Память пепла

Я, очнулся с чувством, будто кто-то вывернул меня наизнанку и забыл собрать обратно. Голова раскалывалась, как от удара молота, каждый вдох отдавался тупой болью в ребрах, а тело казалось чужим — слабым, тяжелым, словно его залили свинцом. Я лежал на узкой койке в госпитале Академии Басгиат, и полумрак вокруг был густым, как туман над южным лесом. Сквозь высокие окна пробивались тонкие лучи утреннего света, но они тонули в тенях, отбрасываемых каменными стенами. Воздух пах целебными травами — горьковатым шалфеем, мятой и чем-то резким, вроде эвкалипта, — а где-то рядом потрескивали свечи, их мерцание отражалось на полированном полу, создавая иллюзию, что я лежу на поверхности темного озера. Тишина была почти осязаемой, нарушаемой только тихим шорохом и легким звяканьем стеклянных склянок. Я попытался пошевелиться, но мышцы отозвались протестующей болью, и я застонал, прикрыв глаза. Воспоминания были как осколки разбитого стекла — острые, но разрозненные. Ссора с Арсением. Мой голос, полный гнева, глаза Арсения, в которых было что-то еще, что я не мог разобрать. Вспышка магии — яркая, неуправляемая, как молния, что бьет без предупреждения. И образ юного Арсения, плачущего, с растрепанными темными волосами, его лицо, полное боли, стоящее передо мной так ясно, будто это было вчера. Но я не мог понять, откуда это воспоминание. Было ли оно реальным? Или это очередной сон, как тот, с мальчиком и бурей? — Антон? — мягкий голос выдернул меня из хаоса мыслей. Я открыл глаза и увидел Олесю, сидящую на стуле рядом с моей койкой. Ее длинные каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, а в руках она перебирала пучок сушеных трав, их запах смешивался с воздухом госпиталя. Ее глаза, теплые, но с тревожной тенью, внимательно изучали меня. — Как ты себя чувствуешь? Я сглотнул, горло было сухим, как старый магический пергамент. — Как будто меня дракон пнул, — прохрипел я, пытаясь улыбнуться, но получилось что-то жалкое. — Что… что случилось? Сколько я тут? Олеся слегка наклонила голову, ее пальцы замерли на травах. — Три дня, — ответила она тихо, и ее голос был как шепот ветра, успокаивающий, но с ноткой чего-то, что заставило меня насторожиться. — Ты был без сознания. Что ты помнишь? Я нахмурился, пытаясь собрать осколки воспоминаний. Мой амулет лежал на груди, и я почувствовал, как он снова нагрелся, почти обжигая кожу. — Ссору… с Арсением, — сказал я медленно, каждый слог был как шаг по тонкому льду. — Вспышку. Магию. Она… вырвалась, я не мог ее контролировать. И… — я замялся, глядя на Олесю, которая внимательно слушала, ее лицо было непроницаемым, но в глазах мелькала тревога. — Я видел его. Арсения. Младше. Он плакал. Но я не знаю, откуда это. Это… как будто не мое. Олеся кивнула, ее пальцы снова начали перебирать травы, но движение было механическим, как будто она пыталась скрыть свое волнение. — Твой амулет, — сказала она, указав взглядом на мою грудь. — Он все еще теплый? Я прижал руку к амулету, чувствуя его жар. — Да. Он… он как будто живой. И эти образы… они не дают мне покоя. Что это, Олеся? Что со мной происходит? Она отвела взгляд, ее губы сжались в тонкую линию, и я почувствовал, как холод пробежал по спине. Олеся всегда была загадкой — ее дар прорицания, о котором шептались кадеты, делал ее слова весомыми, но она никогда не говорила прямо. — Не торопись с этой силой, Антон, — сказала она наконец, ее голос был мягким, но с твердой ноткой. — Она… больше, чем ты думаешь. Будь осторожнее. Не все, что пробуждается, готово быть понятым. Ее слова были как тайна, и я почувствовал, как раздражение смешивается с тревогой. Она знала больше, чем говорила, это было ясно по ее глазам, по тому, как она избегала моего взгляда. Но я не успел спросить, потому что она продолжила, ее голос стал еще тише: — Арсений принес тебя сюда. Он не отходил весь прошлый день. Я замер, мои пальцы сжали амулет так сильно, что края впились в ладонь. Арсений. Его имя было как удар, и я почувствовал, как гнев вспыхивает в груди, горячий и едкий. Он был причиной этой вспышки, этой ссоры, этого хаоса. Но за гневом, как тень, пробуждалось что-то еще — смутное чувство благодарности, которое я не хотел признавать. Он принес меня сюда. Не бросил. Почему? После всего, что было между нами, после его холодных слов, его ненависти — почему он остался? Я отвернулся, глядя на мерцающие свечи, их огоньки дрожали, как мои мысли. — Он… зачем? — вырвалось у меня, и в моем голосе было больше боли, чем я хотел показать. Олеся посмотрела на меня, ее глаза были полны чего-то, что я не мог разобрать — жалости, понимания, страха? — Он не сказал, — ответила она тихо. — Но я видела его лицо, Антон. Он… он был не в порядке. Я сжал зубы, чувствуя, как гнев и благодарность борются внутри, разрывая меня на части. Арсений. Его плачущее лицо из воспоминания, его гнев на площадке, его присутствие здесь — все это было как пазл, который я не мог собрать. Я хотел ненавидеть его, но не мог. Не полностью. Олеся поднялась, аккуратно положив травы на столик рядом. — Отдыхай, Антон, — сказала она, ее голос был почти материнским. — И… будь осторожен. Не только с магией. — она ушла, ее шаги растворились в тишине госпиталя, оставив меня одного. Я лег обратно, чувствуя, как койка скрипит подо мной. Амулет все еще горел на груди, и я чувствовал Эвераэль — ее зов, ее присутствие, как далекий гул, который не умолкал. Образ плачущего Арсения стоял перед глазами, и я не мог избавиться от него. Что это было? Воспоминание? Сон? И почему он принес меня сюда? Мои мысли кружились, как вихрь, и я чувствовал, как внутренний хаос растет, подогреваемый недомолвками Олеси и жаром амулета. Я был Пробужденным, но что это значило? И почему Арсений, несмотря на все, все еще был частью этого? Пытаясь игнорировать тупую боль в висках, которая не отпускала, будто кто-то стучал по черепу молотком, я все еще лежал на своей койке. Полумрак палаты был тяжелым, пахло травами и воском от свечей, что мерцали на столике у стены, отбрасывая тени, похожие на крылья драконов. За дверью гудели голоса кадетов, шаги, обрывки смеха — жизнь Академии текла своим чередом, а я чувствовал себя отрезанным от нее, как будто застрял в какой-то другой реальности. Дверь скрипнула, и я повернул голову. Дима и Макс ввалились в палату, принеся с собой шум и какую-то живую энергию, которая казалась чужой в этом тусклом свете. Дима, как обычно, был собран, но его взгляд выдавал беспокойство — он всегда так смотрел, когда что-то шло не так. Макс, с его светлыми волосами и кривой ухмылкой, плюхнулся на стул рядом с койкой, закинув ногу на ногу. — Ну что, Шастун, все валяешься? — сказал Макс, его голос был легким, но пальцы, постукивающие по колену, выдавали, что он не так спокоен, как хочет казаться. — Скоро тут корни пустишь. Я хмыкнул, пытаясь сесть поудобнее, но головная боль тут же напомнила о себе, кольнув в висок. — Ага, мечтаю стать местной достопримечательностью, — буркнул я, голос все еще хрипел, как после долгого крика. — Чемпион по лежанию, как тебе? Дима прислонился к стене, скрестив руки. Его густая щетина слегка скрывала контуры лица, но он не спешил ее трогать. Сосредоточенный взгляд глаз выдавал его напряжение: он пытался понять, насколько я цел и что можно сделать в этой ситуации. — Как ты вообще? — спросил он, его голос был спокойным, но с той заботой, от которой мне всегда становилось чуть неловко. — Живой, — ответил я, пожав плечами и тут же поморщившись. — Голова трещит, но жить буду. Что там снаружи творится? Небось уже ставки делают, когда я снова вырублюсь? Дима и Макс переглянулись, и я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Этот их взгляд был слишком знаком — когда они знали что-то, но не торопились выкладывать. Дима вздохнул и заговорил тише, как будто стены могли подслушать: — Слухи, Антон. Твой… ну, тот случай в коридоре, дошел до Лактионова. Кузнецова видела, как Арсений тащил тебя в госпиталь на руках, и теперь треплется направо и налево. Мол, ты нестабилен, магия у тебя дикая, угроза для всех. Я сжал кулаки, чувствуя, как амулет нагревается, обжигая кожу. Кузнецова. Эта девчонка с ее ядовитым языком и взглядом, которая так и не может оставить меня в покое. — Нестабилен? — вырвалось у меня, и я не смог сдержать злость. — Да она вообще в курсе, что там было? Я сам не в курсе! Макс хохотнул, но смех вышел немного натянутым. — Да ладно тебе, она просто бесится, что не смогла тебя прикончить на Молотьбе и ты обзавелся черным драконом, а у нее какой-то красный ящер, который только искры пускает. — он подмигнул, но тут же посерьезнел, понизив голос: — Но вот что паршиво: Лактионов начал вызывать кадетов из нашего отряда. Спрашивал про тебя. Про твое поведение, про… все это. Я слышал, как он с офицерами говорил, что за тобой надо «приглядеть». Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Лактионов. Главнокомандующий. Если он вцепился в меня, это не просто сплетни — это как мишень на спине. Я вспомнил слова Димы на крыше, про свиток, который Попов передавал Лактионову. Моя фамилия. Проблема, которую нужно решить. Я сжал амулет, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Думаете все становится серьезнее? — спросил я, голос получился тише, чем хотелось. Дима пожал плечами, но его взгляд был тяжелым. — Без понятия. Но что-то затевается. И это связано с тобой. С Эвераэль. Может, с тем, что ты… Пробужденный? Я напрягся, услышав это слово. Оно ударило, как молния, и я снова услышал голос Эвераэль: «Ты начинаешь вспоминать…». Я не хотел выкладывать все, не хотел говорить про магию, что вырвалась из меня, как буря. — Это… просто небольшая вспышка, — пробормотал я, глядя в сторону и избегая его взгляда. — Видел мальчика. Поле. Бурю. И… Арсения. Он был младше. Плакал. Но я понятия не имею, что это значит. Макс прищурился, его ухмылка превратилась в хитрую гримасу. — Вспышка, Шастун? Твоя магия теперь в действии, ты открыл печать, это не просто вспышка... — он фыркнул, но потом вдруг посерьезнел. — Слушай, ты лучше держись подальше от Кузнецовой. Она как гончая — учует что-то не то и вцепится, просто так не отпустит, ты же знаешь. Дима кивнул, его взгляд стал задумчивым. — Антон, сходи к Шеминову. Он преподает магию, знаки, контроль. Если кто и знает про… редкую магию, то он. Может, разберется, что с тобой творится. Я посмотрел на Диму, чувствуя, как надежда мешается с тревогой. Шеминов. Если он знает что-то про Пробужденных, про эту магию, что живет во мне, может, у него есть ответы. Но мысль о Лактионове, о Попове, о сплетнях Кузнецовой сжимала грудь, как будто кто-то затянул веревку. — Спасибо, что зашли, — сказал я, глядя на них. — Серьезно. Макс хлопнул меня по плечу, чуть не заставив скривиться от боли. — Да брось, кто еще тебя из дерьма вытащит? Только магию свою держи в узде, Кузнецова всегда готова действовать решительно и быстро, чтобы добиться своей цели. Дима просто кивнул, его лицо оставалось серьезным. — Осторожнее, Антон. Чувствую, это только начало. Они ушли, и палата снова погрузилась в полумрак. Шум за дверью — голоса, шаги, смех — стал громче, но я чувствовал себя отрезанным от всего этого. Амулет все еще горел на груди, и я ощущал Эвераэль, ее присутствие, как низкий гул, который не умолкал. Слухи. Слежка. Лактионов. Попов. И Арсений, который нес меня в госпиталь, не отходил весь день. Почему? Я сжал кулаки, пытаясь унять дрожь. Я был под прицелом, и каждый шаг мог стать последним. Но я знал: останавливаться нельзя. Не теперь, когда правда где-то близко, и Эвераэль шепчет, что я начинаю вспоминать.

***

Я, стоял во внутреннем дворе Академии, чувствуя, как прохладный утренний воздух обжигает легкие. Двор был уединенным, скрытым за высокими каменными стенами, поросшими плющом, который цеплялся за трещины, как будто пытался удержать секреты этого места. Серое небо нависало низко, облака клубились, обещая дождь, а ветер шуршал листвой старого дуба, что рос в центре двора, его ветви качались, как крылья уставшего дракона. Земля под ногами была усыпана опавшими листьями, их хруст под сапогами был единственным звуком, кроме моего собственного дыхания, неровного и тяжелого. Я все еще чувствовал слабость после госпиталя — мышцы ныли, как будто кто-то выжал из них всю силу, а голова пульсировала, словно внутри бился второй пульс. Но я не мог больше ждать. Я должен был понять, что со мной происходит. Печать памяти, что рвалась из меня, принося видения, которые я не мог объяснить. И я собирался ее вызвать. Прямо здесь. Прямо сейчас. Я сжал амулет, его тепло обожгло пальцы, как раскаленный уголь. Он был живым, пульсирующим, как сердце Эвераэль, и я чувствовал ее где-то далеко, ее присутствие, как низкий гул, что не умолкал. Закрыв глаза, я попытался сосредоточиться на образе юного Арсения — того, что видел в видении в коридоре казармы. Его заплаканное лицо, темные волосы, спутанные ветром, глаза, полные боли и чего-то еще, что я не мог разобрать. Я цеплялся за этот образ, как за якорь, пытаясь вытащить из глубины памяти что-то, что объяснит все. Кто он был для меня? Почему его лицо преследует меня? И почему Эвераэль называет меня Пробужденным? Я глубоко вдохнул, чувствуя, как холодный воздух наполняет грудь, и сжал амулет сильнее, до боли в ладони. — Давай, — пробормотал я себе под нос, — покажи мне. Покажи, что это за Печать памяти. — я представлял поле из своих снов — зеленое, залитое солнцем, с высокой травой, что колыхалась под ветром. Я видел деревянные мечи в наших руках, слышал смех — звонкий, мальчишеский, полный жизни. Но образы были как дым, они мелькали и тут же ускользали, растворяясь в темноте за моими веками. Я напрягся, стиснув зубы, чувствуя, как виски сдавливает болью, как будто кто-то сжимал мою голову в тисках. Амулет стал горячим, почти невыносимо, и я почувствовал, как что-то шевельнулось внутри — не просто тепло, а волна, как электрический разряд, пробежавший по венам. Вокруг кулона вспыхнули слабые искры света, золотистые, как звезды, но они были неровными, дрожащими, и тут же погасли. Мои руки задрожали, колени подогнулись, и я оперся о ствол дуба, чтобы не упасть. Образы снова мелькнули — поле, смех, деревянный меч, падающий в траву, Арсений, его голос, зовущий меня по имени, — но они исчезли так быстро, что я не успел их ухватить. Я ударил кулаком по коре дерева, чувствуя, как гнев и бессилие захлестывают меня, как волна. — Черт возьми! — вырвалось у меня, голос хрипел, как будто я кричал часами. — Почему не работает? Почему я не могу это контролировать? — я сжал амулет так сильно, что казалось, он раскрошится в руке. Я чувствовал себя беспомощным, как ребенок, который пытается поймать ветер. Эта магия, эта Печать памяти, была внутри меня, но она ускользала, как вода сквозь пальцы. Я ненавидел это. Ненавидел свою слабость, свою неспособность понять, что происходит. И вдруг я почувствовал ее — Эвераэль. Ее присутствие ворвалось в мой разум, как холодный ветер, но с теплой, почти материнской ноткой. Ее голос, глубокий, как раскаты грома, но мягкий, как шепот, зазвучал в моей голове: — Ты не готов, Антон. Печать памяти разрушит тебя, если не найдешь равновесия. Я замер, мой гнев вспыхнул ярче, как сухая трава под искрой. — Не готов? — прорычал я вслух, хотя знал, что она слышит меня и без слов. — Ты все время твердишь про равновесие, про воспоминания, но ничего не объясняешь! Что это за Печать? Что я должен вспомнить? — мой голос дрожал, и я ненавидел себя за это, за эту уязвимость, что рвалась наружу. Эвераэль молчала мгновение, но ее присутствие не исчезало. Оно было как давление, как тяжесть, что обволакивала меня, заставляя чувствовать себя меньше, чем я есть. Когда она заговорила снова, ее голос был тише, но тверже: — Твое прошлое — это ключ. Но если ты будешь рваться к нему без понимания, оно сожжет тебя. Найди равновесие, Пробужденный. Найди того, кто связан с тобой. Я открыл глаза, чувствуя, как дрожь пробегает по телу, не от холода, а от ее слов. Связан со мной? Арсений? Его лицо снова вспыхнуло в памяти — не тот гневный Арсений, с которым я ссорился, а тот, из видения, юный, с глазами, полными доверия и боли. Мои пальцы разжались, амулет все еще был горячим, но искры света вокруг него погасли. Я сполз по стволу дуба, сев на холодную землю, и прижал ладони к лицу. Голова раскалывалась, тело дрожало, а в груди бушевал хаос — гнев, страх, отчаяние. Эвераэль говорила о равновесии, но я не знал, что это значит. Я не знал, как найти то, что она просила. Все, что у меня было, — это обрывки воспоминаний, которые не складывались в целое, и имя, которое жгло меня изнутри. Арсений. Я смотрел на серое небо, где облака становились все тяжелее, и чувствовал, как листья падают вокруг, их шелест был как шепот, что насмехался над моей беспомощностью. Печать памяти была во мне, но я не мог ее контролировать. Эвераэль была права — я не был готов. Но ее слова о прошлом, о связи, о равновесии не давали мне покоя. Что-то внутри меня знало, что ответы связаны с Арсением, с тем, что было между нами, когда-то. И я боялся, что, найдя эти ответы, я потеряю себя.

***

Я, шагал по коридорам Академии Басгиат, и каждый шаг отдавался в груди, как удар молота. Каменные стены, серые и холодные, словно сжимали меня, их тени смешивались с моими мыслями, такими же мрачными и тяжелыми. Факелы на стенах дрожали, отбрасывая неровные блики, которые казались живыми, но не могли согреть. Воздух пах воском и старым деревом, а приглушенный гул голосов кадетов издалека только усиливал мое чувство отчуждения. Я теребил ремешок сумки, пальцы нервно скользили по потертой коже, и я ненавидел себя за это — за эту слабость, за неспособность держать себя в руках. Ссора с Антоном, его взгляд, полный боли и гнева, и слова Сережи, сказанные недавно, жгли меня изнутри. «Ты не можешь вечно прятаться от него, Арсений. Объяснись», — сказал он, и его слова были как удар. Он был прав. Я должен был найти Антона. Должен был сказать… что? Не всю правду — я не мог, не сейчас, — но хотя бы что-то, чтобы эта вина, разъедавшая меня, как яд, перестала душить. Я остановился у лестницы к общежитиям и поймал за рукав одного из кадетов — худого парня с рыжими волосами, сокурсника Антона. — Где Шастун? — спросил я, мой голос был резким, выдавая напряжение, которое я пытался скрыть. Парень вздрогнул, его глаза расширились от страха. Он быстро оглянулся, словно ища пути к бегству, но вокруг были только стены казармы. Его лицо побледнело, а руки задрожали, сжимая кинжал, который он держал наизготовку. Он не сводил глаз с меня, главнокомандующего, командира Четвертого Крыла. Я стоял перед ним, высокий и внушительный, в военной форме с множеством нашивок на рукаве, которые блестели в свете ламп. Его дыхание стало прерывистым, а голос дрожал, когда он наконец заговорил: — Во дворе. У дуба, на скамье. — он поспешно выдернул руку и ушел, бросив на меня настороженный взгляд. Я не стал тратить время, развернулся и направился к выходу, чувствуя, как сердце колотится, как будто я шел не на разговор, а на битву. Двор встретил меня холодным ветром, который хлестал по лицу, как предупреждение. Небо было тяжелым, серым, как расплавленный свинец, и листья старого дуба шуршали под сапогами, их хруст был единственным звуком в тишине. Антон сидел на земле, его фигура казалась меньше, чем обычно — плечи опущены, голова наклонена, руки неподвижно лежат на коленях. Он выглядел уставшим, почти сломленным, и это зрелище резануло меня, как лезвие. Его светлые кудрявые волосы падали на лоб, а глаза, обычно такие живые, были устремлены в пустоту, как будто он искал ответы, которых не существовало. Мой амулет нагрелся на груди, как будто дракон чувствовал мою тревогу, мою вину, мою потребность быть здесь. Я шагнул вперед, но остановился, горло сжалось, как в тисках. Что я скажу? Как начать? Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, и заставил себя заговорить: — Антон… — мой голос дрогнул, и я проклял себя за это. — Я… я не хотел, чтобы все так вышло. — слова путались, как будто я разучился говорить. — Я боялся за тебя. Антон поднял голову, его взгляд был острым, как клинок, и полным гнева. Он вскочил с земли, его движения были резкими, почти рваными, как будто он еле сдерживал себя. — Боялся за меня? — его голос был низким, хриплым, и в нем было столько боли, что я невольно отступил на шаг. — Ты лезешь в мою жизнь, Арсений. Воруешь дневник, следишь за мной, делаешь все, чтобы я чувствовал себя под прицелом. И ты говоришь, что боялся за меня? Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Его слова били, как удары, и я не знал, как защититься. Я отвел взгляд, не в силах выдержать его глаза, полные обвинения. — Я не хотел… — начал я, мой голос дрожал, и я ненавидел себя за эту слабость. — Дневник… я взял его не для отца. Я хотел понять тебя, Антон. Для себя. Он замер, его брови сдвинулись, и в его взгляде мелькнуло что-то, кроме гнева — растерянность, может быть, или тень боли. — Понять меня? — он почти выкрикнул это, его голос сорвался. — Ты мог просто поговорить со мной! Просто прийти и спросить! Но ты всегда выбираешь свои чертовы игры, да? Прокрасться, подслушать, украсть. Почему ты не можешь быть нормальным? Я сжал челюсти, чувствуя, как в груди закипает смесь стыда и отчаяния. Он был прав. Я не умел быть открытым. Отец выжег это из меня, заменив долгом и холодом, который я ненавидел, но не мог сбросить. — Да, я не умею, — признался я, мой голос был едва слышен, и я заставил себя поднять глаза, встретиться с его взглядом. — Но Антон, мне… мне тоже тяжело. Даже сейчас. Я не знаю, как это делается. Его лицо смягчилось на долю секунды, но гнев вернулся, как буря. Он шагнул ближе, его рука сжала мою рубашку, и я заметил, как его пальцы дрожат. — Ты думаешь, это оправдывает все? — сказал он, его голос был полон яда. — Ты думаешь, я должен простить тебя за то, что ты копался в моей жизни, следил за мной, делал все, чтобы я чувствовал себя чужим? Ты… — он осекся, его глаза вдруг расширились, и я почувствовал, как воздух вокруг нас сгустился, стал тяжелым, как перед грозой. Его амулет вспыхнул, золотистый свет ореолом окружил его, и его глаза стали белыми, как раскаленный металл. Я замер, сердце заколотилось так, что казалось, оно разорвет грудь. Его магия, его печать. Я читал о ее силе, о том, как она может разорвать разум, если не контролировать ее. Но я не ожидал, что она захватит и меня. Мир вокруг исчез, и я увидел нас. Юных. Мы стояли на поле, залитом солнцем, с деревянными мечами в руках. Антон смеялся, его яркие зеленые глаза сияли, как нежная, ласкающая ноги трава, а я… я смотрел на него, чувствуя тепло, которое давно похоронил. Мы фехтовали, наши движения были легкими, почти танцем, пока голос отца не разрезал воздух, как клинок: «Любовь — это слабость, Арсений. Забудь его.» Видение исчезло, как будто его вырвали из моего разума, и я очнулся, стоя во дворе, с бешено колотящимся сердцем. Антон пошатнулся, но не упал, его глаза снова стали нормальными, но в них была буря — гнев, боль, растерянность. Он смотрел на меня, как будто видел впервые, и его голос дрожал, когда он спросил: — Что… что это было? Я сглотнул, пытаясь унять дрожь в руках. Мой голос ломался, как сухая ветка, и я чувствовал, как слезы жгут глаза, но я не позволил им пролиться. — Ты видел… — выдавил я, мой голос был хриплым, почти чужим. — Это было… тогда. Когда мы были детьми. Антон сжал кулаки, его лицо исказилось от эмоций. — Детьми? — крикнул он, шагнув ко мне, так близко, что я чувствовал жар его дыхания. — Ты знал меня? Ты знал меня все это время и молчал? Почему, Арсений? Почему ты позволил всему этому случиться? Его слова были как удар, и я почувствовал, как что-то внутри меня рушится. Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, и заставил себя говорить, хотя каждое слово было как нож: — Я не мог, Антон. — мой голос сорвался, и я ненавидел себя за это. — Отец… он заставил меня. Сказал, что это защитит тебя. Стереть твою память, разорвать все, что было. Я… я не смог ему противостоять, я был ребенком. Антон смотрел на меня, его глаза были полны боли, гнева и чего-то еще — тоски, которую он не хотел признавать. Он отвернулся, его рука все еще сжимала амулет, и я видел, как его плечи дрожат. — Ты должен был бороться, — сказал он тихо, его голос был почти шепотом, но каждое слово резало, как лезвие. — Ты должен был хотя бы попытаться. Я шагнул к нему, но остановился, чувствуя, как холодный ветер хлещет по лицу. Мы стояли в шаге друг от друга, и тишина между нами была тяжелее, чем любое слово. Мой амулет горел на груди, как будто Саэнтар чувствовал мою боль, мою вину, мою неспособность все исправить. Я хотел сказать больше, хотел рассказать, как отец сломал меня, как я пытался, но каждый раз терпел поражение. Но я не мог. Не сейчас. Антон не смотрел на меня, его взгляд был устремлен куда-то в сторону, и я знал, что этот разговор только вскрыл старую рану. Печать памяти показала нам кусочек прошлого, но она же сделала пропасть между нами еще глубже.

***

Мой амулет горел на груди, его тепло пульсировало в такт с моим сердцем, которое колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Воздух вокруг дрожал, как от эха той самой Печати памяти, что только что вскрыла кусочек прошлого — видение, которое жгло мой разум, как раскаленный уголь. Я видел нас с Арсением, подростков, с деревянными мечами, смеющихся на залитом солнцем поле, пока голос его отца, генерала Попова, не разрезал все, как клинок: «Любовь — это слабость, Арсений. Забудь его». Я смотрел на Арсения, стоящего в шаге от меня, его лицо было бледным, почти призрачным в тусклом свете серого неба, а руки дрожали, выдавая бурю внутри него. Его глаза, обычно холодные и непроницаемые, теперь были полны смятения, и я чувствовал, как мой гнев борется с чем-то новым — растерянностью, тоской, желанием понять. Он шагнул ко мне, и впервые между нами повисла тишина, в которой не было вражды — только хрупкое, почти осязаемое напряжение. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но дрожал от эмоций, которые он пытался сдержать: — Антон… пойдем к ней. К Эвераэль. — он сглотнул, его взгляд метнулся в сторону, как будто он боялся встретиться с моими глазами. — Нам нужны ответы. Вместе. Я замер, чувствуя, как гнев все еще кипит внутри, но его слова — это «вместе» — задели что-то глубоко во мне. Я не простил его, нет. Его предательство, его молчание, его игры все еще жгли, как соль на ране. Но я хотел понять. Хотел знать, что связывает нас, что скрывает эта Печать памяти, о которой шепчет Эвераэль. Я кивнул, не сказав ни слова, и мы двинулись прочь от двора, через лес, что окружал Академию, подальше от казарм, туда, где все началось — к месту, где я впервые встретил Эвераэль на Молотьбе. Ночь окутала нас, как плащ. Звезды пробивались сквозь кроны деревьев, их холодный свет отражался в моих глазах, пока мы шли, хрустя сухой травой и опавшими листьями. Мой амулет пульсировал, каждый его толчок отдавался в груди, как зов, как барабанный бой, ведущий меня вперед. Арсений шел рядом, его шаги были неровными, а дыхание — тяжелым, как будто он нес не только сумку, но и груз вины. Я чувствовал его взгляд, украдкой брошенный на меня, но не смотрел в ответ. Слишком много слов висело между нами, слишком много боли, чтобы говорить сейчас. Мы вышли к озеру, окруженному обугленными деревьями — черными скелетами, оставшимися после Молотьбы. Вода отражала звезды, как зеркало, и в ее глади я видел тени прошлого, которые не мог ухватить. Воздух пах горелым деревом и сырой землей, и тишина была такой густой, что казалось, она может задушить. Вдруг я почувствовал давление — не физическое, а магическое, как будто сам воздух сгустился вокруг меня. Мои пальцы сжали амулет, его жар стал почти невыносимым, и я увидел его — Саэнтара, дракона Арсения. Его бронзовая чешуя блестела в сумерках, как расплавленный металл, а глаза, глубокие и древние, смотрели на Арсения с чем-то, похожим на смесь укора и заботы, как на ребенка, который натворил дел. Я остановился, чувствуя, как мое сердце замирает, потому что из тени, бесшумно, как ночь, вышла Эвераэль. Ее черная чешуя сливалась с темнотой, как будто она была соткана из самой ночи, а глаза — зеркала, в которых отражались мы с Арсением, — горели холодным, но властным светом. Ее голос, глубокий и резонирующий, ворвался в мой разум, заставив меня вздрогнуть: — Наконец-то. Два звена одной цепи. Связанные не только друг с другом… но и с нами. Я замер, мой разум дрожал от ее вторжения, как стекло под ударом. Арсений рядом отшатнулся, его глаза расширились, и он схватился за свой амулет, как будто тот мог защитить его. — Я… слышу ее, — выдавил он, его голос был полон паники, почти мальчишеский. — Как?! — он повернулся к Саэнтару, ища ответ, его лицо было смесью страха и неверия. Я почувствовал, как что-то щелкнуло в моем разуме, как будто связь между нами — мной, Арсением, нашими драконами — стала осязаемой. Не думая, я мысленно обратился к нему, мой голос в голове был резким, почти испуганным: — А меня ты слышишь? Арсений вздрогнул, его глаза встретились с моими, и я увидел в них смятение, смешанное с чем-то, похожим на облегчение. Его голос, слабый, но четкий, зазвучал в моем разуме: — Да… я слышу тебя. — он отвел взгляд, его пальцы сжали амулет сильнее, и я почувствовал его растерянность, его страх, такой же острый, как мой собственный. Мы оба были потеряны, запутаны в этой паутине магии и прошлого, и это знание только усилило мое смятение. Саэнтар наклонил голову, его бронзовые рога блеснули в свете звезд, и его голос, спокойный, но твердый, как камень, зазвучал в наших головах: — Ты слышишь ее, потому что она моя пара. А я — твой. Эта связь передается. Это редкость, но она существует. Я почувствовал, как мой разум цепенеет. Связан с Арсением? Через драконов? Эвераэль и Саэнтар — пара? Мои мысли закружились, как листья в вихре, и я сжал амулет сильнее, пытаясь удержаться за реальность. Это было слишком. Слишком много. Я посмотрел на Арсения, его лицо было бледным, глаза — полными смятения, и я понял, что он так же потерян, как я. Эвераэль повернула голову ко мне, ее глаза сузились, и ее голос стал холоднее, но все еще властным: — Ты на краю, Антон. Все, что было забыто, возвращается. Но ты должен быть готов. Помни: все, кто был с тобой тогда, будут с тобой и сейчас. Я открыл рот, чтобы спросить, кем я был, что она скрывает, но ее глаза потемнели, и она замолчала, как будто перекрыла мне доступ к ответам. Ее голос стал еще холоднее: — Скоро ты увидишь. Но сначала ты должен вспомнить — сам. Я почувствовал, как гнев и отчаяние поднимаются во мне, но они смешались с чем-то новым — решимостью. Я должен был вспомнить. Должен был понять. Но как? Я посмотрел на Арсения, и его взгляд, полный боли и страха, отражал мои собственные чувства. Он знал больше, чем говорил, но я не мог заставить его раскрыться. Не сейчас. Саэнтар повернулся к Арсению, его голос был как раскат грома, но мягче, почти отеческий: — А ты, Арсений, должен выбрать — идти рядом или стоять в стороне. Арсений вздрогнул, его кулаки сжались, и я увидел, как его лицо исказилось, как будто слова дракона ударили его в самое сердце. Он не ответил, только опустил взгляд, и я знал, что он не готов выбирать. Не сейчас. Мы стояли у озера, наши тени сливались в свете костра, который Саэнтар развел одним движением хвоста. Пламя мерцало, отбрасывая золотистые блики на чешую драконов, на воду, на наши лица. Между нами и драконами огонь горел, как печать нашей связи, но он же подчеркивал пропасть, что все еще разделяла нас. В небе раздался первый раскат грома, низкий и угрожающий, предвещающий бурю. Я чувствовал, как мой амулет пульсирует, как Эвераэль смотрит на меня, как будто видит меня насквозь, и я знал, что этот момент — только начало. Начало пути, на котором я либо найду правду, либо потеряю себя.

***

Я, шагал рядом с Антоном по тропе, ведущей к заброшенной тренировочной площадке на склоне за цитаделью. Лунный свет, холодный и серебристый, пробивался сквозь редкие облака, отбрасывая причудливые тени на покрытую мхом землю. Когда-то здесь гремели дуэли, звон стали и крики кадетов разносились по всему склону, но теперь площадка была заброшена, и мох поглотил старые каменные мишени, превратив их в мягкие, зеленые холмики. Воздух был густым, пропитанным запахом влажной земли и хвои, и каждый наш шаг скрипел по сухим веткам, ломавшимся под сапогами. Мы шли в унисон, но между нами висело тяжелое молчание, как груз прошлого, который я нес на плечах. Оно давило, сжимало грудь, и я чувствовал, как внутри меня все рвется — от вины, от страха, от надежды, которой я не смел дать волю. Мои руки дрожали, и я засунул их в карманы куртки, чтобы Антон не заметил. Мой амулет — серебряный, с выгравированным символом Саэнтара — нагревался на груди, его пульсация была как эхо моего сердца, которое билось слишком быстро, слишком громко. Я украдкой взглянул на Антона — его лицо, освещенное луной, было напряженным, глаза устремлены куда-то вдаль, а светлые волосы падали на лоб, скрывая его взгляд. Его амулет, черный оникс с огненным опалом, слабо светился, отбрасывая теплые блики на его шею, и я не мог отвести глаз. Этот свет был как маяк, напоминая мне о том, что связывает нас, несмотря на все, что я разрушил. Боль в груди стала невыносимой — не от холода, а от страха. Страха потерять его снова. Я знал, что он мне не доверяет, и это знание резало, как нож. Я не выдержал. — Почему ты ничего не говоришь? — вырвалось у меня, резче, чем я хотел. Мой голос дрожал, выдавая отчаяние, которое я пытался спрятать. — После всего, что произошло — видения, Эвераэль, Саэнтар — ты просто молчишь? Антон остановился и прислонился к разрушенной каменной стене, поросшей мхом. Его движения были медленными, почти усталыми, как будто он нес на плечах тот же груз, что и я. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен куда-то за горизонт, где тьма сливалась с силуэтами деревьев. Его амулет все еще слабо пульсировал, и я заметил, как его пальцы невольно коснулись его, словно ища опору. Молчание длилось, и каждый его миг был как нож, вонзающийся глубже в мое сердце. Я стиснул зубы, чувствуя, как гнев и отчаяние борются внутри. — Ты что, хочешь сдаться? — мой голос сорвался, и я шагнул ближе, не в силах остановиться. — После всего, что мы видели, после того, что сказали драконы? Ты просто уйдешь в себя и оставишь все как есть? Антон наконец повернулся ко мне, его взгляд был резким, как клинок, и в нем смешались усталость и раздражение. — Ты уверен, что не предашь меня? — его голос был низким, почти шепотом, но каждое слово било, как удар под дых. Я замер, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. Его слова были справедливы, и от этого больнее. Он прав, что сомневается во мне. Я сам сомневаюсь. Мысли вихрем закружились в голове, и я сжал кулаки в карманах, ногти впились в ладони, но я едва заметил боль. Я не могу его потерять. Не снова. Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и шагнул еще ближе, так близко, что мог чувствовать тепло его тела, несмотря на холодный ветер, гулявший по площадке. — Я думал, что защищаю тебя, — сказал я, мой голос был хриплым, как будто каждое слово выдиралось из горла с кровью. — Скрывая правду, держа тебя подальше от отца. Мне казалось, что это единственный выход. — я замолчал, чувствуя, как горло сжимается, как будто кто-то душил меня. — Но я ошибался. Я прятался. От тебя, от себя. Антон смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло — не гнев, а что-то другое, более мягкое, но все еще настороженное. Он молчал, и это молчание было громче любых слов. Я сглотнул, заставляя себя продолжить: — Я не знаю, как все исправить. Но если есть хотя бы шанс вернуть то, что у нас было… или понять, почему все пошло наперекосяк, я не уйду. Его взгляд наконец встретился с моим, и в нем было больше поиска, чем враждебности. Он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но остановился, подбирая слова. — На кону слишком много, Арсений, — сказал он наконец, его голос был тихим, но твердым. — Я не знаю, смогу ли простить тебя. Но… — он замолчал, его глаза на миг опустились, и я увидел, как его плечи чуть расслабились. — Я устал сражаться в одиночку. Эти слова повисли в воздухе, как трещина в старой каменной стене, и я почувствовал, как что-то внутри меня дрогнуло — не надежда, еще нет, но ее тень. Мы стояли бок о бок, не прикасаясь, но ближе, чем были за последние годы. Ветер принес слабый отголосок смеха — нашего смеха, из того видения, где мы были детьми, где все было проще. Это тепло пронзило меня, как стрела, и я не смог сдержаться. Моя рука, словно повинуясь не мне, а какому-то инстинкту, потянулась к его. Я коснулся его пальцев — легкое, почти невесомое прикосновение, но оно обожгло меня, как огонь. Его рука была слегка влажной от волнения, теплой, живой, и это ощущение было таким реальным, таким ошеломляющим, что мое сердце замерло. Трепет захлестнул меня, как ураган, — смесь страха, вины и чего-то еще, чего я не смел назвать. Я чувствовал его пульс под своими пальцами, быстрый, неровный, и на миг мне показалось, что время остановилось, что мы снова те мальчишки с деревянными мечами, которые не знали боли. Антон замер, его глаза расширились, и я увидел в них удивление, смешанное с чем-то, что он тут же попытался скрыть. Он не отшатнулся сразу, и это мгновение, когда его пальцы остались под моими, было как мост через пропасть, что разделяла нас. Но затем он резко отдернул руку, как будто обжегся, и шагнул назад, его лицо снова стало непроницаемым. — Не надо, — пробормотал он, его голос был тихим, но твердым, и он повернулся, уходя в темноту, его шаги быстро растворились в шорохе ветра. Я остался один, мои пальцы все еще горели от прикосновения, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Я смотрел ему вслед, чувствуя, как холодный ветер хлещет по лицу, но внутри меня бушевал ураган — смесь надежды, боли и страха, что этот момент, этот крошечный шаг к примирению, может быть последним.

***

Грудь ныла, не от холода, а от чего-то глубже, от того, что раздирало меня с того момента, как рука Арсения коснулась моей. Это прикосновение — краткое, едва ощутимое — прожгло меня, как искра, воспламеняющая сухую траву. Его пальцы были теплыми, и в тот мимолетный миг я почувствовал его, по-настоящему почувствовал, как будто мы снова были детьми, смеющимися под солнцем с деревянными мечами в руках. Память об этом была как лезвие, острое и беспощадное, прорезающее стены, которые я воздвиг. Я замер тогда, мое сердце споткнулось, разрываясь между желанием прильнуть к этому теплу и инстинктом отстраниться, защитить себя от боли, которую он уже причинил. Когда я отдернул руку, это было не только из-за гнева — это прикосновение было слишком реальным, слишком сырым, как будто могло распутать все, что я старался держать под замком. Я ушел, но призрак его прикосновения остался, обжигая кожу, разум, все мое существо. Это все, о чем я мог думать — его тепло, его пульс под моими пальцами, такой же учащенный как и мой, то, как это было похоже на мост через пропасть между нами, и как я сжег этот мост одним резким словом. Теперь, шагая по коридору между казармой и мастерской, это прикосновение было единственным, что имело значение. Остальной мир — загадочные слова Эвераэль, откровения Саэнтара, Печать памяти — поблек, став глухим ревом в моей голове. Почему его прикосновение ощущалось так? Как будто могло вернуть меня в то время, когда я ему доверял, когда мы были нами? Мои пальцы дернулись, желая коснуться амулета, чтобы заземлиться, но даже его жар не мог заглушить память о руке Арсения. Я ненавидел, как это заставляло меня чувствовать себя — уязвимым, открытым, будто я балансировал на краю чего-то, что не мог назвать. Я хотел задушить это чувство, похоронить его под гневом и предательством, но оно цеплялось за меня, как упрямый уголек, отказывающийся гаснуть. Коридор тянулся передо мной, темный лабиринт из камня и тайн, освещенный лишь тусклым сиянием магических ламп, что цеплялись за стены, словно угасающие звезды. Их бледно-голубой свет дрожал, отбрасывая рваные тени, которые когтями цеплялись за края моего поля зрения, будто сама Академия шептала предупреждения, которые я не мог разобрать. Воздух был тяжелым, пропитанным едким запахом металла и угольной пыли из близлежащей мастерской, и каждый вдох ощущался, как глоток пепла. Мои сапоги гулко стучали по холодным плитам пола, их ритм сливался с бешеным стуком моего сердца. Амулет пульсировал на груди, его тепло было живым, билось в такт с вопросами, что рвали меня на части. Кто я? Что значит эта связь с Арсением? Почему Печать памяти тянет меня в прошлое, которое я не могу ухватить? И почему, черт возьми, я все еще чувствую его прикосновение, обжигающее мою кожу? Я был так погружен в бурю своих мыслей, что не сразу услышал шаги. Не сразу понял, что они близко — слишком близко. Резкие, уверенные, они разрезали тишину, как лезвие. Я замер, моя рука инстинктивно легла на рукоять кинжала у пояса, и я обернулся. Сердце ухнуло в пропасть. Кузнецова. Она стояла одна, без своих вечных прихвостней, без привычной ядовитой ухмылки. Только она, хищница в черной форме кадета, ее глаза сверкали, как лед в тусклом свете. Светлые волосы были туго стянуты назад, подчеркивая резкие черты ее лица, и ее движения — медленные, выверенные — заставляли коридор казаться меньше, будто стены сжимались вокруг меня. Ее тень нависла надо мной, холодная и тяжелая, и когда она заговорила, ее голос был как лезвие, обернутое льдом, лишенное привычной насмешки. — Негоже гулять в такой поздний час одному, Шастун, — сказала она, шагнув ближе. Ее взгляд пригвоздил меня, как мотылька к доске. — Не переживай, — ответил я, стараясь выглядеть невозмутимым. — Просто захотелось немного подышать свежим воздухом. Она склонила голову набок, словно изучая меня. Ира нахмурилась и сделала шаг вперед, сокращая расстояние между нами. Ее голос звучал серьезно и даже немного угрожающе. — Ты слишком загадочный, Шастун. — сказала она, прищурившись. — И это мне не нравится. Я доберусь до правды, чего бы мне это ни стоило. Я поднял руки, стараясь показать, что не собираюсь ее пугать. — Я просто… — Не надо оправдываться, — перебила она, не дав мне закончить. — Я вижу, что ты что-то скрываешь. И это опасно. Ее слова заставили меня напрячься. Я не хотел, чтобы она знала правду, но и врать ей больше не мог. — Ира, ты не понимаешь… — начал я, но она снова меня перебила. — Доверяй не тем людям, Шастун, — продолжила она. — И ты закончишь, как твоя мать. Ее слова ударили, как молния, прожигая каждый нерв, заглушая эхо прикосновения Арсения. Моя мать. Я замер, дыхание сбилось, будто воздух в легких превратился в стекло. Никто в Академии не говорил о ней — не так, не с такой ледяной уверенностью. Ни Дима, ни Макс, ни даже Арсений. Ее имя было призраком, раной, которую я нес в тишине, и Кузнецова только что вскрыла ее. Образы вспыхнули непрошено: силуэт женщины, мягкий и теплый, ее голос, напевающий колыбельную, которую я почти слышал, запах пепла, что цеплялся за память, как саван. Мои ноги подкосились, и я отступил, плечом ударившись о холодную каменную стену. Амулет на груди задрожал, нагреваясь так сильно, что я ощутил ожог, будто он откликнулся на имя матери, крича о правде, которую я еще не мог понять, и заглушая тепло Арсения, которое все еще горело в моей памяти. — Что ты знаешь о моей матери? — выдавил я, мой голос был хриплым, едва слышным, пропитанным отчаянием, которое я не мог скрыть. Я хотел звучать угрожающе, требовать ответов, но чувствовал себя обнаженным, уязвимым, как нерв под ножом. Кузнецова шагнула еще ближе, ее лицо теперь было в нескольких дюймах от моего, ее дыхание холодило кожу. В ее глазах не было тепла, только расчет хищника, и ее губы изогнулись в улыбке, острой, без капли мягкости. — Я могу помочь тебе, — прошептала она, ее голос был как лезвие, завернутое в шелк. — Но выбери сторону правильно. Ее слова были предложением и угрозой, пропитанными ядом. Она знала что-то о моей матери, о моей силе, о заговоре, который я чувствовал, как петлю, затягивающуюся вокруг шеи. Была ли она связана с Лактионовым? С генералом Поповым? Или с чем-то худшим, с чем-то, о чем я даже не начал догадываться? Я хотел схватить ее, вытрясти правду, но она уже отступила, ее движения были плавными, почти призрачными. Ее шаги растворились в темноте коридора, поглощенные тенями, оставив лишь эхо ее слов и тяжесть ее угрозы. Я остался один, прижавшись спиной к стене, мои ноги дрожали, а сердце колотилось, будто хотело разорвать грудь. Моя рука нашла амулет, его жар обжигал ладонь, его пульс был бешеным, как мой собственный. Моя мать. Ее смерть. Пепел. Печать памяти. Все это было связано — я знал это, чувствовал в костях, но кусочки не складывались. Еще нет. Мой разум кружился, вызывая ее лицо, ее голос, колыбельную, что когда-то была моим якорем. Но теперь она была отравлена этим запахом пепла, вопросами, которые Кузнецова посеяла, как семена сомнений. Вдруг я услышал шорох — едва уловимый, но достаточно четкий, чтобы волосы на затылке встали дыбом. Я резко повернулся, вглядываясь в мрак, и поймал мелькнувшую тень, исчезнувшую за углом. Кто-то следил. Мой пульс взлетел, паранойя вцепилась в горло. Люди Кузнецовой? Шпионы Лактионова? Или Попов, дергающий за ниточки из теней, как намекал Арсений? Коридор, когда-то знакомый, теперь был ловушкой, каждая тень — лезвием, каждый звук — предупреждением. Я сильнее прижался к стене, пытаясь выровнять дыхание, но воздух был густым, удушающим, будто сама Академия затаила дыхание, ожидая, когда я сломаюсь.

***

Утро пришло слишком быстро, и я, проснулся с чувством, будто кто-то сжал мое сердце в кулаке. Солнце едва пробивалось сквозь узкие окна казармы, отбрасывая бледные полосы света на каменный пол, но даже этот свет казался холодным, чужим. Я лежал на койке, уставившись в потолок, где трещины складывались в узоры, похожие на паутину, и пытался унять тревогу, что грызла меня изнутри. Вчерашний вечер был как кошмар, который не отпускал: слова Эвераэль и Саэнтара, прикосновение Арсения, обжигающее, как уголь, и потом — Кузнецова, ее ледяной голос, ее угрозы. «Доверяй не тем, Шастун, и закончишь, как твоя мать». А потом тот шорох, тень за углом. Кто-то подслушал нас. Кто-то знал. Паранойя вцепилась в меня, как когти, и я не мог ее стряхнуть. Все это было слишком странно, слишком много, и я чувствовал, как теряю контроль, как будто мир вокруг меня рушится, а я не знаю, где найти опору. Я сел на койке, потирая виски, пытаясь собрать мысли в кучу. Мой амулет нагревался на груди, его пульсация была как напоминание о том, что я не могу просто лежать и ждать. Я закрыл глаза, и, сам не зная почему, мой разум потянулся к Арсению. Его образ вспыхнул так ясно: темные волосы, падающие на лоб, напряженный взгляд, тепло его пальцев, когда он коснулся меня вчера. Я почти физически почувствовал, как тянусь к нему, как будто связь, о которой говорили драконы, была реальной, живой. — Арсений, ты слышишь меня? — мысленно спросил я, почти не надеясь на ответ, но сердце замерло, ожидая. И он ответил. Его голос, резкий и полный беспокойства, ворвался в мой разум: — Антон, что случилось? Ты в порядке? — я почувствовал его эмоции — смесь гнева и страха, такой сильной, что она почти ошеломила меня. Это было странно, пугающе, но в то же время… успокаивающе. — За мной следили вчера, — мысленно сказал я, стараясь держать голос ровным, хотя внутри все дрожало. — После того, как я ушел от тебя. Меня нагнала Кузнецова. Она… она упомянула мою мать. Сказала, что я закончу, как она, если выберу не ту сторону. Я почувствовал, как его гнев вспыхнул, как огонь, и его голос стал жестче: — Кузнецова? Черт, Антон, опять она. Что она хотела? — его тревога была почти осязаемой, и я на миг прикрыл глаза, пытаясь справиться с этим потоком. Он переживал за меня, и это чувство было таким чужим после всего, что между нами было. — Она предложила помощь, но… это была как будто угроза, — ответил я, стараясь не выдать, как сильно ее слова задели меня. — Я не знаю, кому верить, Арсений. Но кто-то следил за нами в коридоре. Я слышал шаги, видел тень. Его ответ пришел быстро, полный решимости: — Ты не будешь разбираться с этим один, Антон. Я не брошу тебя. — его голос был твердым, но я чувствовал, как он борется с собственной виной, с тем, что я все еще не доверяю ему полностью. Я сглотнул, чувствуя, как его слова задевают что-то внутри, но вера в него была еще слишком слабой. — Хорошо, — ответил я, не позволяя надежде укорениться. — Мне надо идти. Дела. — я оборвал связь, почти физически ощущая, как эта дверь закрывается, оставляя меня в тишине. Я не знал, верю ли я ему, но сейчас у меня не было времени разбираться в этом. Мне нужен был кто-то, кто мог бы дать ответы. Я направился к кабинету профессора Шеминова, хотя найти его оказалось не так просто. Пары по его предмету еще не начались — не все кадеты открыли свои Печати, и Академия была в странном затишье, как перед бурей. Я шел по лабиринту коридоров, где эхо моих шагов звучало слишком громко, а тени казались живыми, следящими. Мой амулет пульсировал, и я сжал его в кулаке, пытаясь унять тревогу. Шеминов был загадкой: крепкий мужчина лет сорока, с темными волосами, коротко стриженными по бокам и чуть длиннее сверху, с овальным лицом и выразительными темными глазами, в которых всегда было что-то задумчивое, почти суровое. Я видел его пару раз на общих собраниях, и его спокойная уверенность внушала одновременно доверие и настороженность. Но сейчас он был единственным, кто, возможно, мог помочь мне с моей Печатью. Кабинет я нашел с трудом, в дальнем крыле Академии, где коридоры становились уже, а лампы горели реже. Дверь была тяжелой, деревянной, с вырезанным символом дракона, и я постучал, чувствуя, как сердце стучит в горле. — Войдите, — раздался голос, низкий и спокойный, но с ноткой удивления. Я толкнул дверь и вошел. Шеминов сидел за столом, заваленным свитками и книгами, его темные глаза поднялись от бумаг, и брови чуть приподнялись, когда он увидел меня. Его лицо, обычно серьезное, с легким задумчивым выражением, теперь было окрашено любопытством. — Шастун? — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Не ожидал. Чем могу помочь? Я замер у порога, чувствуя, как слова застревают в горле. Доверять никому нельзя — особенно преподавателям. После Кузнецовой, после теней в коридоре, я чувствовал себя окруженным врагами. Но я пришел сюда не просто так. — Это насчет моей Печати, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя голос дрожал от напряжения. — Она… недавно проявилась. Шеминов наклонился вперед, его глаза сузились, и я почувствовал, как он изучает меня, как будто видит сквозь мою кожу. — Проявилась? — переспросил он, его голос был спокойным, но в нем чувствовалась искренняя заинтересованность. — Как именно? Расскажи. Я сглотнул, пытаясь выбрать слова. Я не мог рассказать все — не о видениях, не о связи с Арсением. Доверять было слишком рискованно. — Вспышки воспоминаний, — сказал я, стараясь говорить обобщенно. — Обрывки. Как будто что-то из прошлого, но… не мое. Или мое, но я не понимаю. Он кивнул, его пальцы постукивали по столу, а взгляд стал еще внимательнее. — Вспышки воспоминаний — это редкость, Шастун. Что ты видишь? Какие образы? Чем они сопровождаются? Я напрягся, чувствуя, как его вопросы давят, как будто он пытается вскрыть меня, как шкатулку. — Просто… образы, — уклончиво ответил я. — Люди, которых я не знаю. Места. Иногда пепел. — я замолчал, понимая, что сказал больше, чем хотел. Его взгляд стал острее, и я пожалел, что вообще пришел. Шеминов откинулся назад, его лицо стало серьезнее. — Антон, — сказал он, и в его голосе появилась твердость, — я не смогу помочь, если ты будешь что-то скрывать. Печать — это не игрушка. Она может быть опасной, если ты не знаешь, как с ней обращаться. — он сделал паузу, его темные глаза изучали меня, как будто искали трещину в моей броне. — Я могу предложить индивидуальные уроки. Мы могли бы работать над твоей Печатью, чтобы лучше понять ее природу. Но тебе нужно быть честным. Я замер, его предложение повисло в воздухе, как еще одна загадка. Индивидуальные уроки? Это могло бы помочь, но… доверять ему? После всего? Я покачал головой, стараясь держать голос ровным. — Я подумаю, — сказал я. — Мне нужно время. Шеминов смотрел на меня долгую секунду, его глаза были как два темных озера, в которых отражалась моя собственная неуверенность. Потом он кивнул, но его голос стал тише, почти загадочным: — Думай быстрее, Шастун. Времени становится все меньше. Я замер, его слова повисли в воздухе, как угроза, как предупреждение, которое я не мог расшифровать. Мой разум закружился, смешивая его слова с угрозами Кузнецовой, с прикосновением Арсения, с тенью в коридоре. Я пробормотал что-то вроде прощания и вышел, чувствуя, как смятение и растерянность захлестывают меня, как волна. Дверь за мной закрылась с глухим стуком, но я все еще чувствовал его взгляд, как будто он видел меня насквозь. И я знал, что времени действительно мало — но почему об этом сказал он?