Я чувствую себя странно, когда ты рядом

Городок, в котором поселились бывшие участники шоу, жил своей размеренной, почти сонной жизнью. Он был полной противоположностью той арене, полной криков, интриг и адреналина, которую они покинули. Здесь дни тянулись лениво, словно патока, а воздух был пропитан запахом свежей выпечки и влажной после дождя земли. Для многих это место стало спасением, тихой гаванью. Для Курасана оно было клеткой. Он снял себе небольшую квартирку над пекарней, что было верхом иронии. Запах теплого хлеба и ванили, который так нравился прохожим, для него был постоянным напоминанием о собственной сущности — хрустящей, слоистой, но пустой внутри. Или, по крайней мере, он так себя ощущал. Победа в шоу не принесла удовлетворения. Воспоминания о его собственных поступках — жестоких, эгоистичных, расчетливых — липли к нему, как крошки к маслу, и от них было невозможно избавиться. Он редко выходил из дома. Иногда по ночам, когда улицы пустели, он бродил по сонным переулкам, прячась в тени зданий. Он избегал встреч с другими участниками. Особенно с теми, кто был в его «Банде». Особенно с ней. Чашечка. Ее имя отдавалось в его сознании тихим, хрустальным звоном. Он помнил ее — тихую, почти незаметную, с огромными, доверчивыми глазами. Помнил, как игнорировал ее идеи, как отмахивался от ее робких предложений, как видел в ней лишь удобный инструмент для переноски Нансенсу . А потом он помнил ее лицо в седьмом эпизоде. Лицо, искаженное болью и обидой, когда она наконец высказала все, что накопилось. Тот день стал для него холодным душем. Он впервые по-настоящему увидел ее, и это зрелище было невыносимым. Чашечка жила на другом конце города, в маленьком домике с садом, полным ромашек и мяты. Ее жизнь, казалось, была такой же чистой и светлой, как ее фарфоровые бока. Она работала в местной библиотеке, и иногда, проходя мимо, Курасан видел ее силуэт в окне — она сидела за столом, перебирая книги, и мягкий свет лампы окутывал ее фигурку теплым сиянием. В эти моменты в его груди что-то сжималось. Это было незнакомое, неприятное чувство, похожее на изжогу, но только не в желудке, а где-то в области сердца. Он ненавидел это чувство. Однажды их пути все-таки пересеклись. Был серый, промозглый осенний день. Мелкий дождь висел в воздухе, превращая мир в размытую акварель. Курасан, натянув капюшон поглубже, брел в магазин за продуктами, проклиная погоду, город и собственное существование. Он свернул за угол и буквально столкнулся с кем-то. — Ой, простите! — раздался тихий, до боли знакомый голос. Он поднял глаза. Перед ним стояла Чашечка. Она держала в руках несколько книг, прижимая их к груди, чтобы защитить от влаги. Ее новый ассет — округлый, с изящными узорами в виде дубовых листьев — выглядел еще более хрупким под этим унылым небом. — Курасан? — удивленно прошептала она. В ее глазах на мгновение мелькнул страх, который она тут же постаралась скрыть. Он замер. Все слова, которые он мог бы сказать — «привет», «извини», «как дела» — застряли в горле колючим комом. Он просто смотрел на нее, а в голове проносился вихрь из воспоминаний: ее тихий голос, ее полезные советы, которые он отвергал, ее слезы. — Я… — начал он и осекся. Что «я»? Чашечка тоже молчала. Неловкость между ними стала почти осязаемой, плотной, как туман. Она сделала маленький шажок в сторону, собираясь обойти его. — Мне нужно идти, — сказала она, не поднимая на него глаз. — Книги промокнут. Она быстро прошла мимо. Курасан остался стоять на месте, провожая ее взглядом. Он чувствовал себя странно. Очень странно. Это было не раздражение, не злость, не его привычная язвительность. Это было что-то другое. Пустота, смешанная с сожалением. Он смотрел ей вслед, пока ее фигурка не растворилась в дождливой дымке, и впервые за долгое время ему захотелось не разрушать, а что-то исправить. Но он не имел ни малейшего понятия, как. Прошла неделя. Дождь, казалось, зарядил насовсем. Он барабанил по крышам и подоконникам, превращая улицы в мутные реки. Курасан почти не выходил из квартиры, проводя дни в компании своих мрачных мыслей. Встреча с Чашечкой не выходила у него из головы. Ее испуганный взгляд преследовал его, и то странное чувство в груди становилось все сильнее. В один из таких дней у него закончился кофе. Для кого-то это была бы мелкая неприятность, но для Курасана утренний кофе был ритуалом, единственным, что хоть как-то структурировало его бесцельное существование. Раздраженно вздохнув, он натянул куртку и вышел на улицу. Дождь лил как из ведра. Единственным местом, которое работало в такую погоду и где можно было найти хороший кофе, была маленькая кофейня «Уютный уголок» на центральной площади. Курасан ненавидел это место за его приторное название и вечно улыбающуюся бариста, но выбора не было. Он вошел внутрь, стряхивая с капюшона капли воды. В кофейне было тепло и пахло корицей. За одним из столиков у окна сидела она. Чашечка. Она не заметила его. Она смотрела в окно на струи дождя, медленно помешивая ложечкой в своей чашке. Рядом с ней на столе лежала раскрытая книга. Она выглядела умиротворенной и немного грустной, словно персонаж из старого фильма. Курасан замер у входа. Часть его хотела немедленно развернуться и уйти, сбежать от этой неловкости, от ее взгляда. Но другая, более настойчивая часть, заставила его остаться. Он медленно подошел к стойке и заказал эспрессо. Пока бариста готовила кофе, он не сводил с Чашечки глаз. Она была одна. Почему-то эта мысль его зацепила. Он всегда представлял ее в окружении друзей, таких же светлых и добрых, как она сама. Но сейчас она была одна, и в ее одиночестве было что-то общее с его собственным. Получив свой заказ, он на мгновение замешкался. Все столики, кроме одного, были заняты. Свободным был только тот, что напротив Чашечки. Это была какая-то злая шутка судьбы. Он мог бы взять кофе с собой, но мысль о возвращении в свою пустую, холодную квартиру показалась ему невыносимой. Сделав глубокий вдох, он направился к ее столику. — Здесь… не занято? — хрипло спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более нейтрально. Чашечка вздрогнула и подняла на него глаза. Удивление, страх, любопытство — целая гамма эмоций промелькнула на ее лице. — Нет, — тихо ответила она. — Не занято. Он сел напротив, поставив свою крошечную чашку эспрессо на стол. Тишина, повисшая между ними, была еще более оглушительной, чем в прошлый раз. Он чувствовал себя огромным и неуклюжим рядом с ее изящной фигуркой. Он не знал, что говорить. Все его обычные язвительные реплики казались здесь неуместными и глупыми. Он сделал глоток кофе. Горький вкус немного привел его в чувства. Он посмотрел на книгу, которую она читала. «Сборник стихов о море». — Интересно? — спросил он, сам удивляясь своему вопросу. Чашечка моргнула, словно не ожидала, что он заговорит. — Да, очень. Здесь красивые образы. «Море смеялось, бросая в лицо соленые брызги…» Она замолчала, покраснев. — Прости, я… — Нет, ничего, — неожиданно для самого себя сказал Курасан. — Это… красиво. Он снова посмотрел в окно. Дождь все так же стучал по стеклу, создавая свою собственную меланхоличную мелодию. — Я люблю дождь, — вдруг тихо сказала Чашечка. — Когда он такой сильный. Кажется, будто он смывает все плохое. Очищает. Курасан промолчал. Он никогда не думал о дожде в таком ключе. Для него это всегда была просто слякоть и неудобство. Но сейчас, слушая ее тихий голос и глядя на капли, стекающие по стеклу, он вдруг почувствовал то, о чем она говорила. Очищение. Они сидели молча еще несколько минут, но это молчание было уже другим. Не неловким и напряженным, а спокойным, наполненным звуками дождя и запахом кофе. Курасан допил свой эспрессо. — Мне пора, — сказал он, поднимаясь. — Да, конечно, — кивнула Чашечка, снова опустив глаза в свою книгу. Он уже сделал шаг от стола, но что-то заставило его остановиться. — Чашечка, — позвал он. Она подняла на него вопросительный взгляд. — То, что было на шоу… Я… — он запнулся. Слово «прости» было для него чужеродным, оно царапало горло. — Я вел себя неправильно. Сказав это, он быстро развернулся и вышел из кофейни, не дожидаясь ответа. Он шагал под дождем, не замечая холода. А в груди вместо привычной пустоты и раздражения теплилось что-то новое. Легкое и теплое, как пар от чашки горячего чая в промозглый день. После разговора в кофейне прошло несколько дней. Курасан ожидал, что станет легче, но стало только сложнее. Его короткое, скомканное извинение казалось ему теперь жалким и недостаточным. Он постоянно прокручивал в голове тот момент, пытаясь представить, что она подумала. Наверное, решила, что он просто издевается. Он стал чаще выходить на улицу, сам не зная зачем. Какая-то неведомая сила тянула его в те места, где он мог бы ее встретить: к библиотеке, на центральную площадь, в маленький парк у реки. Он не собирался с ней говорить. Он просто хотел ее увидеть. Убедиться, что она в порядке. Это было странное, иррациональное желание, которое он не мог себе объяснить. И он ее видел. То она шла по улице с Нансенсу, и они о чем-то весело щебетали. То сидела на скамейке в парке, читая книгу и улыбаясь своим мыслям. Каждый раз при виде нее сердце Курасана делало странный кульбит. Он тут же прятался или сворачивал в переулок, чувствуя себя глупым шпионом. Однажды он увидел, как она пыталась достать с верхней полки в книжном магазине какой-то тяжелый том. Она тянулась, вставала на цыпочки, но ее роста не хватало. Продавец был занят с другим покупателем. Курасан стоял в другом конце зала, наблюдая за ее тщетными попытками. Его первая реакция была — усмехнуться. Его вторая — раздраженно отвернуться. Но третья, самая неожиданная, заставила его сдвинуться с места. Он молча подошел сзади, легко снял с полки нужную ей книгу и протянул ей. — Эту? — спросил он. Чашечка обернулась так резко, что чуть не выронила сумку. Ее щеки залил румянец. — Д-да… Спасибо, — пролепетала она, принимая книгу. Это был атлас звездного неба. — Увлекаешься астрономией? — его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Немного, — кивнула она, прижимая книгу к себе, словно щит. — Это так красиво. Бесконечность. Мне нравится думать, что где-то там, среди всех этих звезд, есть место, где все счастливы. Курасан хмыкнул. — Наивно. Чашечка вскинула на него глаза, и в них промелькнула обида. — Может быть. Но иногда наивность — это единственное, что помогает не сойти с ума. Она развернулась и пошла к кассе. Курасан снова остался один, чувствуя себя полным идиотом. «Наивно». Зачем он это сказал? Он же не хотел ее обидеть. Он просто… просто это было в его стиле. Говорить колкости, язвить, обесценивать. Это была его броня, которую он носил так долго, что она почти приросла к коже. Но сейчас эта броня казалась невыносимо тяжелой и неудобной. Он вышел из магазина и увидел ее на автобусной остановке. Она стояла, обняв свой атлас, и выглядела расстроенной. Курасан почувствовал укол совести, такой острый, что ему захотелось застонать. Он не мог просто так уйти. Медленно, словно ступая по тонкому льду, он подошел к ней. — Я не это имел в виду, — сказал он тихо. Чашечка посмотрела на него безразлично. — Неважно. — Нет, важно, — настойчиво произнес он. — Я… Я не умею по-другому. Говорить. Я не хотел тебя обидеть. Просто… мысль о всеобщем счастье кажется мне… нереальной. Она молчала, рассматривая свои туфли. — Счастье не обязательно должно быть всеобщим, — наконец сказала она. — Иногда достаточно одного маленького, личного счастья. Как, например, найти нужную книгу. Или выпить чашку горячего какао в дождливый день. Или когда кто-то… помогает тебе достать книгу с полки. Она подняла на него взгляд, и в ее глазах больше не было обиды. Только тихая, всепонимающая грусть. — Спасибо тебе, Курасан. За помощь. Подошел автобус. Чашечка зашла внутрь, бросив на него прощальный взгляд. Автобус уехал, оставив Курасана одного на остановке. Он смотрел на свои руки. Руки, которые только что помогли ей. И он понял, о чем она говорила. О маленьком, личном счастье. И это чувство, которое он испытал, когда протянул ей книгу, было именно таким. Хрупким, мимолетным, но настоящим. И ему отчаянно захотелось испытать его снова. Желание что-то исправить, сделать что-то хорошее для Чашечки, не отпускало Курасана. Оно свербело под ребрами, мешало спать. Он перестал прятаться и начал искать встречи с ней. Неловкие «привет» в коридоре библиотеки, случайные столкновения в парке. Каждая такая встреча была для него испытанием, но он упорно шел на это. Чашечка, казалось, тоже изменила свое отношение. Страх в ее глазах сменился настороженным любопытством. Она больше не старалась быстрее уйти, а иногда даже поддерживала короткий разговор о погоде или о новой книге. Это были маленькие шаги, но для них обоих они были огромными. Однажды вечером Курасан сидел на крыше своего дома. Он любил это место. Отсюда открывался вид на весь город, утопающий в огнях, и на бескрайнее темное небо. Он думал о словах Чашечки про звезды. Про бесконечность. Внезапно он услышал тихие шаги. Он обернулся. На крышу, с трудом перелезая через бортик, выбралась Чашечка. В руках она держала свой атлас звездного неба. — Что ты здесь делаешь? — удивленно спросил Курасан. — Я… я увидела тебя из окна библиотеки, — смущенно ответила она. — Я живу тут недалеко. И… я подумала, что это идеальное место, чтобы смотреть на звезды. Если я тебе не помешаю, конечно. — Не помешаешь, — буркнул он, отодвигаясь, чтобы освободить ей место. Она села рядом, но на почтительном расстоянии. Некоторое время они сидели в тишине, глядя на небо. Ночь была ясной, и мириады звезд мерцали, словно рассыпанные бриллианты. — Красиво, — прошептала Чашечка. — Вон там, видишь? Это Кассиопея. А чуть левее — Большая Медведица. Она открыла атлас и начала показывать ему созвездия, рассказывая о них тихим, увлеченным голосом. Курасан слушал ее, почти не вникая в названия. Его завораживал ее голос, ее профиль, освещенный бледным светом луны, блеск в ее глазах. Он никогда не видел ее такой — живой, воодушевленной, забывшей о своей обычной робости. — А ты знал, что свет от некоторых звезд летит до нас тысячи лет? — спросила она. — Мы видим их такими, какими они были в далеком прошлом. Может быть, некоторых из них уже и нет. — Как мы, — неожиданно для себя сказал Курасан. Чашечка замолчала и посмотрела на него. — Что ты имеешь в виду? — Мы. На шоу. Мы тоже были другими. И люди помнят нас такими, какими мы были тогда. Жестокими, глупыми, смешными. Но нас тех уже нет. А свет все идет. Он говорил тихо, глядя куда-то вдаль. Слова сами срывались с его губ. — Я был ужасен, Чашечка. Я знаю это. Я был лидером «Банды», но я не был другом. Я использовал вас. И тебя. Я был жесток и несправедлив. И я… я сожалею об этом. Он наконец выговорил это. Слово «сожалею» прозвучало хрипло, но искренне. Он ожидал чего угодно: что она промолчит, что скажет что-то вроде «да, ты был ужасен», что просто встанет и уйдет. Но Чашечка подвинулась ближе. Так близко, что он почувствовал тепло, исходящее от нее. — Мы все были не идеальны, Курасан, — тихо сказала она. — Шоу вытаскивало из нас худшее. Страх, желание выжить любой ценой. Я тоже была не лучше. Я была тихой, незаметной, я боялась сказать слово против. Я позволила тебе так с собой обращаться. Она вздохнула. — Но ты прав. Тех нас больше нет. Мы изменились. Ты изменился. — С чего ты взяла? — горько усмехнулся он. — Я все тот же язвительный и нелюдимый тип. — Нет, — мягко возразила она. — Тот Курасан никогда бы не извинился. Никогда бы не помог достать книгу с полки. И никогда бы не стал сидеть здесь и говорить со мной о звездах. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде была такая теплота и принятие, что у Курасана перехватило дыхание. — Я вижу, как ты стараешься, Курасан. И я ценю это. Она робко протянула руку и коснулась его руки. Ее прикосновение было легким, почти невесомым, но для Курасана оно было подобно удару тока. Он замер, боясь пошевелиться. Он не помнил, когда к нему в последний раз прикасались с такой нежностью. Наверное, никогда. Странное чувство в его груди снова вернулось, но теперь оно не было неприятным. Оно было теплым, разливающимся по всему телу, как горячий шоколад. Он посмотрел на их руки — ее изящная, светлая ладонь на его грубой, слоистой поверхности. Они были такими разными. Но почему-то сейчас это казалось правильным. Он не убрал руку. Они так и сидели под безмолвными, древними звездами, и тишина между ними была наполнена невысказанными словами, хрупким доверием и обещанием чего-то нового и светлого. И Курасан впервые в жизни почувствовал, что он не один. После той ночи на крыше все изменилось. Неловкость исчезла, уступив место легкому, комфортному общению. Они стали видеться чаще. Гуляли по парку, пили кофе в той самой кофейне, часами разговаривали в библиотеке, пока строгая библиотекарша не начинала на них шикать. Курасан обнаружил, что ему нравится слушать Чашечку. Она рассказывала ему о книгах, которые прочла, о смешных случаях на работе, о своих маленьких мечтах. А она, в свою очередь, с удивлением узнала, что за его язвительной оболочкой скрывается острый ум и своеобразное чувство юмора. Он мог одной фразой высмеять напыщенного чиновника или подметить забавную деталь, которую никто другой не замечал. Рядом с ней он оттаивал, позволяя себе быть… собой. Настоящим собой, а не тем персонажем, которого он играл на шоу. В один из теплых солнечных дней, когда лето уже прощалось с городом, оставляя в воздухе золотистую дымку, Чашечка предложила: — А давай устроим пикник у реки? Курасан сначала хотел отказаться. Пикник. Это звучало слишком… мило. Но потом он представил себе этот день: солнце, река, она… и согласился. Они встретились на окраине города, у старого ивового дерева, склонившего свои ветви к самой воде. Чашечка принесла плетеную корзинку, из которой пахло яблоками и свежей выпечкой. Она расстелила на траве клетчатый плед и с гордостью начала доставать угощения: сэндвичи, яблочный пирог, термос с мятным чаем. — Я сама все приготовила, — смущенно сказала она. Курасан смотрел на все это, и на его лице появилась легкая улыбка. Настоящая, не язвительная усмешка. — Выглядит… впечатляюще. Они ели, разговаривали, смеялись. Курасан рассказывал ей о своем детстве в большой парижской пекарне, о том, как он мечтал стать не просто выпечкой, а чем-то большим. Чашечка рассказывала о своей тихой жизни в маленьком городке, о любви к старым вещам, у каждой из которых есть своя история. Солнце припекало. После обеда их разморило, и они просто лежали на пледе, глядя на облака, плывущие по голубому небу. — Смотри, — сказала Чашечка, показывая пальцем вверх. — Вон то облако похоже на дракона. А то — на корабль с парусами. Курасан прищурился. — А вон то, — сказал он, — похоже на Кнайфа, когда он злится. Чашечка рассмеялась. Ее смех был похож на звон колокольчиков. Курасану захотелось слушать его вечно. Он повернулся на бок и посмотрел на нее. Она лежала, подложив руки под голову, и ее лицо было таким безмятежным и счастливым. Солнечные лучи играли на ее фарфоровой поверхности, заставляя ее светиться изнутри. — Чашечка, — тихо позвал он. — Мм? — она повернула к нему голову. — Я чувствую себя странно, когда ты рядом. Она посмотрела на него с беспокойством. — Странно? Плохо? — Нет, — он покачал головой. — Не плохо. Просто… по-другому. Когда я один, внутри пустота. Или раздражение. А когда ты рядом… там что-то есть. Что-то теплое. Я не знаю, как это называется. Он говорил искренне, без своей обычной брони. Он был уязвим, и впервые в жизни его это не пугало. Чашечка улыбнулась. Так тепло и нежно, как никогда раньше. — Мне кажется, я знаю, как это называется, — прошептала она. — Это называется спокойствие. И счастье. Она подвинулась к нему совсем близко, и их плечи соприкоснулись. — Я тоже это чувствую, Курасан. Когда ты рядом. Они лежали так долго, в уютной тишине, согретые солнцем и своей внезапной, неожиданной близостью. И Курасан понял, что то странное чувство, которое мучило его с самой первой встречи, было не болезнью, а лекарством. Лекарством от одиночества, от злости, от прошлого. Это было чувство дома. И его дом был рядом с ней. Прошли месяцы. Осень сменилась снежной, тихой зимой, а затем уступила место робкой, звенящей капелью весне. Жизнь Курасана и Чашечки вошла в новое, счастливое русло. Они были неразлучны. Их дружба, родившаяся из неловкости и сожалений, расцвела и окрепла. Курасан изменился. Нет, он не превратился в милого и пушистого добряка. Он все так же мог съязвить или отпустить колкое замечание, но теперь в его словах не было злобы. Это была лишь часть его натуры, которую Чашечка принимала и даже находила забавной. Он стал спокойнее, увереннее. Пустота внутри него заполнилась теплом. Он даже устроился на работу — стал вести колонку с саркастическими обзорами в местной газете, и его статьи пользовались огромным успехом. Чашечка тоже расцвела. Рядом с ним она стала смелее, увереннее в себе. Она больше не боялась высказывать свое мнение, научилась смеяться над его шутками и иногда даже отвечала ему тем же. Ее тихая сила, которую он когда-то не замечал, теперь была для него опорой и источником вдохновения. Их отношения были предметом сплетен и пересудов среди других участников шоу. Никто не мог поверить, что жестокий и эгоистичный Курасан и тихая, хрупкая Чашечка могут быть вместе. Но им было все равно. Они создали свой собственный маленький мир, уютный и защищенный от посторонних глаз. Однажды ранним весенним утром они, как и в тот памятный день, сидели на крыше. Только теперь они сидели близко друг к другу, укрывшись одним пледом, и пили горячий кофе из двух одинаковых чашек. Они смотрели, как солнце медленно поднимается над городом, окрашивая небо в нежные, пастельные тона. — Помнишь, ты говорила, что свет от некоторых звезд идет к нам тысячи лет? — спросил Курасан, нарушая утреннюю тишину. — Помню, — улыбнулась Чашечка. — Мне кажется, я понял, что это значит. Наше прошлое всегда будет с нами. Люди всегда будут помнить нас такими, какими мы были на шоу. Этот свет будет идти еще долго. Он сделал паузу, а затем повернулся к ней и взял ее руку в свою. — Но это неважно. Важно то, какие мы сейчас. Здесь. Вместе. И какой свет мы излучаем теперь. Чашечка прижалась к его плечу. — Я люблю наш новый свет, Курасан. — Я тоже, — тихо ответил он. — Я тоже, Чашечка. Он больше не чувствовал себя странно, когда она была рядом. Он чувствовал себя правильно. Целостно. На своем месте. Он посмотрел на ее счастливое лицо, освещенное первыми лучами восходящего солнца, и понял, что его личная, маленькая бесконечность, его собственное звездное небо — это она. И в этом небе он был готов остаться навсегда.