Кажется, что мне всё равно, но ты мне не безразлична

Воздух на кисло-мшистой поляне был густым и влажным, он пах прелой листвой, озоном после недавнего разряда и чем-то неуловимо-сладковатым, как забродившая ягода. Этот запах всегда казался Кнайфу удушающим, слишком живым, слишком навязчивым. Он предпочитал стерильную прохладу металла, сухой запах пыли и озона от работающей техники. Но сейчас он не замечал ничего из этого. Весь его мир сузился до маленького, хрупкого тела, которое он держал в руках. Лампчка. Он сидел поодаль от остальных, прислонившись спиной к склизкому стволу гигантского гриба. Его лезвие тускло отражало фиолетовое небо. Там, в центре поляны, разворачивалась очередная драма — исключение. Голоса Нансенсу и И Краткого доносились до него искаженным эхом, как будто пробивались сквозь толщу воды. Он слышал выкрики, возмущение, может быть, даже плач. Ему было все равно. Абсолютно. Вся эта мышиная возня, вся эта борьба за выживание в шоу, которое давно перестало быть просто игрой, казалась ему сейчас бесконечно далекой и бессмысленной. Единственное, что имело значение, — это тяжесть в его руках. Лампчка была тяжелее, чем обычно. Или, может, это его руки ослабли от напряжения, державшего его в тисках уже несколько часов. Она не была больше той синей, прохладной лампочкой, которую он знал. Ее стекло горело неестественным, лихорадочным красным цветом, словно внутри нее разлили раскаленный металл . Этот цвет был чужим, враждебным. Он пульсировал, то разгораясь до слепящего алого, то тускнея до багрового, почти черного. И каждый раз, когда пульсация менялась, по ее телу пробегала мелкая дрожь, сопровождаемая тихим, скрежещущим звуком, похожим на помехи в радиоэфире. «Меня... меня... глюк... кто-то...» — вот все, что она смогла прошептать, когда он нашел ее . Ее голос, обычно звонкий и полный жизни, как колокольчик, теперь был рваным, прерывающимся статическим шумом. Кнайф осторожно, боясь причинить еще большую боль, провел кончиком пальца по ее раскаленной поверхности. Горячо. Слишком горячо. Лампочки накаливания должны быть теплыми, но это был жар болезни, жар чего-то инородного, что пожирало ее изнутри. Он видел опухоль, темный сгусток, разрастающийся в ее голове, видимый сквозь красное стекло . Это было отвратительно. Это было неправильно. Он помнил ее другой. Память, непрошеная и острая, как осколок стекла, вонзилась в его сознание.

***

Кухня. Еще до того, как все пошло наперекосяк. Лампчка, сияющая своим обычным, здоровым синим светом, суетилась у стола. Она решила приготовить роллы для всех . Кнайф сидел на табуретке, скрестив руки на груди, и делал вид, что ему скучно. На самом деле, он с интересом наблюдал за ее сосредоточенным лицом. Она высунула кончик языка от усердия, ее движения были быстрыми и немного неуклюжими. — Кнайфи, ну посмотри! — позвала она, не оборачиваясь. — Разве не идеально? Он хмыкнул. — Похоже на раздавленную гусеницу, обвалянную в рисе. Лампчка обернулась и надула губы. Ее сияние на мгновение стало чуть ярче от возмущения. — Ты ничего не понимаешь в высоком кулинарном искусстве! Это будет шедевр! Все оценят. Он знал, что не оценят. Большинство здешних обитателей предпочитали что-то попроще, а Курасан и вовсе считал ее готовку оскорблением для своих французских корней . Но Кнайф ничего не сказал. Он просто смотрел, как она, сияя от гордости, раскладывает свои «шедевры» на тарелке. Она всегда была такой — полной неугасимого, иногда наивного оптимизма . Она верила в лучшее в каждом, даже в нем. Даже когда он язвил, огрызался или намеренно пытался ее задеть, она видела за его колкостями что-то другое. Или делала вид, что видит. — Попробуй первый, — она поднесла ему ролл на палочках. Он выглядел еще более подозрительно вблизи. — Я не голоден. — Ну Кнайфушенька-душенька, — пропела она, используя одно из тех дурацких прозвищ, которые он ненавидел, но почему-то позволял ей. — Только один кусочек! Он вздохнул с преувеличенной мукой, словно его заставляли совершить подвиг, и неуклюже взял палочки. Ролл развалился на полпути ко рту. Лампчка хихикнула. Ее смех был чистым, как звон маленьких колокольчиков. Он заставил что-то теплое и забытое шевельнуться у Кнайфа внутри. — Криворукая, — проворчал он, но уголки его рта против воли дернулись вверх. Он быстро стер с лица намек на улыбку, когда она снова посмотрела на него. Тепло. Вот что он чувствовал рядом с ней. Не физическое тепло, а что-то другое. Ощущение, что его собственная внутренняя мерзлота, его вечная зима из сарказма и недоверия, немного отступала. Она была его личным, карманным солнцем.

***

Теперь ее свет был больным и красным. Он не грел. Он обжигал. Кнайф прикрыл глаза. Голоса с поляны стали громче. Кажется, кого-то исключили. Он не хотел знать, кого. Какая разница? Завтра будет новое испытание, новый идиотский конкурс, и И Краткий снова найдет способ унизить его, ударить, пнуть . А он снова будет огрызаться, потому что это единственное, что он умел. Защищаться. Нападать первым, чтобы не напали на него. Но как защитить ее? Это чувство было для него новым. Беспомощность. Он был ножом. Его предназначение — резать, разделять, действовать. Он мог разрезать металлоприемник, сделанный из бумаги и клея . Он мог угрожать, драться, быть острым и опасным. Но что он мог сделать против этой... болезни? Против этой красной скверны, что захватила ее разум и тело? Он не мог вырезать опухоль, не убив ее. Он не мог отфильтровать статические помехи из ее голоса. Он мог только сидеть здесь, в этой душной, влажной темноте, и держать ее, чувствуя, как ее жизнь утекает или, что еще хуже, искажается во что-то чудовищное. Он посмотрел на остальных. Брялок и Бутылыч что-то строчили в своих дневниках, бросая на него испуганные взгляды . Курасан стоял, задрав свой нос-круассан, и делал вид, что происходящее его не касается, но Кнайф видел, как напряжены его плечи. Они все боялись. Боялись ее. Боялись того, во что она превратилась. В их глазах она была уже не Лампчка, а бомба с часовым механизмом. Угроза. Злость, холодная и острая, пронзила Кнайфа. Они не имеют права. Они не знали ее. Никто из них не знал. Никто не видел, как она плакала, когда ее готовку раскритиковали . Никто не знал, как она испугалась Гуро-Соки, до визга, до дрожи . Она не была просто вечно улыбающейся оптимисткой. Она была живой, ранимой, и сейчас ей было больно и страшно. А они... они просто смотрели. Как на экспонат в кунсткамере. Он инстинктивно прижал ее ближе к себе, пытаясь заслонить от их взглядов. Его лезвие угрожающе блеснуло. «Только подойдите», — думал он. «Только попробуйте». Внезапно Лампчка в его руках дернулась. Ее глаза распахнулись. Но это были не ее глаза. Радужка, обычно простая и черная, теперь была заполнена красным, а в центре зрачка на долю секунды промелькнул чужой символ. Символ «N». Эн . — Мы... станем... одним... целым... — прошипел голос из ее рта. Это был не ее голос. Он был ниже, скрежещущим, и в нем звучала вековая злоба. Кнайфа сковал ледяной ужас. Это было хуже, чем он думал. Это не просто болезнь. Это одержимость. Кто-то, или что-то, было внутри нее, управляло ею, как марионеткой. Ее тело выгнулось дугой, и она издала долгий, искаженный помехами крик. Красный свет вспыхнул так ярко, что Кнайфу пришлось зажмуриться. Он почувствовал, как жар проникает сквозь его металлическую кожу, обжигая до самого нутра. А потом все стихло. Она снова обмякла, ее свет вернулся к больному, тусклому багрянцу. Она тяжело, прерывисто дышала. Кнайф сидел не двигаясь, его сердце (или что там у него было вместо сердца) колотилось где-то в районе рукоятки. Он только что заглянул в глаза врагу. И этот враг носил лицо его лучшего друга. Воспоминания снова нахлынули, на этот раз другие. Не теплые и уютные, а горькие.

***

Исключение. Одно из многих. Он снова стоял на вылет. Он всегда ожидал этого, с какой-то мрачной покорностью. Он знал, что его не любят. Он был колючим, неприятным, «токсичным», как они говорили. Он слышал шепот за спиной. Он видел, как зрители голосовали против него. Каждый раз он готовил себя к тому, что сейчас его имя назовут, и он провалится в эту бездну забвения. Но исключали не его. Снова и снова. Он оставался, а другие уходили. И каждый раз он чувствовал не облегчение, а странную, опустошающую вину. В тот вечер, после очередного такого испытания, он сидел один, в том же самом месте, под тем же грибом. Он не плакал, как тогда когда нервы сдали окончательно . Он просто был пуст. Все его иглы сарказма были втянуты, вся броня снята. Он просто устал. — Кнайфик? Он вздрогнул. Лампчка подошла бесшумно. Она светилась мягким, успокаивающим синим светом. Она не стала садиться рядом. Просто стояла, и ее свет окутывал его, как теплое одеяло. — Уходи, — хрипло сказал он. Он не хотел, чтобы она видела его таким. Разбитым. — Не уйду, — мягко ответила она. — Ты выглядишь так, будто тебя уронили в измельчитель. — Почти, — буркнул он. Она помолчала, давая ему пространство. Она никогда не лезла в душу с расспросами, если видела, что он не готов говорить. В этом была ее мудрость, которую многие принимали за простоту. — Знаешь, — сказала она наконец, — когда я боюсь, я представляю себе что-то очень хорошее. Например, огромное поле суши. И как я по нему катаюсь. Он не выдержал и фыркнул. Это было так по-детски, так глупо. И так в ее духе. — Ты неисправима. — А ты неисправимый ворчун, — она наконец села рядом, но на почтительном расстоянии. — Но это не страшно. Я все равно знаю, что ты хороший. — С чего ты взяла? — его голос был резким. — Я грубый. Я всех достаю. Меня все ненавидят. — Я не ненавижу, — просто сказала она.— И ты не достаешь. Ты просто... как ежик. Снаружи колючки, а внутри мягкое пузико. — У меня нет пузика, — проворчал он, чувствуя, как его заливает краска. — Есть, — уверенно заявила она. — Я видела. Иногда, когда ты думаешь, что никто не смотрит, и улыбаешься моим шуткам. Твои колючки втягиваются. Он молчал. Она видела. Она замечала то, что он так тщательно скрывал. И она не смеялась над этим. Она принимала это. Принимала его всего, целиком — с его шрамами, сколами, язвительностью и спрятанной где-то очень глубоко ранимостью . В тот вечер он впервые почувствовал, что у него есть друг. Настоящий. Не просто союзник по команде, не временный попутчик. Друг. И это чувство было таким огромным и пугающим, что он тут же спрятал его поглубже, под семью замками своего цинизма. Но оно было там. И грело.

***

И теперь этого друга у него отнимали. На его глазах. Исключение закончилось. Толпа на поляне начала расходиться. Кто-то ушел праздновать, кто-то — горевать. Но никто не подходил к ним. Они создали вокруг себя невидимый барьер из страха и отчаяния Кнайфа. Солнце, или что тут было вместо солнца, начало садиться, окрашивая небо в ядовито-оранжевые и фиолетовые тона. Становилось холоднее. Или это просто жар Лампчки начал спадать, оставляя после себя пугающий холод. Кнайф посмотрел на ее лицо. В полумраке красный цвет казался почти черным. Ее дыхание было едва заметным. Она выглядела такой беззащитной. Такой маленькой. «Я должен что-то сделать», — мысль была ясной и твердой, как алмаз. Он не знал, что. Он не знал, как. Он был всего лишь ножом против неведомой, всемогущей силы. Против симболара, который играл с ними, как с пешками. Против сущности, которая украла тело и разум его подруги. Шансов не было. Но он помнил ее синий свет. Он помнил ее смех. Он помнил чувство тепла, когда она была рядом. И он не мог этого отдать. Не без боя. Он осторожно, чтобы не разбудить ее или то, что спало внутри, наклонился и коснулся своим лбом ее стеклянного купола. Это был жест, которого он никогда себе не позволял. Слишком интимный, слишком откровенный. Но сейчас было не до масок. — Слышишь, Лампчка? — прошептал он так тихо, что его слова были неотличимы от шелеста листьев. Его хриплый голос дрожал. — Я не знаю, там ли ты еще. Но если ты меня слышишь... держись. Просто держись. Я что-нибудь придумаю. Я вытащу тебя. Я верну тебя. Он не знал, были ли это пустые слова, брошенные в пустоту. Но он должен был их сказать. Для нее. И для себя. Он выпрямился и снова посмотрел на поляну. Все разошлись. Они остались одни в сгущающихся сумерках. Он и она. Он поудобнее перехватил ее, устраивая на своих коленях. Он будет сидеть так всю ночь. Он будет ее стражем. Ее единственным защитником. Мир вокруг мог рушиться, шоу могло продолжаться, другие могли сражаться и умирать. Ему было все равно. Его мир был здесь, в его руках. И он был красным, больным, искаженным. Но он все еще был его миром. «Кажется, что мне всё равно», — подумал он, глядя в темнеющее небо, где зажигались чужие, холодные звезды. — «Но ты мне не безразлична». И в этой простой, невысказанной фразе было больше правды, чем во всех язвительных словах, что он произнес за всю свою жизнь. Он будет бороться за нее. Даже если придется резать саму реальность. Он вернет свой синий, теплый, невыносимо оптимистичный свет. Он должен.