По душе

– Александр Христофорович, вам осталось только стать моим любовником и ваши карьеру и успехи можно будет считать блестящими! – Это слишком большая честь для меня, Ваше Величество, боюсь, такое повышение мне уже не по душе. – Ступайте, Александр, и будьте спокойны, я лишь пошутил. В роли любовника вы мне тоже не по душе. *** Уже перевалило за полночь. На чернильно черном небе одна за другой загарались звёзды, небо было чистым и безоблачным, а потому ничто не загораживало от глаз тонкий лунный месяц. Было очень очень тихо, раздавался только мерный скрежет пера по бумаге – это Александр Христофорович работал в ночной тиши и непроглядной тьме, которая рассеивалась только вокруг изящного канделябра с тремя зажжёнными свечами, одна из которых была наполовину оплавлена, а две совсем новые. Работая, ему было не до звёзд и не до лун. Утомлённые глаза графа начинали слипаться, а уставшие пальцы грозили оставить кляксу в конце подписи. Он снял очки и помассировал переносицу, затем, отложив перо, то же самое сделал и с висками. Это немного помогло, сонливость отступила на короткое время, но, к сожалению, лишь для того, чтобы вскоре вернуться и навалиться с новой силой. Вдруг в комнату ворвался свет из коридора, сопровождаемый дверным скрипом, однако через секунду всё пространство снова окунулось во мрак. Послышались шаги за спиной Александра, раздался знакомый голос. – Работаете? – поинтересовался император. По голосу было понятно, что на его лице играла заговорщицкая улыбка и не ясно к добру это или нет. – Так точно, Ваше Величество. – Бенкендорф попытался обернуться, встать, поприветствовать высочайшего, хоть и нежданного гостя, но оказался без особых усилий вжат в кресло твёрдой и властной рукой императора. На самом деле тот просто положил руку на плечо Александра и чуть сжал его, говоря этим жестом "сиди, просто сиди и занимайся своими делами, если конечно получится, Сашенька". Тот повиновался, толком не понимая, что собрался делать император. –А-лек-сан-др...– прошептал Николай прямо на ухо графа, касаясь губами хряща и мочки. Бенкендорф вздрогнул, выронил перо, которое не успел нормально взять, он устал, он хотел закрыть глаза и не открывать часов девять, организм работал из последних сил и это отупляло чувствительность, но губы и шёпот Николая заставили Александра очень даже ясно почувствовать, что его коснулись самые самые кончики сотен игл, они не причинили вреда, но спина невольно выпрямилась и даже выгнулась, а рот приоткрылся в немом стоне. Его сейчас хорошо сравнить с принцессой на горошине, только он не мог найти покоя через десяток матрасов и перин не из-за горошинки, а по вине этого дыхание юного Романова, которое через ушную раковину попадало и в мозг, и в сердце, не охлаждая, а только больше раздувая в них огонь. Император запустил пальцы в волосы Александра, чуть взъерошив их, языком провел по нескольким позвонкам, которые выступали на шее. Бенкендорф попытался запрокинуть голову, но Николай оттянул его за волосы в противоположную сторону. Он сосредоточенно целовал шею Александра везде, куда мог дотянуться, поворачивая его голову для удобства, затем ещё раз лизнул чуть ниже затылка (продезинфицировал) и заставил Александра сдавленно вскрикнуть на выдохе – укусил. Моментально покрасневший след от зубов пришёлся как раз вокруг одного из позвонков. Граф инстинктивно дёрнулся, но рука лежала на плече крепко. Он не успел привыкнуть к ощущениям, а Романов несколько раз осторожно, сильно не нажимая, поцеловал место первого укуса (если это было сделано "для сглаживания вины", то во-первых Александр его ни в чём не винил, а во-вторых это не помогло совершенно никак, через несколько секунд вокруг следов от зубов расплылся фиолетовый синяк) и укусил снова. Уже чуть правее. Одной рукой он не грубо – нежно и успокаивающе поглаживал его по плечу, а вторую переместил на подбородок. Так было удобнее контролировать движения головы. На этот раз Бенкендорф ожидал этого и постарался сидеть смирно, но в "избранном" месте не оказалось кости́, а кожа на шее нежная. Сначала всё тело пронзила резкая боль – те же иголки впились чуть глубже, кажется, даже пламя свечей дёрнулось, как от порыва ветра, но затем стало очень хорошо, очень приятно, сама по себе боль никуда не ушла, но стала какой-то другой. У Александра ещё будет время разобраться в ощущениях, ведь Николай только только начал. Он снова впился зубами в шею графа. Тот сжал подлокотники кресла, но от новой волны боли и этого странного последующего удовольствия пальцы сами собой разжались. Ровно дышать становилось всё труднее – сначала несколько коротких маленьких вдохов, пока Николай обхватывает зубами его кожу, а затем прерывистый лихорадочный выдох, когда раньше хотелось прижаться ухом к плечу, скрывая шею, а сейчас хочется просто расслабиться и стонать, подставляясь под новые и новые ласки. Романов ненадолго прекратил его терзания, провел пальцами второй руки по подбородку и ниже, чуть надавив на кадык, спустился к вороту рубашки. – Вы позволите, Александр Христофорович? – снова раздалось у самого уха и император расстегнул самую верхнюю пуговицу, показывая, что намерен делать дальше. Бенкендорф сидел почти парализованный, без императорской руки, которая властвовала над положением его головы, двигаться стало ещё труднее, он даже не мог кивнуть, не то что разомкнуть челюсти и издать хоть какой-то звук. Ему хотелось, чтобы Николай ничего не спрашивал, а делал уже так, как будет ему угодно, только пусть ещё раз сожмёт зубами его шею. Волны удовольствия скатывались и слабли одна за другой, задерживаясь внизу живота. Он понимал, что ему ну очень нравится, но сказать об этом императору казалось невозможным шагом. – Саша, не молчи, я могу подумать, что происходящее тебе не по душе. Сказав это, Романов ощутимо укусил Бенкендорфа за ухо, это было уже больно без всякого удовольствия. Александр поморщился, потому что император не спешил выпускать его ухо изо рта и продолжал прикусывать, пусть и с меньшей силой. Это вывело графа из транса, дав ему небольшой заряд жизненной энергии. Спасибо, он уже понял, что ему не просто нравятся такие "ласки", а он их хочет и пока что ему было недостаточно, он хотел почувствовать эти саднящие укусы-синяки на своей груди, плечах, руках, спине и вообще везде, где это будет едва ощутимо или бесконечно больно. Поэтому молчать сейчас нельзя, иначе ничего не помешает императору просто уйти, но и показывать всю свою заинтересованность (мягко сказано) в продолжении получать такого рода удовольствие было нельзя. Однако время на раздумья явно заканчивалось, Николай снова взял инициативу на себя и продолжил расстёгивать пуговицы, когда закончил с половиной, залез рукой под рубашку и просто стал водить пальцами по груди и проступающим рёбрам в ожидании ответа. – Са-а-ша, не пугай меня. Я же не перекусил тебе ничего такого, что ты теперь не можешь раскрыть рта, это было бы весьма и весьма прискорбно... – Николай повернул его голову к себе и внимательно посмотрел на чуть разомкнутые губы, казалось, что сейчас он их поцелует, но нет, не сейчас. Бенкендорф собрал последние силы и волю, чтобы сформулировать и сказать хоть что-то. – Ваше Величество, это вы меня напугали. Я право не знаю, что мне думать, однако давайте продолжим... – он посмотрел в глаза императора, ожидая найти в них насмешку, но эти глаза светились, отражая пламя свечей и в них горел азарт и такое же желание, как у самого графа. – А тебе сейчас не надо думать, Сашенька, можешь даже не стараться, просто наслаждайся. – Николай не скрывал в голосе своего нетерпение, и того, что процесс доставляет ему ни чуть не меньшее удовольствие, чем его преданному слуге. Император приспустил полурасстегнутую рубашку, оголяя плечи и часть груди. Александр напрягся, он приготовился, он ждал боли, ждал и боялся удовольствия и, чего греха таить – возбуждение. Он сомкнул губы в тонкую линию, вжался в кресло, чувствуя, как в паху собирается тяжесть от предвкушения. Николай, словно зная это, хотя в темноте невозможно было разглядеть что-либо, тянул время, то массируя, то целуя графские плечи. Александр заерзал в кресле, он готов был просить, как угодно умолять императора продолжать свои развлечения, но понимал, что стыд возьмёт верх над желанием, к счастью сам Николай оставил своё терпение за дверями. – Чтож, Александр, давайте к делу. – новый укус пришёлся в правое плечо. По телу графа побежала блаженная дрожь, его тело моментально отозвалось и, пока след от зубов краснел, член уже стоял и истекал смазкой. Бенкендорф не узнавал себя. От нескольких укусов он чувствовал себя апрельским снеговиком – продержался несколько минут и превратился в лужу. Изнеможение чувствовалось во всем теле, но вовсе не от длительного отсутствия сна, а от того, что он ничего не мог поделать с жаром и вязкой болью, которые с новой силой обдавали его каждый раз, когда Николай касался его зубами. Каждый новый укус приближал к тому, чтобы сорваться на стон, смешанный с мольбой почувствовать вожделенные императорские пальцы на своём члене, чтобы эта пытка удовольствием закончилось. Он готов был умолять на коленях, но император не читал его мысли, а велел выгнуть спину так, чтобы проступили лопатки. Александр бессознательно для себя допустил сорваться с губ короткому "м-м", а Романов не оставил это без внимания. Он снова приблизился к уху графа и прошептал, опять вызывая дрожь в теле и желание коснуться члена хотя бы сквозь брюки. – Александр, расслабьтесь, можете стонать, я же за этим сюда и пришёл. – промурлыкал Николай, бесконечно довольный произведенным эффектом. – Не стоит благодарностей, Сашенька, давай ты, действительно, просто будешь стонать. – Бенкендорфу было нечего возразить, да он и не собирался, а только выгнул спину, как ему велели и приготовился к лучшему. Романов не сдерживал себя и впивался в открытые участки спины Александра со всей силы, благо кости (сами лопатки) сдерживали его натиск. Было уже даже не так больно, хотя иногда казалось, что вот-вот глубокие, красные, а некоторые уже превратившиеся в синяки, следы от зубов закровоточат, но этого не происходило. Александра гораздо больше беспокоил вставший член, мокрое пятно на штанах и осознание того, что если ему потом придётся удовлетворять себя самостоятельно, то без фантазий об императоре не обойдётся никак. Откуда Николаю известна та слабость Бенкендорфа, о которой до сегодняшней ночи он сам не мог и помышлять? Может, и не была известна, может, это у Романова был какой-то фетиш, но теперь выяснилось, что они друг друга идеально дополняют. После очередного, уже десятого или двенадцатого, или пятнадцатого укуса Александр не выдержал и с протяжным "а-ах" рискнул потянуться рукой к паху, Николай пока даже не заметил, наверное не заметил. – Саш, скажи, может, ты хочешь, чтоб я ещё что-нибудь для тебя сделал? Что-нибудь приятное, м? – император отстранился от истерзанной, покрывшейся характерными отметинами, спины, выпрямился и нарочито аккуратными движениями завёл руки Александра за спинку кресла. Тот не смог сдержать стона от стыда и чёртового возбуждения, которое было диким, нестерпимым. Бенкендорф не вынес бы сейчас колких замечаний в сторону своей несдержанности и поэтому решил сам расставить все точки, в перемешку с отрывистыми стонами и, тяжело дыша (держать руки за обкусанной спиной больнее, чем кажется), произнёс: – Николай Павлович, своей рукой, будьте так добры, завершите начатое. – И что же я начал? – с интересом спросил император, наклоняясь, чтобы поцеловать так давно просящие этого губы и только после долгого поцелуя позволить Александру ответить на вопрос. – Вы довели меня до такой степени наслаждения, но в тоже время так ограничили мою подвижность, что я, пусть и вынужденно, но не без удовольствия умоляю вас, Ваше Величество, помогите мне кончить. – уже почти без смущения прошептал Бенкендорф, откидывая голову на спинку кресла (а это болезненно отозвалось на шее) и, глядя на Николая уставшим, изможденным, но желанным и желающим взглядом. Ему было всё равно на свои остатки приличия или гордости, он уже был весь во власти Николая, который контролировал его движения, который искусал почти всю верхнюю часть его тела (забавно, что такое положение вещей более чем устраивало обоих). Император не смог отказать такой чистосердечной просьбе. *** Когда граф нашёл в себе силы застегнуть брюки, осталось гореть только две свечи, а та, от которой оставалась половина, превратилась в крошечный огарок. Николай с абосютно спокойным и довольным лицом протянул Александру бархатный футляр. "Как ювелирные цацки для любовниц" – пронеслось в голове Бенкендорфа. – Это мне? – А кому же ещё? Уверен, вам понравится, там не какая-нибудь безделушка, а очень полезная для вас вещь. Александр принял и открыл подарок. В футляре покоился шёлковый шейный платок тёмно-фиолетового, почти чёрного цвета с изумрудной брошью в золотом обрамлении. – Очень красиво, Ваше Величество, я польщён... – Бенкендорфу невероятно прильстил такой дорогой и как-будто немного интимный подарок, намекающий на то, что этому платку, как и его владельцу ещё будет, что скрывать от любопытных глаз, что император ещё наведается к нему в ночи и, не дождавшись даже, когда заживут эти синяки, обеспечит ему порцию новых. *** – Какая прелесть у вас на шее, Ваше Высокопревосходительство. – Пушкин, не подлизывайтесь. – Да ладно вам, я сам такие ношу, когда с Натали время хорошо проведу. – Пушкин, мне нет дела до ваших с Натальей Николаевной развлечений, да и вряд ли вы носите такие, – он бережно коснулся пальцами края шелковой ткани и обрамления броши. – ведь это подарок Его Величества Николая Павловича. – к сожалению или к смеху граф слишком поздно понял в каком контексте упомянул того, кто одарил его и шейным платком, и тем, что этот платок скрывал.