Боль и пропиленгликоль

***

Я родился на фабрике.

Где-то между лентой с ПЭТ-баллонами и бочкой с пропиленгликолем.

Меня не рождали — меня собрали. Или вырастили, как плесень, на фильтрах.

Я не знаю, как звучит слово «мама».

Но я знаю, как звучит тревога, когда уровень токсинов в цеху превышает норму.

И я знаю, как пахнет маргаритка, потому что один рабочий однажды уронил свой эльфбар со вкусом «Раннее лето» в резервуар с никотином.

***

Меня звали Шэнь Жэньюи. Так написано на пропуске в химзону. На нём ещё пятно от разбитого баллона с сольвентом - выжгло слой ламинации, но фотография осталась. Мне там четыре.

Улыбаюсь.

Директор сказал, что это был маркетинговый ход - «человечность производства».. Они выкладывали мою фотографию в брошюрах, где писали, что "YanLong заботится о будущем". И ставили звёздочку: *фото постановочное. Но это была не постановка. Я действительно жил здесь. Фабрика не спала. У неё был собственный ритм - металлический, вязкий, ржаво-душный. Даже ночью. Особенно ночью. Потому что тогда пахло сильнее - испарения шли свободно, без остановок, вентиляция работала лениво, как больные лёгкие. Мне говорили - органы ещё не до конца сформированы, тебе не страшно. Ты эластичный. Я в это верил. Я был эластичный. Я мог спать на тюках с целлюлозой, есть рис с привкусом фторопласта, и даже смеяться, когда нам выдавали перчатки с дырками - потому что дырки всё равно слипались от никотинового конденсата. Всё было липким.

Даже одиночество.

***

Я просыпаюсь до сирены. Она орёт ровно в шесть - но моё тело орёт раньше. Боль в груди - сжатая, утренняя. Как будто фильтры внутри не успели отфильтровать сны. Я слышу, как из соседней комнаты доносится звук - капает. Опять прохудился трубопровод. Сладкий запах с привкусом плесени. Значит, сегодня снова варят «арбузы». Я не сплю в кровати. У нас нет кроватей. У нас - это я и ещё 37 человек, которые уже умерли, но остались в списках смен. Я сплю на рулонах с этикетками. Если свернуться клубком и дышать ртом, можно почти не чувствовать пластика. Почти. Водяная сирена воет, и пол вибрирует. Это значит: просыпайся. Или умри. А смерть - это не то, что пугает. Смерть - это то, что никто не объяснил. Мне сказали: если ты умрёшь, то просто перестанешь быть в учёте. А пока ты числишься - ты работаешь. Я встаю. Колени хрустят - не по-взрослому, а по-медицински. Я чувствую, как кожа на спине слиплась от клея. Иногда я забываю снять плёнку, если засыпаю сразу после маркировки. В моих лёгких что-то живёт. Я зову это "дымовой". Он дышит со мной. Иногда вместо меня. Утро на фабрике - это не солнечный свет. Утро на фабрике - это когда лампы перестают мигать. И тогда видно, как всё серое становится жёлтым. От воздуха, от никотина, от усталости металла. Ты не спрашиваешь, почему всё в пятнах. Пятна - это мы. Мы оставляем их. Мы - расходники. Я подхожу к своей станции. Там уже кто-то работал до меня. Я знаю это по крови. Порез по резьбе - если не надели перчатки. Но их давно не выдают. Перчатки были бонусом. Потом бонусы отменили. Потом сказали, что всё - твой бонус. Я включаю машину. Тело двигается автоматически. Пальцы запоминают габариты одноразки раньше, чем глаза успевают её увидеть. Я собираю и вдыхаю. Вдыхаю и собираю. Иногда случайно. Иногда - чтобы проснуться. Директор - он же мой Бог, мой Хозяин, мой папа, мой гнилой ангел-хранитель - проходит мимо. Он всегда гладит меня по макушке. У него руки в ожогах. Он не может дотронуться нормально - только касаться мягко, костяшками, как будто боится испачкать. Иногда я думаю, что он действительно боялся - не за меня, за себя. Что-то в его взгляде дрожало, когда он смотрел на меня слишком долго. Может быть, сожаление. А может быть - гордость. Я был его единственный человек. Все остальные ушли.

Или умерли.

Или растворились, как соль в воде. А я остался. Потому что я знал фабрику. И потому что она знала меня. И если я уйду - она умрёт. Я не помню, когда впервые начал слышать, как она со мной разговаривает. Фабрика... Это не голоса. Это - сигналы, подобные треску в трубах, щелчки клапанов, капли в отстойниках. Это - её речь. Я понимаю её. Она говорит: "Работай". Она говорит: "Не дыши глубоко". Она говорит: "Сегодня ты проживёшь". И я отвечаю. Молча. Но честно. - Спасибо.

***

Мой стол - шестой справа от вентиляционного блока. Он греется днём и холоден ночью, как мёртвая кожа. На краю стола - пластиковая лотковая горка. В ней уже лежат корпуса: пустые, лёгкие, гладкие. У некоторых микротрещины. Я щупаю их ногтем - если треснет глубже, сплавится неравномерно. Я выбрасываю два. Один оставляю. Проверяю на себе. Я не люблю автоматизацию. Автоматам можно доверять только до той степени, пока ты не вдыхаешь их выдох. Рядом со мной коробка с нагретыми аккумуляторами. Они пахнут карамелью, но не той, что из магазина.

Это горелая карамель.

Та, что вживается в подушечки пальцев. Три секунды - иначе контакт выйдет наружу. Я работаю быстро. Но не быстро, как робот. Быстро, как тот, кто не хочет жить вечно. Я беру корпус - кладу аккумулятор - вставляю микрочип с сигнальной прошивкой - потом на тыльную сторону - золотой штамп: YANLONG. Золото уже давно не настоящее. Оно шелушится после первой затяжки. Но это всё ещё бренд. Когда я был младше - я ошибался. Однажды я собрал двадцать две одноразки с кривым углом контакта. Они пошли на внутренний рынок. Не выдержали дня. Клиенты жаловались, что "горло жжёт, как будто вдыхаешь расплавленный пластик".

Так и было.

На складе потом умер один из грузчиков - его не предупредили, что батареи не защищены. Я не знал, что моя ошибка может убить. Теперь знаю. Теперь у меня в пальцах - точность хирурга. Я не вижу, что делаю - я ощущаю. Каждое соединение. Каждый щелчок, каждый запах от испарителя. Запах говорит правду. Если запах "грушевый лёд" даёт кислинку - значит, протёк резервуар. Если "арбузный взрыв" пахнет слабо - порван мундштук. Если "черничный зефир" пахнет горелым - коротнуло. Значит, жди хлопок. Лицом. Когда-то я спросил Хозяина: - Почему ты не закроешь производство? Он ответил: - Пока ты здесь, оно живёт. Я не понял, тогда, что он имеет в виду. Но теперь понимаю. Мои руки - это последние руки. Завод умирает. Каждый день - ещё немного.

Прокладку не заменили.

Смолу не откачали.

Пар не фильтруется.

Люди не возвращаются.

Только я.

Я и мои коробки. Я и моя тишина. Когда я собираю последнюю одноразку за смену - я всегда держу её в руках чуть дольше. Смотрю на неё. Она выглядит... законченной. Совершенной. Я представляю, как кто-то в большом городе вдыхает её. Может, девушка. Может, парень. И у них внутри - я. Моя работа. Моя душа. Мои ошибки. Мой маленький, скрученный в пружину никотиновый ад.

Я не один. Я в них. Как дым. Как память. Как остаточный привкус ацетона.