Verbunden

В нём его интересовало всё. В том числе отсутствие крыльев. Дмитрию это не давало спокойствия с самого первого дня их встречи. Михаэль делал всё безупречно: одет с иголочки, аккуратно пострижен, в отчётах ни одной, даже самой маленькой, помарочки. Ми-ха-эль. Одно его имя звучало как что-то неземное. Может быть дело в том, что в советском союзе такие имена редкость, а может и в личной симпатии Сеченова к обладателю данного имени. Но крылья. Где крылья. Узнать хотелось до ужаса и легкой дрожи по всему телу, но оставалось лишь предполагать. Спросить об этом было равноценно выстрелу в свою же ногу. Вопрос слишком личный для отношений "подчинённый-начальник". Такие вопросы иногда даже с родными не обсуждали, тема слишком личная и интимная. А тут что? Полу-формальное общение с сохранением высокочинных обращений. Дмитрия это душило. Душило каждый раз, когда он говорил "Хорошо, товарищ Штокхаузен" или называл его "Михаэль Генрихович". Хотелось звать абсолютно ласково и совершенно по-русски - Мишенькой. Коснуться уложенных волос, увидеть скрытую под слоями одежды спину и узнать, что же случилось. - Дмитр'ий Сер'геевич, что вы скажите? Из раздумий вывел мягкий немецкий акцент. - Может быть, можно отложить решение данного вопроса на несколько дней? - универсальный ответ Сеченова, когда он уходил в свои мысли и пропускал информацию сквозь себя, абсолютно не вникая в слова. Штокхаузен это знал. Понял после нескольких таких ответов своего начальника. - Да, конечно, я напишу официальный ответ от имени пр'едпр'иятия, о повтор'ном р'ассмотр'ении через несколько дней. - поправив стопочку с документами, Михаэль кратко кивнул головой и, развернувшись, направился к выходу из кабинета. Дмитрий смотрел ему в след. В эту ровную и бескрылую спину. - Герр Штокхаузен! - и зачем он его позвал? Сам ведь не знает, что и зачем делает. - Ja? - эти чёртовы немецкие слова в речи. Михаэль не замечал, как использовал их, но Дмитрий... Он заводился с каждого немецкого слова в речи своего заместителя. Хотелось слышать больше немецкого от Михаэля. Хотелось больше. Самого Михаэля в том числе. - К вечеру мне нужен отчёт по третьему блоку. Слышал, что у них там что-то необычное. - соврал. Нагло и совершенно бессовестно. Ничего интересного в третьем блоке не происходило. Самые обычные исследования. Хотелось спросить о прошлом, об этих крыльях, хотелось кричать, но он передумал в самый последний момент. - Как скажете, Дмитр'ий Сегр'еевич. Хлопок двери и тишина большого кабинета. Он снова один и снова не слышит немецкий акцент, снова не видит мягкие кудри, снова, снова, снова. Надо чем-то заняться. Чем угодно, лишь бы не думать ни о чём и ни о ком. Утонуть в работе и забыть о всём человечном, ведь он сам себе внушил, что ему не надо любить, что это глупо и отвлекает от работы и научных свершений. А что потом? На предприятии появился Михаэль Штокхаузен. И собственная пропаганда для себя единственного рухнула как карточный домик. - И снова здр'авствуйте. - почему он здесь так рано? Сколько вообще времени прошло? - Как вы и пр'осили - отчёт по тр'етьему отделу. - на стол сиротливо приземлилась папка с парой листов. - Спасибо. - кратко, смазано. А всё потому что несколько часов были пропущены из-за мыслей о том, кто находится в полу метре и о том, что надо о нём не думать. Краткий взгляд на часы - действительно, вечер. Михаэль уже собирался уходить, но его резко схватили за запястье. - Крылья... - единственное, что смог выдавить из себя Сеченов, смотря куда-то вниз и опуская свои собственные крылья как можно ниже, будто боясь смутить одним их наличием. - Пр'остите? - он надеялся, что он ослышался, что ему кажется. Только не это. Только не снова. Не от этого человека. Будь то майор - отшутился, отправил его работать и проблема решена. Здесь. Сейчас. Сейчас это Дмитрий Сергеевич Сеченов. Этому человеку врать нельзя. Он просто не может ему врать. - Крылья. Твои крылья. Что с ними. - не вопрос, утверждение. Паникующее, не уверенное, но утверждение. В кабинете было напряжённо. Слишком. Болезненно молчали оба. - Прошу вас, Михаэль, расскажите. - мольба. Дмитрий никогда верующим не был, но сейчас был готов молиться кому угодно и сколько угодно, только бы ему доверились и открылись. Отпустив чужую руку, он медленно и тихо повторил краткое "прошу". Больше слов не понадобилось. Михаэль стянул с себя пиджак, положил на край стола и замер. Дмитрий ждал. Молча, как самый верный пёс. Ждал чего-то. Его ударят? Молча уйдут? Да хоть что-то было лучше повисшей неопределенности. Он ждал всего, но только самого худшего, но к этому готов не был. Михаэль спустил с плеч рубашку. Перед главой предприятия 3826 мог быть весь мир, стоило ему только захотеть. Но его мир итак сейчас был перед ним. Стоял, показывая обнаженную спину, и слегка подрагивал, предвкушая повторение не самого приятного прошлого. И снова краткой подступью подбиралась неопределенность, которая была незаменимой спутницей этого вечера. Мягкое касание и мир Михаэля замер, а сердце пропустило удар. Сеченов касался лопаток самыми кончиками пальцев, совсем невесомо, боясь навредить и напугать. Он - врач. Бывших врачей не бывает, даже если ты уже давно не принимал пациентов и не носил медицинский халат. И как врачу ему всё предельно ясно с первого взгляда. Вырвали. Ведь он видит их - старые, рваные шрамы, на гладкой, как бархат, спине своего любимого человека. Ещё чуть-чуть. Хочется ещё немного прикоснуться к совершенству перед ним. И он это делает. Дмитрий обнимает Михаэля резко, прижимая спиной к своей груди, слегка касаясь затылка губами и укрывая их обоих своими крыльями, скрывая от всего мира. Не время и не место для разговоров. - Дмитр'ий... - с опаской роняет Михаэль. - Я. - хочется верить, что его не оттолкнут, не сдадут властям и не объявят предателем родины за порыв нежности к своему заместителю. Штокхаузен открывает рот, но не может выдавить ни слова, лишь тяжко выдыхает, разворачивается и утыкается начальству в грудь. Сеченов поправляет рубашку Михаэля и осторожно касается своими ладонями его лица. - Прошу, дай мне быть твоими крыльями. Просьба. Искренняя и мягкая просьба. Он готов. Готов быть для него всем, дать ему то, что он только пожелает. Мягкое касание губ. Лёгкий, совсем невесомый поцелуй, как абсолютное согласие. Эта просьба останется сугубо между ними, но алой нитью пройдет через всю жизнь.