мечи, еще один был лучником — Женя все еще считал это странным — руки четвертого были пусты, но менее опасным он от этого не становился. Наверняка, именно он скастовал анубис и нюк. Способные к рунной магии люди просто так по лесам не шлялись. Может, это был тот самый, со шрамом? Неспроста он показался Жене подозрительным… Не желая больше скрываться, четверо подошли совсем близко. Женя сглотнул, сделал шаг назад и уперся спиной в один из рунных камней. Он не верил своим глазам. Он никому и ничему в тот момент не верил. — Вижу, ты нас узнал, — без интонации сказал Валера. — Это хорошо, — Женя никак не мог заглянуть ему в лицо. В словах Валеры не было ничего личного, он как будто зачитывал выученный текст. — возьми свой меч и умри с оружием в руках, как полагается воину. Валера направил на него палаш, и они, наконец, встретились взглядами. В чужих глазах Женя прочитал себе приговор. А потом Валера остановился, как будто чего-то ждал. Чтобы атаковать, ему нужно было подойти еще на пару шагов, но он все этого не делал. Женя огляделся по сторонам, остальные тоже смотрели на него выжидающе, и в этот момент он понял: — Что? — он даже улыбнулся невольно. Как можно было придумать такую глупость? — Не буду я с вами сражаться! — Это последняя возможность. Собери остатки своего мужества и вступи в бой. — Валера, о чем ты? Мне незачем поднимать против тебя клинок. Я даже не знал, что ты жив. Я думал, вы погибли! — Жалко, что получилось иначе, да? — саркастично спросил Даня. — Нет! Конечно, нет, — Женя быстро помотал головой. У Дани в голосе была хоть какая-то эмоция, и стоило попробовать увещевать его: — Мы так давно не виделись, Дань. Я скучал… по всем вам. Даню видимо передернуло, и он отшатнулся от него, как от прокаженного, выставив вперед руку. Ну, хотя бы не стал угрожать мечом. — Илья… — Женя повернулся к лучнику. Сейчас он сам себе казался дураком, что не узнал его, еще увидев первую стрелу. В руках Ильи самые несуразные детские мечты становились простыми, как явь. Хотел быть лучником, как Саша, и стал. Хотел быть достойным человеком и, видимо, остался; в отличие от самого Жени. Илья испуганно отступил Валере за плечо и даже не дал к себе обратиться, спрятав лицо. — Родион, — у Жени сердце застучало в ушах. — Родя, я так сожалею… — его охватили страх и желание жить. Они диктовали Жене, что говорить, и он давно разучился им отказывать. — Я виноват, я мучаюсь своей виной. Да, вы заслуживаете мести. Почему бы вам не сжечь этот город в отместку? Я знаю как, я помогу. Смоленский князь участвовал в нападении на Киев, смоляне грабили и жгли город. Это было бы единственно справедливо… — Хватит, — перебил его Родион с отвращением. — Я долго пытался понять, что в человеке может сподвигнуть на такое. Но сейчас вижу… в тебе нет ничего, совсем ничего. Ты жалок и пуст. И мне стыдно, что я когда-то звал тебя другом. Женя опустился на колени. — Пощадите меня, — запричитал он. — Ты прав, прав. Я жалкий, я ничтожество. Так не опускайтесь до меня, проявите милосердие, — Родион скривился и пнул его в живот. Женя согнулся и отполз от него, уже не поднимаясь. Он тяжело дышал и плакал. Родион ничего не сказал и потянулся к ножнам за поясом, откуда достал небольшой кинжал. Валера и Даня коротко кивнули ему и убрали мечи. Илья достал свой кинжал из голенища сапога. Четыре одинаковых лезвия отражали волшебный свет рунных камней. Четверо обступили Женю со всех сторон. Сначала он увидел пыльные носы их сапог, а потом, стоило поднять затравленный взгляд, Валера нанес ему первый удар, в правый бок. Женя заорал от боли. У него потемнело в глазах, и он рефлекторно попытался перевернуться на живот, чтобы закрыть рану, но чья-то нога наступила ему на плечо и придавила к земле. Следующий удар нанес Даня, и он пробил Жене легкое. В первые мгновения этого не чувствовалось, ничего, кроме боли, на самом деле не чувствовалось, а потом он начал задыхаться и харкать кровью. Родион ударил куда-то в грудь, и в этот момент Женя отчетливо осознал: все, он не жилец. Как будто до этого огонек жизни в нем поддерживала дурманящая надежда, но теперь все стало ясно. И с этой безысходностью пришла ужасная, всепоглощающая злость. Женя увидел Илью, склонившегося над ним, чтобы добить. А потом лезвие кинжала вошло глубоко в плоть, минуя ребра и поражая сердце. Женино сознание замерцало и погасло, и душа освободилась, наконец, от гнетущего страха смерти. Валера одним движением обезглавил мертвеца. В его руках человеческая голова превратилась в ослиную морду — Валера отбросил ее от себя и велел: — Давайте, все вместе! Каждый из четверых покрепче сжал в руке свой окровавленный кинжал. И четыре голоса, слившись в один, произнесли слова обряда.

«Так высоко мой огонь: ни выше, ни жарче.

Так крепка моя клятва: ни сильнее, ни крепче.

На крови предателя вечной верности доверенным нам тайнам — клянемся!» — мрачная магия наполнила ореол рунных камней, и те засветились ярче, отвечая ей. Обычно люди использовали кристаллы, чтобы управлять волшебством, но были опасные и могущественные ритуалы, питавшиеся внутренней, жизненной силой человека. Клятва на крови была одним из них.

«Именем предателя никогда не поднять оружия против друг друга — клянемся!

Памятью предателя сохранить верность Нави, куда бы ни направила нас судьба — клянемся!

И пусть сталь запечатает мою клятву отныне и пока не погаснет мой огонь».

Слова отзвучали и растворились во тьме, рунные камни погасли, и поляну в лесной глуши поглотила темень. Каждый из четырех почувствовал, как клятва безвозвратно отняла какой-то кусочек его души и забрала себе, чтобы всегда оставаться рядом. Родион отошел от трупа, чтобы не запачкаться кровью, и сел на траву, опираясь спиной о ствол дерева. Даня подбежал и обеспокоенно наклонился над ним: — Все хорошо? — Да, просто… много магии сразу. Подошли Валера и Илья. — Что с ним? — Переколдовал, — просто объяснил Даня. — отдышится и в порядке будет. — А я говорил, что убивать лошадь — это лишний выпендреж, — заметил Валера. Родион только закатил глаза в ответ. — Ребята, вы понимаете, — неверяще отозвался Илья, как раз оттеревший свой кинжал от крови. — мы это сделали! — Да, не верится даже, — улыбнулся Даня. — столько сил и времени, и теперь все?.. — В смысле, все? Мы теперь взрослые, и свободные, и можем делать, что хотим! — Илья потрепал его и Валеру за плечи. — Да, совсем как… — начал Валера и осекся. — совсем как Нави, — закончил за него Родион. Он встал, несмотря на то, что у него до сих пор немного кружилась голова, и раскрыл руки для объятий. Смеясь, они обнялись все вместе, хлопая друг друга по спинам. Их связь стала еще крепче. Четыре всадника гнали коней по проселочной дороге, из-за ям и рытвин больше похожей на бездорожье. Несмотря на то, что они не знали здесь пути, выбрав ехать в обход, вместо того, чтобы воспользоваться большим трактом, всадники держались уверенно, понимая: ничто не могло представлять для них настоящей опасности. Они то замедлялись, чтобы перекинуться парой слов или рассказать забавную историю, то кто-то вырывался ненадолго вперед, чтобы вскоре остальные пришпорили лошадей и нагнали его. Всадники все ждали, когда на пути попадется деревня, чтобы спросить дорогу, и, наконец, один из них, имеющий лук, заметил силуэты крестьянских лачуг невдалеке.  — Идите сюда! — кликнул остальных Илья. Его белый жеребец по кличке Азимов поддержал хозяина ржанием. — Смотрите! Четверо подъехали ближе, но оказалось, что некому здесь было подсказать им, куда держать путь. Все дома были оставлены, двери отворены, крыши полуобвалились, повисшие ставни до скрипа колебал ветер. Деревня была полностью вымершей. — Лучше держаться стороной, — предупредил Илья. — до нас здесь побывала чума. — Ты думаешь? Тпру, Крокодил! — Даня спрыгнул с огненно-рыжего коня, одной рукой взял его под уздцы, другую положил на рукоять меча и направился меж пустых лачуг. — Деревню могла опустошить и война. — Не оставив никаких разрушений? — усомнился Валера. Он тоже спешился, наклонился и нашел на земле пыльную монетку. Его вороной конь, Калаш, с клеймом в виде ревущей головы, мгновенно оставил хозяина и ушел щипать траву у канавы. — Я бы предположил, что это просто голод. Смотри, — он показал Илье копейку. — Нельзя есть деньги. К ним приблизился Родион. Лошадь его была пепельно бледной, не такой сияющей белой, как конь Ильи, с умными зелеными глазами. — Нечего выяснять, что тут произошло, — он покачал головой. — Лучше поискать следы. Смерть не подскажет нам дорогу. Даня прошел деревню насквозь. Даже в лучшие времена она составляла от силы сорок домов, выстроенных вокруг идола Дажьбога. На окраине Даня увидел высокий межевой камень; он обозначал развилку. — Эй! Я, кажись, нашел указатель! — Даня спешился и подошел, приглядываясь. Это был потухший рунный камень, на котором была выгравирована надпись: «Направо пойдешь, коня потеряешь». Он начал читать и ужаснулся. Нет, Крокодил ему еще был нужен. «Налево пойдешь…» — но тут его окружили другие двое всадников, выгарцовывая вокруг Дани и его камня. Илья тащился где-то позади. — Что тут такое? — спросил Родион. — Это какой-то неправильный указатель, — откликнулся Даня. — На нем все дороги херовые. — Дак откуда нам знать, кто его поставил, — заметил Валера. — щас по солнцу сориентируемся. Даня бросил разглядывать камень и вскочил обратно на Крокодила. Все обратили свои взгляды на Валеру, который приложил руку ко лбу козырьком, нахмурился и внимательно вгляделся в небо. — Думается мне… — с умным видом сказал Валера. — думается мне, что надо было ехать по тому пути, которым мы добирались сюда. — Понятно, — Родион махнул на него рукой. — Возвращаться мы уже не будем. Слишком много времени прошло, чтобы смоляне не подняли переполох, — и тоже пригляделся к положению солнца. — Закат у нас на западе, — он начал рассуждать вслух, но солнце как назло было в самом зените. — и Галич тоже к западу отсюда… — Нашел! — перебил его Илья, нагоняя. Он вклинился на своем Азимове между лошадьми Валеры и Роди, сжимая что-то в руках. — Что у тебя такое? — Я карту нашел! — он развернул бумажный свиток и тут же поднял чуть повыше, чтобы конь не цапнул его зубами. Родион и Валера сразу заспорили, где они на карте, но в итоге нашли ту самую маленькую деревеньку и определились с тем, какую дорогу на развилке выбрать. И только Даня запомнил, что в описании на камне этот путь был последним, третьим. — Давайте сыграем в игру, — предложил Илья, пока они еще ехали бок-о-бок. — Кто из вас чем будет заниматься теперь, когда мы закончили с местью? — Хорошо, — легко согласился Даня. — я первый. Я хочу посмотреть варяжские земли, ходить на драккаре и покататься на оборотне! Пойду наемником в гильдию, на борт какого-нибудь из кораблей Союза Бласта. А ты, Родя? — Я? — Родион как будто не ожидал, что ему могут задать этот вопрос. — Я не знаю… — он пожал плечами. — Хотелось бы собрать свой отряд, но это все так, чепуха. Как сложится жизнь, так и будет. Но я знаю, кто ясно видит свое будущее, верно, Илья? Вернешься в Новгород, станешь купцом? — Нет. Нет, вряд ли, — уверенно заявил Илья. — Для военной защиты новгородцы приняли своим князем Александра, который обязал республику платить дань Орде. Не думаю, что теперь смогу вернуться в Новгород. Наймусь лучше в гильдию, в какой-нибудь отряд Ордена ЕСЛ. Буду носить крест на плаще, познакомлюсь с вампирами. А еще, говорят, ходит в их рядах арбалетчик, которому нет равных в стрелковом искусстве — померюсь с ним силами! — Хороший план, — одобрил Валера. — Остался только ты, — заметил Илья. — Что ты будешь делать? — Мне нет нужды что-то решать. Я воин Нави, им и буду. — Но ведь Нави… от Нави осталась только тень. Неужели, ты хочешь потратить на это всю свою жизнь? — Может быть, и не хочу, — терпеливо пояснил Валера. — но у меня нет выбора. Кроме того, кто сказал, что положение Нави останется таким навсегда? Все четверо пришпорили коней, устремляясь вперед по дороге, больше напоминавшей бездорожье. И впереди были разные, долгие-долгие пути. Первые двое отправятся в далекий край, и только один вернется. Третий станет предвестником конца, четвертый — символом возрождения. А последняя часть пророчества уже исполнилась, до боли буквально.