Память пепла

Я оказался на поле — бескрайнем, покрытом высокой травой, что колыхалась под теплым ветром, пахнущим цветами и землей. Солнце стояло высоко, его свет был мягким, золотым, и я чувствовал себя легким, почти невесомым. Рядом со мной бежал мальчик — тот самый, из моих снов, из обрывков прошлого, которые я не мог собрать воедино. Его волосы, темные и растрепанные, блестели на солнце, а смех, звонкий и чистый, эхом отдавался в груди. Мы играли, гоняясь друг за другом, падая в траву, катаясь с холма, пока мир не закружился в вихре радости. Его глаза, темные, как ночное небо, лучились теплом, и я чувствовал, что он — часть меня, часть, которую я потерял. Я знал его, но не мог вспомнить, кто он. Это было как пытаться поймать дым — чем сильнее я старался, тем быстрее он ускользал. Но вдруг небо потемнело. Тучи, тяжелые и черные, как уголь, начали стремительно сгущаться над полем, закрывая солнце. Ветер стал холодным, резким, он хлестал по лицу, вырывая траву с корнем. Я остановился, задыхаясь, чувствуя, как сердце сжимается от внезапного страха. Мальчик все еще бежал впереди, но его фигура начала растворяться, как тень в бурю. Его смех затих, заглушенный нарастающим воем ветра, а его силуэт становился все более размытым, будто он таял в воздухе. — Подожди! — крикнул я, бросаясь за ним, но мои ноги увязали в грязи, которая появилась из ниоткуда. Я протянул руку, пытаясь дотянуться до него, но пальцы хватали только пустоту. Гром расколол небо, молнии вспыхивали, ослепляя меня, и каждая из них была как удар, сотрясающий землю. Буря усиливалась, ветер рвал мою одежду, а дождь, холодный и жесткий, бил по коже, как иглы. Я кричал его имя, но не знал, как его зовут, и это незнание было как нож в груди. Я должен был его спасти. Должен был удержать. И вдруг я почувствовал тяжелую руку на своем плече. Она была холодной, сильной, почти железной, и я замер, чувствуя, как страх сковывает тело. Я обернулся, но там никого не было — только буря, только тьма, только молнии, которые освещали пустое поле. Мой крик застрял в горле, и в этот момент я услышал голос — низкий, древний, как сама земля: — Пробужденный. Я рывком проснулся, задыхаясь, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Казарма была все той же — холодной, темной, с запахом сырого камня и старого дерева. Лунный свет все еще лился сквозь окно, но теперь он казался мне зловещим, как будто скрывал что-то. Мой амулет горел на груди, почти обжигая кожу, и я знал, что голос, который я слышал, принадлежал Эвераэль. Ее зов, ее присутствие были такими же реальными, как мое собственное дыхание, но в них было что-то новое, что-то тревожное. — Эвераэль, — прошептал я, прижимая руку к амулету, пытаясь дотянуться до нее через нашу связь. — Что это значит? Пробужденный? Что происходит? Я ждал, чувствуя, как ее тепло в моей груди пульсирует, но ответа не было. Тишина, которую она оставила, была хуже любого шторма. Мои мысли закружились, как листья в той буре из сна. Пробужденный? Это было связано со мной? С ней? С мальчиком, чье лицо я не мог вспомнить? Я чувствовал, как тревога, холодная и липкая, поднимается из глубины, как будто я стоял на краю пропасти, не видя дна. Я не понимал, что происходит, и это незнание было как яд, медленно отравляющий меня. Я сел на койке, обхватив голову руками, пытаясь унять дрожь. Казарма спала, но я слышал тихое дыхание других кадетов, скрип кроватей, далекий вой ветра за стенами. Все было обычным, но я чувствовал, что что-то изменилось. Что-то внутри меня. Эвераэль знала больше, чем говорила, но ее молчание было как стена, которую я не мог пробить. Я сжал амулет, чувствуя, как опал в форме крыла отдает тепло, но это тепло не успокаивало. Оно было как предупреждение. Я лег обратно, но сон больше не шел. Мои глаза были прикованы к потолку, где тени все еще напоминали драконьи крылья, а в груди росло чувство нарастающего непонимания, как будто я был пешкой в игре, правил которой не знал. Кто я? Почему Эвераэль выбрала меня? И кто этот мальчик, чье лицо ускользает, как дым? С момента Молотьбы прошло уже несколько дней. Ответов не было, только тревога, которая сжимала сердце, и зов Эвераэль, который, даже в ее молчании, не давал мне покоя.

***

Я, сидел на спине Саэнтара, мои пальцы крепко сжимали гребень его чешуи, темной, как закатное небо, с багровыми отблесками, которые вспыхивали в слабом свете предрассветного солнца. Холодный утренний воздух южного леса бил в лицо, проникая сквозь плотную ткань моей формы, и я чувствовал, как кожа покрывается мурашками. Лес внизу был окутан густым туманом, который клубился между стволами сосен и дубов, как призрачный океан, поглощающий все, кроме верхушек деревьев. Их ветви, черные и голые, тянулись к небу, словно когти, а где-то вдалеке ухала сова, ее голос был единственным звуком, кроме мощных взмахов крыльев Саэнтара. Небо над нами было серым, с тонкими розовыми полосами на горизонте, где солнце только начинало пробиваться, но его свет был холодным, далеким, как будто не желал касаться этого мира. Саэнтар летел ровно, его крылья рассекали воздух с глухим гулом, но в его движениях была какая-то напряженность, которой я раньше не замечал. Обычно он был живым, почти насмешливым, его голос в моей голове звучал с легкой иронией, подтрунивая над моими ошибками или людскими слабостями. Но сегодня он молчал. Его голубые глаза, которые я видел, когда он поворачивал голову, были прищурены, сосредоточены, как будто он прислушивался к чему-то, чего я не мог услышать. Эта тишина была тяжелой, почти осязаемой, и она грызла меня, как холодный ветер, пробирающий до костей. Я чувствовал, как тревога, словно яд, медленно растекается по венам. Что-то было не так. — Саэнтар, — сказал я, мой голос прозвучал хрипло, почти заглушенный ветром. — Что происходит? Ты молчишь, с того момента как завершилась Молотьба. Его крылья на мгновение замерли, и он чуть наклонил голову, его глаза мелькнули, поймав мой взгляд. Когда его голос зазвучал в моей голове, он был глубоким, тяжелым, как подземные воды, и в нем чувствовалась тень чего-то древнего, почти пугающего: — Эвераэль здесь. Моя пара пробудилась. Я замер, мои пальцы сильнее вцепились в его чешую, а сердце пропустило удар. Эвераэль? Черный дракон Антона? Мои мысли закружились, как листья в бурю. Я знал, что драконы иногда связаны между собой, как пары, но Саэнтар никогда не упоминал ничего подобного. И теперь… Эвераэль? Я почувствовал, как холод сковал грудь, и слова вырвались прежде, чем я успел их обдумать: — Что? Ты и Эвераэль?.. Мой голос дрожал, смесь шока и неверия. Я смотрел на его чешую, на багровые отблески, которые теперь казались мне почти зловещими, и пытался осмыслить это. Саэнтар и Эвераэль — пара? Это означало, что их связь, их сила, их судьбы переплетены так же, как моя с Антоном, но на каком-то более глубоком, древнем уровне. Я почувствовал, как гнев и смятение борются внутри меня, как два зверя, рвущих друг друга. Почему он не сказал? Почему я узнаю это только сейчас, когда Антон, как всегда, в центре всего? Саэнтар слегка повернул голову, его голубой глаз был спокоен, но в нем мелькнула тень усталости, как будто он давно ждал этого разговора. — Я ждал подходящего момента, человек. Ты не был готов. — Не был готов? — вырвалось у меня, и в моем голосе прозвучала горечь, острая, как лезвие. — Ты скрывал это от меня! Ты знал, что она… что Антон… — я осекся, чувствуя, как слова застревают в горле. Антон. Конечно, это Антон. Кто же еще? Все в моей жизни снова начинало вращаться вокруг него, как будто он был солнцем, а я — проклятая планета, обреченная на его орбиту. Я сжал зубы, чувствуя, как старая боль, та, что я похоронил годы назад, снова поднимается, как призрак. Антон, с его дерзкой улыбкой, с его черным драконом, с его способностью переворачивать все с ног на голову, даже не осознавая этого. Я отвернулся, глядя на лес внизу, где туман все еще клубился, как живое существо. Мои руки дрожали, и я ненавидел себя за это. Я ненавидел, что не могу просто отмахнуться от него, от этого чувства, которое жгло меня изнутри. Воспоминания — сад, его смех, его теплая рука в моей, его взгляд, полный доверия, — вспыхивали в голове, как искры, и я сжимал кулаки, пытаясь их заглушить. Отец приказал забыть. Приказал ненавидеть. И я старался. Но теперь, с Эвераэль, с этой связью, я чувствовал, как все рушится. Как будто судьба смеялась надо мной, снова и снова сталкивая меня с ним. Саэнтар молчал, но его присутствие в моей голове было как якорь, удерживающий меня от того, чтобы сорваться. Наконец, он заговорил, его голос был спокойным, но твердым, как камень: — Ты не должен его отпускать. Я вздрогнул, как будто его слова ударили меня. Отпускать? Я никогда не держал его. Или… держал? Воспоминания о том, что было до того, как отец стер его из моей жизни, были как обрывки сна, которые я не мог собрать воедино. Я чувствовал, как гнев смешивается с чем-то другим — тоской, виной, желанием, которое я не смел назвать. Антон был моим другом. Больше, чем другом. Но я предал его, поддавшись отцу, поддавшись страху. И теперь он здесь, с черным драконом, с Эвераэль, и я не могу убежать от этого. — Почему ты так уверен? — спросил я, мой голос был тише, почти надломленный. — Почему ты думаешь, что я должен… что я могу? Саэнтар не ответил сразу. Его крылья продолжали рассекать воздух, и я чувствовал, как его тепло проходит сквозь мою форму, как будто он пытался передать мне свою силу. Наконец, он сказал: — Потому что ты связан со мной, а я — с ней. И потому что ты знаешь, кто он для тебя. Ты можешь лгать себе, но не мне. Я закрыл глаза, чувствуя, как ветер хлещет по лицу, а в груди бушует буря. Саэнтар был прав, и это пугало меня больше всего. Антон был не просто кадетом, не просто угрозой, как говорил отец. Он был частью меня, частью, которую я потерял, но которая все еще жила где-то глубоко внутри. И теперь, с Эвераэль, с этой связью, я знал, что не смогу больше бежать. Но что я мог сделать? Как я мог исправить то, что разрушил? Лес внизу начал редеть. Я, сжимал гребень чешуи Саэнтара, пока он снижался к зазубренному выступу горы, что возвышалась над южным лесом. Холодный ветер хлестал по лицу, но теперь он был не таким резким, как во время патруля — скорее, он был как дыхание самой горы, сырое и пахнущее мхом и камнем. Солнце уже поднялось над горизонтом, но его свет был бледным, рассеянным сквозь пелену облаков, которые цеплялись за вершины, как призрачные вуали. Внизу, в долине, лес все еще утопал в тумане, его темные кроны казались волнами застывшего океана. Скала, на которую мы приземлились, была холодной и шершавой, ее поверхность покрывали трещины и пятна лишайника, а где-то рядом журчал тонкий ручей, стекая в пропасть. Тишина горы была почти оглушительной, прерываемой только редкими криками ястребов да шорохом ветра, что гулял между камнями. Саэнтар сложил крылья, его массивное тело чуть сдвинуло мелкие камни, которые с тихим стуком покатились вниз. Его чешуя, казалась почти живой в тусклом свете, а глаза смотрели куда-то вдаль, туда, где лес растворялся в тумане. Я спрыгнул с его спины, мои сапоги хрустнули по гравию, и я почувствовал, как ноги дрожат — не от холода, а от того, что бурлило внутри. Разговор во время патруля все еще гудел в моей голове, как рой разъяренных ос. Эвераэль. Антон. Пара. Эти слова были как камни, брошенные в спокойную воду, и их круги расходились, разрушая все, что я пытался удержать. Я прислонился к холодной скале, чувствуя, как ее шершавая поверхность впивается в спину сквозь форму. Мой амулет — тонкая цепочка с темно-красным камнем, подарок матери — теплый, почти горячий, лежал на груди, как напоминание о том, что я все еще связан с Саэнтаром, с этой проклятой судьбой. Я пытался дышать ровно, но воздух казался тяжелым, как будто я вдыхал саму гору. Саэнтар молчал, но его молчание было не пустым — оно было как затишье перед бурей, и я знал, что он ждет, когда я заговорю первым. Но я не хотел. Не хотел давать волю тому, что рвалось изнутри, потому что боялся, что оно разорвет меня на части. — Почему ты остановился здесь? — наконец выдавил я, мой голос был резким, с хрипотцой, как будто я проглотил песок. — Мы должны возвращаться в Академию. Саэнтар медленно повернул голову, его голубой глаз поймал мой взгляд, и в нем было что-то, от чего мое сердце сжалось — смесь древней мудрости и усталости, как будто он видел слишком много, чтобы удивляться моим вспышкам. — Нам нужно поговорить, Арсений. Эвераэль — не просто моя пара. Она выбрала Антона, потому что он Пробужденный. Я замер, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Пробужденный. Это слово, я не слышал ни в обрывках легенд, ни от профессоров, ни в учебниках. Но стоило его услышать, как воздух стал гуще. Оно не нуждалось в объяснении, чтобы вызвать страх. И, конечно, это Антон. Я почувствовал, как горький смех поднимается в горле, но он был больше похож на стон. Я скрестил руки, пытаясь скрыть дрожь, и бросил с сарказмом, который был моей единственной защитой: — Как удобно, что Пробужденный — это Антон. Видимо, весь этот мир крутится вокруг него. Мои слова повисли в воздухе, едкие, как дым, но Саэнтар не отреагировал на мою колкость. Его взгляд остался спокойным, почти неподвижным, как поверхность озера, и это спокойствие бесило меня еще больше. Я хотел, чтобы он разозлился, чтобы он ответил, чтобы дал мне повод выплеснуть все, что кипело внутри. Но он лишь слегка наклонил голову, и его голос, глубокий и тяжелый, как подземные колокола, зазвучал в моей голове: — Он — твоя развилка. Ты это знаешь. Я почувствовал, как что-то внутри меня обрывается, как натянутая струна, лопнувшая под давлением. Развилка? Антон? Мои мысли закружились и я уже не мог их остановить. Я знал, что он прав. Знал, с того самого момента, как увидел Антона на Парапете, с его дерзкой улыбкой, которая была как нож, вонзающийся в старую рану. Антон был не просто кадетом, не просто угрозой, как говорил отец. Он был моим прошлым, моим провалом, моей болью — и, черт возьми, чем-то большим, что я не смел назвать. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и отвернулся, глядя в пропасть, где туман клубился, как призрачный зверь. — Я не хочу этого, — вырвалось у меня, и мой голос был тише, почти надломленный. — Я не хочу, чтобы все снова сводилось к нему. Я пытался забыть. Пытался быть тем, кем отец хочет меня видеть. Но он… он везде. Его дракон, его связь, его… — я снова осекся, чувствуя, как горло сжимает, как будто кто-то душит меня. Воспоминания — сад, его смех, его теплая рука в моей, его взгляд, полный доверия — вспыхивали в голове, как молнии, и я ненавидел себя за то, что не мог их остановить. Я предал его. Я поддался отцу, поддался страху, и теперь Антон вернулся, как призрак, которого я не могу изгнать. Саэнтар молчал, но я чувствовал его присутствие — теплое, тяжелое, как сама гора под нами. Он не давил, не осуждал, но его молчание было хуже любых слов. Оно заставляло меня смотреть в себя, в ту часть, которую я пытался похоронить. Я чувствовал, как все внутри меня рушится — гнев, вина, страх, тоска. Слишком много эмоций, слишком многое на кону. Я был сыном генерала, всадником Саэнтара, но в этот момент я был просто Арсением — мальчиком, который потерял друга, который потерял себя. Я опустился на корточки, прислонившись спиной к скале, и закрыл глаза, чувствуя, как холод камня проникает в тело. Мой амулет все еще горел, как напоминание о связи с Саэнтаром, о том, что я не один. Но это не помогало. Антон был моей развилкой, и я не знал, как выбрать путь. Я боялся, что любой выбор разорвет меня на части. — Что мне делать? — прошептал я, почти не осознавая, что говорю вслух. Мой голос был слабым, как будто ветер унес всю мою силу. Саэнтар повернул голову, его голубые глаза посмотрели на меня, и в них была не жалость, а что-то большее — понимание, человеческое. — Ты уже знаешь ответ, Арсений. Но тебе нужно решиться его принять. Я сжал амулет, чувствуя, как камень впивается в ладонь, и посмотрел на лес внизу, где туман медленно рассеивался, открывая темные кроны. Решиться? Я не знал, хватит ли у меня сил. Я не знал, смогу ли я дальше убегать от этого. От Антона. От себя.

***

Я, вышел на тренировочную площадку, зевая так широко, что челюсть хрустнула. Форма на мне была мятой, пуговицы застегнуты криво, а сапоги покрыты пылью после вчерашнего марш-броска. Утро было холодным, воздух пах землей и ржавым металлом от стоек с оружием, а солнце, только-только поднявшееся над зубчатыми стенами Академии, слепило глаза, заставляя щуриться. Я чувствовал себя так, будто из меня выжали все соки — веки тяжелые, в голове туман, а виски пульсировали, как от давления перед грозой. Сон, что приснился ночью, все еще цеплялся за меня, как паутина. Мальчик с темными глазами, поле, буря, молнии — и голос Эвераэль, глубокий, как подземный гул: Пробужденный. Это слово звенело в голове, как эхо, от которого не избавиться, и я не знал, что оно значит, но оно пугало меня, как тень чего-то, что я должен знать, но не могу вспомнить. Рядом шагал Макс, его светлые волосы как обычно торчали во все стороны, а ухмылка была шире, чем тренировочная площадка. Он толкнул меня плечом, чуть не сбив с ног. — Что, Шастун, опять всю ночь с драконами кувыркался? — подмигнул он, размахивая деревянным мечом, который уже успел стащить со стойки. — Выглядишь, как будто тебя Эвераэль всю ночь катала на эмоциональных качелях. Я попытался улыбнуться, но получилось что-то вроде странной гримасы. — Отстань, Макс. Просто… не выспался. Он хмыкнул, но не отцепился, продолжая болтать о том, как его дракон вчера чуть не спалил конюшню, пока я пытался собрать мысли в кучу. Но они ускользали, как дым, и все, что оставалось, — это образ мальчика из сна и слово Пробужденный, которое жгло, как уголь в груди. Площадка уже гудела: кадеты из разных отрядов растягивались, звенели клинки, кто-то матерился, уронив щит. Профессор Макаров, массивный, как медведь, с бородой, в которой, клянусь, можно было спрятать целый арсенал, стоял в центре, скрестив руки. Его глаза, серые и острые, как сталь, скользили по нам, и я почувствовал, как холод пробежал по спине. Этот взгляд всегда заставлял меня чувствовать себя так, будто он видит больше, чем я хочу показать. — Сегодня — боевая тренировка с оружием, — прогремел его голос, заглушая гул площадки. — Только физика, никакой магии. Кто использует печать, будет чистить конюшни до конца месяца. Ясно? Кадеты закивали, кто-то хмыкнул, но все знали, что Макаров не шутит. Он указал на первые пары, и бой начался. Я смотрел, как кадеты из второго и третьего отрядов рубились деревянными мечами, щиты трещали, пыль поднималась облаками. Кто-то уже валялся на земле, кто-то орал от боли, получив по ребрам. Макс рядом комментировал каждый промах, будто он сам был мастером фехтования, но я едва слушал. Мои мысли все еще были во сне. — Шастун! — рявкнул Макаров, и я вздрогнул, выныривая из своих мыслей. — Твой черед. Против Линдермана. Толпа загудела, как потревоженный улей, и я почувствовал, как десятки глаз вцепились в меня, словно когти. Их взгляды были тяжелыми — смесь любопытства, насмешки и чего-то еще, что я не мог разобрать. Кузнецова стояла в стороне, скрестив руки, ее губы кривились в злорадной ухмылке, которая прямо-таки сочилась удовлетворением. Она смотрела на меня, как хищник, упустивший добычу, но все еще уверенный, что доберется до нее. Ее глаза, холодные и острые, будто говорили: «Ты все еще здесь, Шастун, но это ненадолго». Я знал, что она не простила мне того, что я выжил на Молотьбе, когда она так сильно старалась отправить меня на тот свет. Кассий Линдерман, здоровый, как бык, из первого отряда, шагнул вперед, его деревянный меч выглядел в его лапищах как игрушка. Его ухмылка была такой, будто он уже видел меня лежащим в пыли. Я сглотнул, чувствуя, как виски запульсировали сильнее. Все ждали, что меня размажут в конкретную лепешку. Я и сам этого ждал. Я никогда не был лучшим в рукопашке, это знали и видели все, и Кассий тоже это знал. Я взял меч, его рукоять была скользкой от пота предыдущих бойцов, и встал в стойку, стараясь не думать о том, как глупо я выгляжу. Макаров дал сигнал, и Кассий рванул на меня, как таран. Его меч обрушился сверху, и я еле успел подставить свой, чувствуя, как удар отдается в запястьях. Толпа загудела, кто-то выкрикнул: «Дожми его!». Я отступал, пытаясь уйти от его натиска, но он был быстрее, сильнее, и я уже чувствовал, как ноги подкашиваются. И вдруг что-то изменилось. Мой разум словно отключился, и тело само начало двигаться. Я ушел в сторону, выкрутился из его захвата, как будто знал, куда он ударит еще до того, как он это сделал. Мой меч описал дугу, точную, почти невозможную, и ударил его по ребрам. Линдерман охнул, отступил, его ухмылка сменилась удивлением. Я не остановился — ноги сами несли меня вперед, меч в моих руках был как продолжение тела, и я нанес еще один удар, быстрый, резкий, в плечо. Он пошатнулся, пытаясь контратаковать, но я снова ушел, закрутился, как будто танцевал, и ударил еще раз, сбив его с ног. Толпа замолчала. Кассий лежал в пыли, тяжело дыша, а я стоял над ним, направив меч к его горлу, и не понимал, что только что произошло. Мои руки дрожали, дыхание рвалось, но не от усталости — от чего-то другого, как будто это был не я, а кто-то другой, кто знал, как драться, как двигаться, как побеждать. — Хватит! — рявкнул Макаров, шагнув вперед. Его глаза, прищуренные, впились в меня, и я почувствовал, как холод сковывает грудь. — Шастун, я не замечал за тобой такого раньше. Где ты этому научился? Я открыл рот, но слова застряли. Я не знал. Я не знал, как объяснить, что мое тело двигалось само, как будто вспоминало что-то, чего я никогда не учил. — Я… я не знаю, — выдавил я, чувствуя, как голос дрожит. — Мне просто показалось… что я так уже делал. Толпа переглядывалась, кто-то шептался, кто-то хмыкал. Макаров смотрел на меня слишком долго, его брови нахмурились, и в его взгляде было что-то, от чего мне стало не по себе — как будто он видел не меня, а что-то за мной. Макс, стоявший рядом подбежал и решил разрядить обстановку и загоготал: — Он тренируется по ночам во сне! — выкрикнул он, хлопнув меня по плечу так, что я чуть не упал. Кто-то засмеялся, но Макаров не улыбнулся. Его взгляд все еще был прикован ко мне, и я чувствовал, как он жжет, как будто пытается пробраться в мою голову. Я отвернулся, отходя к краю площадки, мои руки все еще дрожали, а дыхание было рваным, хотя бой был коротким. Я чувствовал, что это было не от меня. Это было… чужое. Как будто кто-то другой взял мое тело и сделал то, что я не мог. И вдруг в ушах зазвучал голос Эвераэль, низкий, как раскаты грома, но с теплой, почти ласковой ноткой: — Ты начинаешь вспоминать… Я замер, прижав руку к груди, где амулет горел, как уголь. Вспоминать? Что вспоминать? Мои мысли закружились, как пыль на площадке от прошедшего боя. Это было странно. Это не я. Или… когда-то был я? Что, черт возьми, со мной происходит? Я чувствовал, как тревога, холодная и липкая, поднимается из глубины, как будто я стоял на краю пропасти, не видя дна. Мальчик из сна, слово Пробужденный, эти движения, которые не мои — все это было связано, но я не мог понять как. Эвераэль знала, но ее слова были загадкой, которую я не мог разгадать. Я сжал кулаки, пытаясь унять дрожь, но она не уходила. Я был Антон Шастун, кадет четвертого крыла, секции когтя, третьего отряда Академии Басгиат, всадник черного дракона. Но кто я на самом деле?

***

Я, сидел в глубине библиотеки Академии в квадранте писцов, окруженный запахом старой кожи, пыли и чернил. Полуденный свет лился сквозь высокие витражные окна, отбрасывая цветные пятна на каменный пол — красные, синие, зеленые, как чешуя драконов. Ряды полок, уходящие в тень, были набиты свитками и фолиантами, их корешки, потрескавшиеся от времени, шептались о секретах, которые никто не смел трогать. Здесь было тихо, только скрип пера писца в дальнем углу да шорох страниц нарушали тишину. Но эта тишина не успокаивала — она давила, как воздух перед бурей, и я чувствовал, как мое сердце бьется быстрее, чем должно. Я не вернулся в Академию сразу после патруля. После разговора с Саэнтаром на горе я не мог просто шагать по коридорам, притворяясь, что все в порядке. Слово Пробужденный жгло меня изнутри, как раскаленный уголь, и я знал, что не найду покоя, пока не пойму, что оно значит. Будучи сыном верховного генерала, я имел доступ ко всем квадрантам библиотеки — даже к тем, что были закрыты для других кадетов, где хранились запретные тексты, древние свитки, которые могли читать только избранные. Без пропуска, без списков — просто показал амулет с печатью отца, и писец, сгорбленный старик с глазами, как у ястреба, молча отступил в сторону. Я пробрался в архив, в самый дальний угол, где свет едва достигал полок. Здесь воздух был еще тяжелее, пропитанный запахом плесени и воска. Полки были забиты свитками, перевязанными выцветшими лентами, и книгами, чьи страницы пожелтели, как кости. Мои пальцы дрожали, когда я тянулся к одному из фолиантов — массивному, в черной коже, с выгравированным символом дракона, чьи крылья обвивали древний герб. Я знал, что это риск. Если отец узнает, что я копаюсь в запретных текстах, его гнев будет страшнее любой войны. Но я не мог остановиться. Не после того, что сказал Саэнтар. Я открыл книгу, и страницы зашуршали, как сухие листья. Мои глаза пробегали по строкам, написанным на старом языке, который я выучил еще в детстве, когда отец заставлял меня зубрить древние тексты. Я искал что-то, что могло бы объяснить Пробужденного. И наконец наткнулся на это — главу, озаглавленную «О первых драконах и древней магии». Слова были как удары молота, каждый слог отдавался в груди:

…и были среди драконов те, что связаны были не только с всадниками, но и друг с другом, пары, чья магия сплеталась в двойную силу, способную менять равновесие мира. Их называли первородными парами, ибо их узы были сильнее, чем узы всадника и дракона, и их сила была столь велика, что пугала даже Эмпирей…

Я сглотнул, чувствуя, как горло сжимает. Саэнтар и Эвераэль. Они были такой парой. Теперь я знал это, но читать об этом, видеть слова, вырезанные в бумаге, было как удар под дых. Мои пальцы замерли на странице, когда я дошел до следующего отрывка:

…но были те, кто рождался Пробужденным, отмеченным первыми драконами, чья магия была их даром и проклятием. Их судьба — пробудить древнюю силу, что дремала в мире, силу, сплетенную в сердцах первых Хранителей. Их связь с драконом была не просто узами, но ключом к магии, что некогда правила Наваррой. И иногда союз таких пар прерывали… люди, боящиеся их мощи, страшащиеся перемен, что они несли.

Я почувствовал, как кровь стынет в жилах. Антон — Пробужденный. Это объясняло все: выбор Эвераэль, ее непреклонность перед Эмпиреем. Но это также означало, что он — угроза. Угроза равновесию, угроза порядку, который отец так яростно защищал. Я вспомнил его голос, холодный, как сталь, звучащий в моей голове, как эхо из прошлого: «Любовь — это слабость, Арсений. А будущий всадник не должен проявлять слабость.» Я резко захлопнул книгу, звук ударил по тишине библиотеки, как гром. Мои руки дрожали, а грудь сдавило так, что я едва мог дышать. Антон. Всегда Антон. Его лицо — смеющееся, дерзкое, с яркими зелеными глазами, полными жизни — вспыхнуло в моей памяти, и я почувствовал, как старая боль, которую я пытался похоронить, разрывает меня изнутри. Я хотел забыть его. Хотел вырвать его из своей жизни, как отец приказал, но не мог. Его смех, его тепло, его взгляд — все это было частью меня, и я ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что не мог быть тем, кем отец хотел меня видеть. Ненавидел за то, что все еще чувствовал его, даже спустя долгие годы. Я прижал ладони к вискам, пытаясь унять резко вспыхнувшую головную боль, но она не проходила. Саэнтар был прав — Антон был моей развилкой. Но что, если этот путь ведет к разрушению? Что, если я не смогу выбрать? Я чувствовал, как все внутри меня рушится — гнев, страх, тоска, любовь, которую я не смел назвать. Слишком много. Слишком больно. Я хотел кричать, но вместо этого просто сидел, прислонившись к холодной полке, чувствуя, как амулет на груди жжет кожу, как будто напоминая мне, что я связан не только с Саэнтаром, но и с ним. С Антоном. С Пробужденным.

***

Я, сидел на крыше казармы, прислонившись к холодной каменной трубе, еще теплой от дневного солнца. Вечер был тихим, небо над Академией пылало багровым и золотым, как чешуя дракона Макса, а далекие горы растворялись в сумерках, будто кто-то стирал их с горизонта. Воздух пах сырой землей и дымом от костров, что горели внизу, где кадеты весело проводили время после тренировок. Мой амулет лежал на груди, теплый, почти живой, и его пульсация напоминала мне о Эвераэль, где бы она ни была сейчас. Я чувствовал ее зов, далекий, но постоянный, как биение второго сердца, ее недавние слова и сон не давали мне покоя, как заноза, которую не вытащить. Я подтянул колени к груди, пытаясь унять тревогу, что грызла меня весь день после тренировки. Те движения, которые я сделал против Линдерман, не были моими. Или были? Я не знал. Мои мысли путались, как нити, и каждый раз, когда я пытался их распутать, я возвращался к сну — к мальчику, к буре, к голосу Эвераэль. Что, черт возьми, со мной происходит? Скрип деревянной лестницы заставил меня вздрогнуть. Я повернул голову и увидел Позова, который забирался на крышу, его волосы растрепались, а рубаха была расстегнута на верхней пуговице, будто он тоже устал притворяться, что все в порядке. Он плюхнулся рядом, вытянув ноги, и бросил на меня взгляд, полный той тихой поддержки, которую я всегда ценил в нем. — Ну что, Антоша, звезды считаешь? — спросил он, ухмыляясь, но в его голосе была мягкость, как будто он знал, что я не в настроении для шуток. Я хмыкнул, глядя на небо, где первые звезды уже проступали, далекими искрами. — Да так, думаю, как не провалить все это, — сказал я, пожав плечами. — Драконы, тренировки, эта… скорое пробуждение печати. Иногда кажется, что я не готов. Дима кивнул, его взгляд стал серьезнее. — Понимаю. Тельвар, знаешь, он… как будто знает больше, чем я, в принципе, как и все драконы. Если так подумать. Иногда я чувствую его тревожные мысли, и это пугает... — сделав небольшую паузу Дима продолжил, — А ты как с Эвераэль? Черный дракон — это же… — он замялся, подбирая слова, — это что-то невероятное. Но и тяжелое, да? Я сжал амулет, чувствуя, как он отзывается теплом. — Тяжелое — это мягко сказано. Она… она как сама загадка. Говорит, что я должен что-то узнать, но не объясняет. И сегодня на тренировке… — я осекся, не зная, как описать то, что произошло. — Я двигался, как будто кто-то другой управлял моим телом. Макаров смотрел на меня, как на привидение. Дима присвистнул, откидываясь назад и опираясь на локти. — Ну, ты дал точно Кассию прикурить. Пол Басгиата до сих пор обсуждает, как ты его уложил. Но, знаешь, это круто. Может, у тебя просто… талант? Я покачал головой, чувствуя, как тревога сжимает грудь. — Это не талант, Дим. Это… что-то другое. Я не знаю, что. Он замолчал, глядя на горизонт, где последние полосы заката гасли, уступая место ночи. Тишина между нами была комфортной, но я чувствовал, что он хочет сказать что-то еще. И он сказал, его голос стал тише, осторожнее, как будто он боялся спугнуть меня: — Помнишь, мы обсуждали, что за тобой следят? Я насторожился, мои пальцы замерли на амулете. Конечно, я помнил. Это было пару недель назад, когда Дима и Катя заметили заметили неладное в поведении руководства. Тогда я не сильно в это углубился, просто думал, но теперь его слова ударили, как холодный ветер. — Да, помню, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что случилось? Дима сел прямее, его глаза сузились, и он понизил голос, боясь, что нас подслушают даже здесь, на крыше. — На Молотьбе, когда все начали расходится я видел, как генерал Попов передавал свиток Лактионову. Они стояли в тени у корпуса, думали, что их никто не видит. Но я услышал твою фамилию, Антон. Попов сказал что-то вроде: «Шастун — проблема, которую нужно решить». И Лактионов кивнул, как будто это не первый их разговор об этом. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Мои виски снова запульсировали, а в груди закрутился холодный узел страха. Слежка. Заговор. Я знал, что моя связь с Эвераэль вызвала переполох, но чтобы генерал Попов, чей черный дракон Ноктэлиан был до сего дня единственным, и сам главнокомандующий Академии обсуждали меня? Это было больше, чем просто тревога. Это было как пропасть, открывшаяся под ногами. — Ты уверен? — спросил я, хотя знал, что Дима не стал бы говорить, если бы не был уверен. Он кивнул, его лицо было мрачным. — Уверен. Антон, что-то происходит. И это связано с тобой. С Эвераэль. Может, с тем, что ты… ну, Пробужденный? Я вздрогнул, услышав это слово. — Откуда ты знаешь про Пробужденного? — мой голос был резче, чем я хотел, но я не мог сдержаться. Дима поднял руки, как будто сдаваясь. — Эй, не кипятись. Мне сказал Макс. Он снова слышал, как ты бормотал во сне. И… ну, ты сам говорил, что твои сны могут что-то значить. Я просто сложил два и два. Я отвернулся, глядя на темнеющее небо, где звезды становились ярче. Мои мысли закружились, как вихрь. Попов. Лактионов. Свиток. Моя фамилия. Это было слишком. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Но одно я знал точно: я не мог сидеть сложа руки. Если за мной следят, если они что-то планируют, я должен узнать, что. Эвераэль молчала, но я чувствовал ее уверенность и она подталкивала меня действовать. — Я проберусь в административный корпус, — сказал я тихо, почти не осознавая, что говорю вслух. — Сегодня ночью. Дима уставился на меня, его глаза расширились. — Ты серьезно? Антон, это… это безумие. Если тебя поймают, тебя вышвырнут из Академии. Или, что еще хуже, — убьют. — Я должен знать, — отрезал я, чувствуя, как решимость, смешанная со страхом, поднимается в груди. — Если они что-то замышляют, я не могу просто ждать, пока они решат мою судьбу. Дима смотрел на меня, его лицо было смесью тревоги и восхищения. — Ты точно псих, Шастун, — сказал он, но в его голосе была тень улыбки. — Но ты не пойдешь один, я прикрою тебя. Только не попадись. Я кивнул, чувствуя, как амулет на груди нагревается, как будто Эвераэль одобряла мой выбор. Или предупреждала. Я не знал, что ждет меня в административном корпусе, но знал одно: я не могу больше оставаться в неведении. Пробужденный или нет, я должен узнать правду.

***

Я, лежал на узкой койке в своей комнате, но сон не шел. Тьма за окном была густой, как чернила, и только слабый свет луны, пробивающийся сквозь щели в ставнях, отбрасывал тонкие полосы на каменный пол. Воздух в комнате был спертым, пахнущим старым деревом и воском от свечи, что догорела на столе. Мой амулет лежал на груди, теплый, почти обжигающий, как будто Саэнтар пытался пробиться ко мне через нашу связь. Но он молчал. Его присутствие было как тень в моих мыслях — тяжелое, неподвижное, но всегда там, наблюдающее. Я перевернулся на бок, под кровать, где лежали обрывки письма от отца. Оно пришло перед Молотьбой, и я разорвал его, в приступе гнева. Теперь эти клочки бумаги, смятые и потрепанные, были как осколки чего-то, что я не мог собрать. Я встал, босые ноги коснулись холодного пола, и нагнулся. Мои пальцы дрожали, когда я взял обрывки, сжимая их в ладони. Слова отца — резкие, как клинок, — вспыхнули в памяти: «Ты должен быть сильным. Ты — мой сын. Не подведи меня». Бумага начала тлеть в моих руках, края почернели, и я почувствовал, как магия, что текла по венам, вырывается из-под контроля. Тонкие струйки дыма поднялись, и я разжал пальцы, глядя, как пепел осыпается на стол. Я не мог позволить себе слабость. Не сейчас. Но мысли все равно возвращались к Антону. К тому, что я прочитал в библиотеке. К словам Саэнтара на горе. Я закрыл глаза, и передо мной всплыла сцена из детства, такая яркая, что я почти почувствовал запах дождя. Мы с Антоном были детьми, прятались в старом сарае во время грозы. Ветер выл, как зверь, молнии раскалывали небо, а мы сидели, прижавшись друг к другу, в углу, среди пыльных досок и соломы. Его рука, теплая и чуть липкая от пота, сжала мою, и он посмотрел на меня, его зеленые глаза блестели в полумраке. — Ты — мой компас, — сказал он тогда, его голос был серьезным, несмотря на детскую дрожь. — С тобой я не потеряюсь. Я открыл глаза, чувствуя, как грудь сдавило. Тот мальчик, тот Антон, был где-то там, в прошлом, но его тень все еще преследовала меня. Я чувствовал себя на грани — между долгом, который отец вбил в меня, и чувством, все еще тлеющим в груди, которое я не смел признать. Любовь? Вина? Тоска? Все это смешалось в бурю, которую я не мог унять. Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, но боль не помогла. Я должен был что-то сделать. Должен был понять. Решение пришло само, как вспышка молнии. Я натянул сапоги, накинул куртку и выскользнул из комнаты, двигаясь бесшумно по темным коридорам казармы. Луна освещала путь, ее свет отражался от каменных стен. Я знал, куда иду. Комната Антона была в конце коридора после поворота, дверь скрипнула, когда я осторожно приоткрыл ее. Внутри было темно, только ровное дыхание его сокурсника нарушало тишину. Я замер, сердце колотилось, Антона не было в комнате. В кои-то веки судьба оказалась ко мне благосклонна. На столе у кровати лежал его дневник — потрепанный, в кожаной обложке, с потертым шнурком. Я не должен был этого делать. Знал, что это неправельно. Но мои руки сами потянулись к нему, и я схватил его, как вор, чувствуя, как амулет на груди жжет кожу. Я вернулся в свою комнату, запер дверь и открыл дневник, мои пальцы дрожали, переворачивая страницы. Его почерк был неровным, местами почти неразборчивым, но каждое слово било, как молот.

«Я не знаю, кто я. Эвераэль говорит, что я должен вспомнить, но что? Этот сон… мальчик, буря, его рука в моей. Я чувствую, что это важно, но оно ускользает. Я не справляюсь. Я не достоин ее. Что, если я все испорчу? Что, если я не тот, кем она меня считает?»

Я читал дальше, и каждое предложение было как нож. Его боль, его самобичевание, его видения — все это было таким знакомым, таким близким, что я чувствовал, как мое собственное сердце разрывается. Он писал о страхе, о чувстве, что он не на своем месте, о голосе Эвераэль, который называл его Пробужденным. Я сжал дневник так сильно, что кожа скрипнула. Это был Антон — не тот дерзкий кадет с тренировочной площадки, а мальчик, который прятался со мной в сарае, который называл меня своим компасом. И я предал его. Поддался отцу, поддался страху. Внезапно голос Саэнтара, глубокий и тяжелый, как подземный гул, прозвучал в моей голове: — Ты знаешь, кто он. Я вздрогнул, чуть не уронив дневник. Его слова были как удар, как напоминание о том, что я пытался отрицать. Я знал. Знал, что Антон — не просто кадет, не просто Пробужденный. Он был частью меня, частью, которую я потерял, но которая все еще жила где-то глубоко внутри. Я чувствовал, как эмоции — гнев, страх, любовь, которую я не смел назвать — сталкиваются, как волны в шторме. Я должен был сообщить отцу. Должен был рассказать о дневнике, о том, что узнал в библиотеке, о том, что Антон — угроза. Но я не мог. Не мог предать его снова. Я закрыл дневник, прижав его к груди, и почувствовал, как слезы жгут глаза. Я был на грани. На грани между долгом и чувством, между отцом и Антоном, между тем, кем я должен быть, и тем, кем я был. Саэнтар молчал, но его присутствие было как якорь, удерживающий меня от того, чтобы сорваться. Я не знал, что делать. Не знал, стоит ли сообщать отцу. Не знал, смогу ли я снова потерять Антона.

***

Я, крался через внутренний двор Академии, прижимаясь к теням, что отбрасывали высокие стены. Ночь была холодной, воздух пах сыростью и углем от потухших костров. Лунный свет, тонкий и бледный, скользил по брусчатке, и я старался держаться в темноте, где магические лампы, висящие на столбах, не могли меня выдать. Дима шел рядом, его шаги были почти бесшумными, но я чувствовал его напряжение — как натянутая струна, готовая лопнуть. План созрел сразу после нашего разговора на крыше, и мы оба знали: сегодня или никогда. Кабинет Лактионова, главнокомандующего Академией Басгиат, скрывал что-то важное. Я чувствовал это кожей, как холод перед бурей, и амулет на моей груди пульсировал, словно Эвераэль подталкивала меня вперед. Мы остановились у цитадели целителей, здания с узкими, но высокими окнами, из которых лился теплый свет. Внутри было тихо, только шорох трав и стеклянный звон пузырьков нарушали тишину. Олеся, с ее темными волосами, убранными в тугой пучок, стояла за стойкой, перебирая склянки. Ее глаза, острые, как у орла, скользнули по нам, когда мы вошли, и я почувствовал, как она напряглась. — Антон, Дима, — сказала она, ее голос был приветливым, но с легкой ноткой настороженности. — Что вам нужно в такой час? Я сглотнул, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал. — Мы бы хотели немного… помочь кому-то уснуть. Ненадолго. Олеся прищурилась, ее пальцы замерли над пузырьком. — Вы что-то задумали. — она посмотрела на меня, потом на Диму, и я почувствовал, как ее взгляд прощупывает меня, как будто ищет правду. Дима шагнул вперед, его лицо расплылось в своей привычной легкой ухмылке, как будто он собирался разрядить обстановку одной из своих шуточек. Он небрежно скрестил руки, чуть наклонил голову и заговорил с той нарочитой беспечностью, которая всегда заставляла людей расслабляться, даже если внутри он был напряжён, как струна. — Да ладно, Олесь, не смотри на нас, как на двух идиотов, затевающих конец света, — сказал он, подмигнув, но его голос был чуть громче, чем нужно, будто он пытался убедить не только ее, но и себя. — Это просто… ну, знаешь, сбор улик. Никаких разрушений, никаких жертв, клянусь! Порошок нужен, чтобы один человек сладко-сладко задремал в нужный момент. Все чисто, все по-умному. Обещаем — ничего глупого, правда, Антон? — он толкнул меня локтем, и я выдавил слабую улыбку, хотя сердце колотилось, как барабан. Олеся посмотрела на него, потом на меня, ее темные глаза сузились, и я почувствовал, как она взвешивает каждое наше слово. Ее пальцы замерли над стойкой, где лежали аккуратно разложенные пузырьки и свертки. После долгой паузы, которая казалась вечностью, она медленно потянулась к ящику, ее движения были осторожными, как будто она все еще сомневалась. Вытащила крошечный мешочек, завязанный тонкой веревочкой, и положила его на стойку, но ее рука задержалась, не отпуская ткань. — Это сильное средство, — сказала она, ее голос был тихим, но твердым, с легкой хрипотцой, как будто она пыталась скрыть тревогу. — Действует быстро. Очень быстро. Только не переусердствуйте, ясно? Если ошибетесь с дозой, ваш «сладкий сон» превратится в нечто посерьезнее. — она посмотрела мне прямо в глаза, и я почувствовал, как холод пробежал по спине. В ее взгляде было что-то, что я не мог расшифровать — не просто предупреждение, а что-то глубже, как будто она знала больше, чем говорила. Я взял мешочек, но ее взгляд заставил меня задержаться. Я сжал амулет, чувствуя его тепло, и спросил, не удержавшись: — Слушай, а этот кулон… который ты дала мне перед Молотьбой. Откуда он? Олеся замерла, ее рука, державшая пузырек, дрогнула. Ее взгляд ушел в сторону, как будто она пыталась спрятаться от вопроса. — Он был у меня давно, — сказала она, ее голос стал тише, почти шепот. — Не знаю точно, откуда. Просто… передали. Я подумала, он может пригодиться тебе. — она торопливо убрала пузырек в ящик, ее движения были резкими, как будто она хотела поскорее закончить разговор. — Сейчас не время, Антон. Дима шагнул ближе, его голос был мягким, но настойчивым. — Мы не давим. Но если ты что-то знаешь… — Я не знаю, — перебила она резко, но в ее голосе была тревога, почти страх. — Будьте осторожны. Особенно ты, Антон. Я почувствовал холодок по спине, как будто кто-то провел льдом по коже. Мы с Димой переглянулись, и я увидел в его глазах то же, что чувствовал сам — смесь любопытства и беспокойства. Но времени на вопросы уже не было. Я кивнул Олесе, пробормотал «спасибо» и повернулся к выходу, сжимая мешок в руке. Ее слова, ее взгляд — все это осело в моей голове, как пыль, но я оттеснил их на задний план. У нас была цель. Коридоры главного здания Академии были темными, освещенными только редкими магическими лампами, чей свет дрожал, как дыхание. Каменные стены, покрытые старыми гобеленами с выцветшими гербами, поглощали звук наших шагов. Мы с Димой двигались вдоль стен, прижимаясь к теням, где свет не мог нас достать. Дима был впереди, его волосы мелькали в полумраке, и я видел, как он напряжен, но его движения были точными, выверенными. У поворота к административному крылу мы остановились. Два пехотинца из охраны стояли у входа, их доспехи поблескивали в свете ламп. Дима кивнул мне, его глаза сверкнули решимостью, и он шагнул вперед, расправив плечи и натянув на лицо выражение растерянного кадета. — Господа офицеры, — начал он, его голос был громким, но с ноткой паники. — Мне нужен профессор Шеминов! У меня срочный доклад от Макарова, но я, кажется, заблудился! Охранники переглянулись, их лица в тусклом свете магических ламп казались высеченными из камня. Один из них, с густыми усами, которые топорщились, как щетка, хмыкнул с явным раздражением и шагнул к Диме, его тяжелые сапоги гулко стукнули по брусчатке. Он начал что-то объяснять, его голос был низким, с ворчливой интонацией, как будто он устал от ночных дежурств и глупых кадетов, вечно путающихся под ногами. Это был наш шанс. Позов, не теряя времени, сделал вид, что роется в кармане, будто ищет несуществующий приказ. Его пальцы ловко скользнули в складку куртки, где был спрятан крошечный мешочек с порошком, который я ему передал, как мы начали подходить к корпусу. Он продолжал болтать, его голос был легким, почти беззаботным, но я заметил, как его плечи напряглись, а глаза метнулись к охранникам, оценивая их движения. — Да вот, профессор Шеминов сказал, что это срочно, — говорил Дима, размахивая руками и делая шаг ближе к усатому охраннику. — Я, честно, не хотел вас беспокоить, но Макаров такой, знаете, орет, если не выполнишь… — он рассмеялся, будто это была шутка, но в этот момент его рука незаметно разжалась, и тонкое облачко порошка, едва различимое в полумраке, вырвалось из его ладони, оседая на форме охранника. Второй охранник, худощавый парень с усталыми глазами, нахмурился и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Дима, не давая ему опомниться, сделал еще шаг, как будто споткнулся, и второе облако порошка попало прямо ему в лицо. — Ой, простите, я такой неуклюжий, — пробормотал он, театрально хватаясь за голову, но я видел, как его губы дрогнули в сдержанной ухмылке. Усатый охранник зевнул, его веки внезапно отяжелели, и он покачнулся, опираясь на стену. — Что за… — начал он, но его голос осел, как будто кто-то выключил звук. Худощавый уже оседал на землю, его глаза закатились, и он мягко сполз по стене, как мешок с мукой. Дима подхватил его под локоть, аккуратно уложив на брусчатку, чтобы не было шума, и бросил на меня быстрый взгляд. — Быстро, — прошептал он, его голос был едва слышен, но в нем чувствовалась сталь. — У нас минут пятнадцать, пока они не очухаются. Я кивнул, чувствуя, как адреналин бьет в виски, и скользнул вдоль стены, держась в тени, где свет ламп не мог меня достать. Мои движения были странно легкими, почти неестественными, как будто я делал это сотни раз, хотя знал, что это не так. Сердце колотилось, как барабан, но я не останавливался, юркнув в коридор, ведущий к кабинету Лактионова. Дверь в кабинет была тяжелой, с массивными металлическими петлями, но, к моему удивлению, не заперта. Видимо, Лактионов был так уверен в своей неприкосновенности, что не считал нужным защищать свои секреты. Я проскользнул внутрь, тихо закрыв дверь за собой. Внутри было темно, только лунный свет, лившийся сквозь высокое окно, освещал комнату. Стол, заваленный бумагами, шкафы с аккуратно расставленными свитками, полки с книгами — все выглядело как обычный кабинет главнокомандующего. Но я знал, что здесь есть что-то большее. Я начал искать, двигаясь быстро, но осторожно. Ящики стола были полны отчетов, приказов, писем с печатями — ничего необычного. Полки с книгами — только уставы и хроники Академии. Мои пальцы дрожали, а виски пульсировали, как будто время подгоняло меня. Я почти отчаялся, когда заметил легкую неровность на стене за книжным шкафом. Провел рукой — и почувствовал стык, неестественный, как будто кто-то специально его спрятал. Я надавил, и раздался тихий щелчок. Створка сдвинулась, открывая нишу. Внутри лежал свиток, запечатанный восковой нитью, с неизвестным мне гербом . Но мое внимание привлекло не это. За свитком была еще одна панель, почти незаметная, как будто встроенная в саму стену. Я коснулся ее, и воздух задрожал. Магическая печать вспыхнула, расплываясь по поверхности в старинном узоре, похожем на крылья дракона. Не задумываясь, я приложил ладонь к панели. Свет поглотил мой отпечаток, и дверь вглубь распахнулась с шорохом пыли и времени. Я шагнул внутрь, и дверь за мной закрылась с глухим стуком. Полумрак окутал меня, как плащ. Комната была маленькой, с грубой каменной кладкой, покрытой трещинами и мхом. На стене напротив висел древний герб Басгиата, но в нем были незнакомые символы — руны, которых я никогда не видел в учебниках. В центре комнаты стояло высокое зеркало в раме, черной, как обсидиан, и рядом — черная большая чешуйка, заключенная в золотую оправу. Она пульсировал мягким светом, как сердце, и я почувствовал, как амулет на моей груди отзывается, нагреваясь почти до боли. Я подошел к зеркалу, и мое дыхание сбилось. В нем не было моего отражения. Вместо меня там стоял мужчина — высокий, в парадной форме всадников, старой, как из легенд. Его клинок висел на боку, а глаза… его глаза были моими. Зеленые, с той же искрой, что я видел в отражении каждое утро. Он смотрел прямо на меня, и я не мог пошевелиться, как будто его взгляд приковал меня к месту. Чешуйка рядом вспыхнул ярче, и воздух задрожал от магии, густой, как туман. Мои виски сжало, как будто кто-то сдавил их тисками, и в голове зазвучал голос Эвераэль, четкий, отчетливый, как звон колокола: — Ты начинаешь вспоминать. Я пошатнулся, хватаясь за край зеркала, чтобы не упасть. Образы хлынули в сознание, как прорвавшаяся плотина. Воины в доспехах, огонь, пожирающий небо, бой, где драконы ревели, а клинки звенели, как буря. Детский смех, холодная река, омывающая ноги. Дракон, черный, как ночь, пронзающий небо, его крылья закрывали звезды. Я видел все это, но не понимал, где я, кто я. Мои глаза расширились, дыхание стало рваным, и я почувствовал, как пол уходит из-под ног. Я только смог ухватиться за крупицу воспоминания, как мир вокруг меня растворился…