Осколки Зеркала

      Бар «Fairy Tail», Магнолия. Поздний вечер.       Тусклый свет старинных ламп, подвешенных на кованых цепях, едва пробивал густой табачный дым и полумрак. Он выхватывал из теней стойку из темного дерева, где Мираджейн Штраус сидела с неестественной, почти манекенной прямотой. Ее белоснежные волосы, обычно безупречно уложены за спиной, были чуть растрепаны, несколько прядей выбились и прилипли к влажному виску. На изящном, почти хрупком запястье правой руки — лилово-синий синяк, четко повторяющий контуры чьих-то пальцев, будто клеймо. Она пыталась улыбнуться официантке, Лиси, протягивавшей ей вторую рюмку крепкого виски, но уголки губ лишь дрогнули, так и не сложившись в привычную, элегантную маску. Улыбка рассыпалась, словно сахар в холодном, недопитом чае, стоявшем перед ней. — «Просто устала…» — будто говорил ее затуманенный взгляд, устремленный куда-то в глубь стойки, но предательская дрожь в тонких пальцах, обхвативших хрустальный бокал, выдавала правду. Правду о только что пережитой сцене с Лаксусом Дреяром. Их обычный спор о ее «излишней» заботе о Лисанне и Эльфмане перешел черту. Слова сменились хваткой, грубым толчком, и ледяным шепотом в лицо: — «Не выводи меня, Мира. Ты знаешь, чем это заканчивается для твоего рода демонов». Запах озона все еще стоял у нее в ноздрях, смешиваясь с духами.       Наруто Узумаки, едва переступив порог бара после долгой и грязной миссии по заданию мастера Макарова в этом странном мире магов, мгновенно почувствовал знакомое напряжение. Его голубые глаза, обычно яркие и бездонные, как небо над Конохой, резко сузились, сканируя пространство. Они остановились на одинокой фигуре у стойки. Он узнал этот взгляд. Не просто грусть или усталость. Это был взгляд загнанного в угол зверя, взгляд полнейшей опустошенности и глухой, застарелой боли.       Тот же взгляд, что он ловил в зеркалах Конохи долгие годы детства, когда ненависть деревни давила сильнее, чем чакра Курамы, рвущегося наружу.       Без раздумий он направился к ней, его промокшие сандалии гулко шлепали по деревянному полу. Запах дешевого рамена, въевшийся в его оранжевую куртку после дорожной харчевни, резко врезался в утонченный, горьковато-цветочный аромат ее духов, напоминающий полынь и что-то неуловимо хрупкое. — Эй, Мира-чан! — Его голос грохнул, как выстрел, нарочито громкий, пытаясь пробить тот невидимый ледяной панцирь, которым она себя окружила. Он плюхнулся на соседний табурет, не спрашивая разрешения. — Что случилось? Твоя улыбка сегодня… — Он прищурился, изучая ее лицо. — …Ну прямо как мой первый попытка приготовить рамен! Знаешь, когда лапша превратилась в кашу, а бульон подгорел? Жуткое зрелище, даттебайо!       Она вздрогнула всем телом, словно ее ошпарили кипятком. Бокал в ее руке дрогнул, виски расплескалось. — В-всё хорошо, Наруто-кун, — голос ее звучал неестественно ровно, как отрепетированная фраза. Она избегала его взгляда. — Просто… устала. День был напряженным.       Ее рука снова потянулась к бокалу, словно к спасительному якорю. Но его рука — сильная, покрытая грубыми бинтами, напоминание о потерянной в войне конечности, замененной протезом, и тем, что теперь он оказался в другом мире, с шрамами, рассказывающими истории бесчисленных боев — резко, но не грубо, легла поверх ее тонких, изящных пальцев. Его ладонь была теплой, шершавой, неожиданно надежной. — Врешь, — прошипел он, наклоняясь ближе. Его голос потерял всю показную бодрость, став низким и опасным. — Опять этот… придурок? Лаксус? Он сделал это? — Взгляд Наруто приковался к синяку на ее запястье, который она инстинктивно попыталась прикрыть рукавом платья.       Мираджейн резко дернула головой, пытаясь отвести взгляд, но Наруто был быстрее. Его пальцы подхватили ее подбородок, мягко, но неумолимо заставив повернуться к нему. Его обычный громкий, слегка картавый голос стал низким, как предупреждающее рычание Биджу перед атакой: — Ты можешь быть интересной и красивой, но какой в этом толк, если ты совершенно не умеешь выбирать нормальных мужиков?       Тишина. Казалось, даже фоновый гул голосов и музыка из угла бара замерли на миг. Мираджейн застыла. Ее знаменитая «идеальная маска» дала глубокую трещину. В ее голубых глазах, обычно таких спокойных и глубоких, вспыхнула дикая смесь эмоций: оскорбленная гордость, ярость, и глубочайшая, запрятанная боль. Она — «Демон» Хвоста Феи, S-ранговая волшебница, чье имя заставляло трепетать целые гильдии! А этот… этот неотесанный шиноби из чужого мира, пахнущий лапшой, смеет?! Смеет говорить ей такое?! — Ты… ты ничего не понимаешь! — ее голос сорвался, зазвучав непривычно громко, хрипло, как рвущийся под напряжением металл. Она вырвала подбородок из его пальцев. — Он… Он сильный. У него… свои демоны. Он нуждается во мне! Когда он злится… — ее голос дрогнул, — …Это потому что я недостаточно хороша! Я не могу… успокоить его… Я должна исправиться… Стать лучше… Сильнее… Достойнее его…       Наруто фыркнул так громко и презрительно, что несколько магов за соседним столиком обернулись. — Исправиться?! — Он вскочил с табурета, опрокидывая его с грохотом. Его оранжевая куртка, яркое пятно в полумраке, вспыхнула как сигнальный огонь. — Да ты с ума сошла, даттебайо! — Он резко ткнул пальцем прямо в ее синяк, его собственные лисьи отметины на скулах резко очертились от напряжения. — Ты — чудо! Ты — сила! Ты спасала своих родных и свою гильдию! Ты сражалась с целыми армиями! Ты держала в страхе Темную Гильдию! Даже сейчас о тебе столько историй ходит! А этот… — его голос зазвучал с ледяным презрением. — …Этот кусок дерьма в дорогом плаще бьет тебя только потому, что он слаб! Потому что он боится твоей настоящей силы! Боится, что ты увидишь его ничтожество! Точь-в-точь как Орочимару боялся Саске! Он хотел сломать его, чтобы владеть им, потому что сам был пустым и слабым внутри!       Он сделал шаг назад, его грудь вздымалась от гнева. — Нормальные мужики так не делают! Нормальные — они… как я! — Он вдруг замолчал, широко раскрыв глаза, осознав, что только что сказал. Яркий румянец залил его загорелые щеки, доходя до кончиков ушей. — То есть… э… они… они защищают! Как я защищаю Коноху! Как Какаши-сенсей защищал свою команду! Как Джирайя-эро-сеннин… — он запнулся. — …Ну, в общем, защищают тех, кто им дорог! Не калечат!       Мираджейн смотрела на него, широко раскрыв глаза. Его слова, грубые и несуразные, били прямо в самую глубинную, самую старую рану — в ее вечный страх быть «монстром», из-за которого когда-то отвергли ее люди в прошлом, из-за которого их семья была изгнана из родной деревни. Страх, которым так мастерски манипулировал Лаксус: — «Ты же чудовище, Мира. Неприкасаемая. Кто, кроме меня, тебя примет? Кто, кроме меня, сможет вынести твое истинное лицо? Ты нужна мне. Ты принадлежишь мне».       И вот этот парень, сам носивший в себе демона, кричал, что она — чудо. Что ее сила — это не проклятие, а дар. Что Лаксус — слабак. Слезы — настоящие, горячие, первые за долгие годы подавленности — хлынули из ее глаз, смывая тушь, румяна и всю ту ложь, в которую она заставляла себя верить. Они текли по щекам беззвучными потоками, оставляя блестящие дорожки. — Зачем… — прошептала она, голос был сломанным, хриплым от сдерживаемых рыданий. Ее тело слегка тряслось. — Зачем ты это говоришь? Зачем… врываешься?..       Наруто не ответил сразу. Он опустился перед ней на одно колено, его движения вдруг стали удивительно осторожными. Его руки в грубых бинтах медленно, давая ей время отдернуть, поднялись и очень бережно взяли ее дрожащие, холодные ладони. Весь его гнев испарился, сменившись той упрямой, неловкой нежностью, которая заставляла даже самых отъявленных циников верить в лучшее. — Потому что ты — моя подруга теперь. — сказал он твердо, глядя прямо в ее заплаканные глаза. — С тех пор как я узнал тебя и твою гильдию. А я… — он усмехнулся своему любимому слову. — …Никогда не бросаю своих! И если какой-то ублюдок думает, что может ломать самое красивое, самое сильное и самое потрясающее, что я видел в этом мире…       В тот момент его глаза на долю секунды вспыхнули кроваво-красным цветом с вертикальными зрачками. Это означало ,что пробудившаяся на миг чакра Курамы отозвалась на его праведный гнев. — …И поэтому, ему придется иметь дело со мной. Лично. И с твоей Душой «Сатаны». Договорились, Мира-чан?       Мираджейн молчала, глядя на него сквозь пелену слез. Его лицо, такое открытое, искреннее, полное решимости, казалось якорем в бушующем море ее страхов и боли. Потом, медленно, как во сне, она кивнула. Один раз. И вдруг, словно срезанная тетива, уронила голову ему на плечо. Ее стройное тело содрогнулось, а затем затряслось от глухих, сдавленных рыданий. Рыданий, которые копились годами — стыдливых, отчаянных, десятилетиями сдерживаемых за фасадом совершенства.       Наруто замер на мгновение, ошеломленный, затем его руки неловко обняли ее, одна рука легла на ее спину, другая осторожно поглаживала ее белоснежные волосы. Он бормотал что-то неразборчивое, смешивая свои коронные «даттебайо» с утешениями: — Все будет хорошо… глупая… сильная же… плакать нечего… потом пойдем, я тебе самый лучший рамен в городе куплю, он все исправит, вот увидишь…       В дальнем, самом темном углу бара, за столиком, заставленным цветами оригами, Лисанна наблюдала за сценой, прикрыв рот рукой. Ее собственные глаза блестели от слез, но на губах играла тихая, светлая улыбка облегчения: — «Наконец-то, сестра… — пронеслось у нее в голове. — Наконец-то ты нашла того, кто видит не «Демона», не идеальную волшебницу… а просто тебя. Кто не боится твоей силы, а видит в ней красоту».       А у самого выхода, в глубокой тени за тяжелой дубовой дверью, где его не замечал никто, кроме, возможно, почувствовавшего внезапный озноб бармена, стоял Лаксус Дреяр. Его лицо было каменной маской, но в светло-зеленых глазах бушевала буря. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели, а по скулам пробегали мелкие, яростные разряды молний, шипящие, как змеи. Холодная, убийственная ревность смешивалась с унижением и гневом. Его губы искривились в беззвучном рычании. — «Моя… Она МОЯ! Этот ничтожный щенок из другого мира. Он заплатит».       Игра, действительно, только начиналась. Тень его высокой фигуры слилась с темнотой, когда он бесшумно исчез, оставив после себя лишь едва уловимый запах гари и чувство надвигающейся грозы.