Мальчик-который-не-жив

Солнце поднялось над горизонтом всего пару часов назад, и в разгар лета это значит лишь одно – раннее утро. В это время большинство людей ещё сладко спит, наслаждаясь покоем, а некоторые, увы и ах, уже отправились на работу, встречая первые ослепительные лучи. Им остаётся только пожелать скорейшего отдыха и отпуска. Но нам пора вернуться туда, где разворачиваются главные события. В доме под номером четыре на Тисовой улице царила привычная, – по крайней мере для соседей – тишина, все жильцы ещё спали. Но эта тишина была недолгой. Ровно в шесть утра с первого этажа донёсся резкий стук. Высокая, худощавая женщина с резкими чертами лица без видимой причины начала барабанить по дверце чулана, расположенного под лестницей. Достаточно тихо для дома, но громко для обитателей чулана. – Вставай, ленивый мальчишка! – громко выкрикнула она. Похоже, она не собиралась будить пауков или старые книги. Всё было гораздо сложнее, хоть и звучало жестоко. В тесном уголке, на матрасе без простыни, под тонким одеялом лежал мальчик, которому на вид было около восьми, хотя на самом деле ему уже исполнилось десять. Он поёжился от холода, хоть как и на улице, так и в доме было достаточно тепло. – Да, тётя Петунья, я встаю, – пробормотал он, голос был хриплым и сонным. – Быстрее! Вернон скоро проснётся, а ты – тяжёлый груз, свалившийся на наши плечи, который мы терпеливо приютили, а не отправили в приют, спишь! – Она секунду помолчала, будто пытаясь что-то вспомнить – Я может тоже хотела поспать лишний час, но нет, иду тебя будить, негодника такого – быстро проговорила женщина и поспешила на кухню, где включила плиту и поставила сковородку. «Лучше бы меня действительно куда-то сдали…» — такие мысли часто посещали мальчика, но изменить свою судьбу в этом доме он не мог. Сквозь сон мальчик стянул с себя подранное тряпьё, пытающиеся выдавать себя за одеяло, и одновременно включил голую лампочку. Он взял свои перевязанные дешёвой изолентой очки – без них он видел, но очень размыто. Если он правильно услышал врача в поликлинике, в которую его водили одни раз за короткую жизнь, его зрение должно быть примерно −2, но загвоздка была в том, что эту проверку он проходил четыре года назад, и его зрение с тех пор могло ухудшиться. Смахнув с носков маленького паука, к которым он уже привык, он открыл дверь и выпрямился в проёме. Теперь мальчика, на которого через маленькое окошко на стене падал свет, можно было рассмотреть подробнее – и ужаснуться. Поттер, не отличавшийся высоким ростом среди своих сверстников, был поразительно худ. Его тонкие запястья легко обхватывались всеми пальцами руки, а тело казалось настолько изможденным, что сквозь кожу проступали очертания костей. Повсюду на маленьком Гарри виднелись мелкие царапины, а на ногах – пара синяков и ссадин. Особенно пострадала спина: красные следы от ремня, один большой синяк и несколько мелких ниже него, довольно заметно свидетельствовали о пережитых страданиях. А про стертые до болезненной красноты коленки и локти и вовсе лучше было не вспоминать. Полазать по полу с тряпкой в зубах, не слишком приятно, особенно с осознанием того, что в доме есть швабра, но тебе запретили ей пользоваться. Черты лица мальчика, несмотря на его юный возраст, были весьма привлекательны, но их красоту омрачали раны и крайняя худоба. Из-за выступающих костей, даже без посторонней помощи, на его теле постоянно появлялись новые синяки, причиняя значительный дискомфорт при каждом движении и просто при существовании. Черные, растрепанные после сна волосы ниспадали до лопаток, словно так и должно было быть. Его большие, детские, лишенные блеска глаза отливали яркой зеленью – тем же цветом, что и одно непростительное проклятие. Но для мальчика это было лишь мимолетное видение, вспышка света, напоминающая пулю, вылетающую из ствола пистолета, которую он иногда видел в своих снах. Окончательно пробудившись и размяв затекшие конечности, Гарри направился на второй этаж, прямиком в ванную. Раньше, когда он был ещё совсем маленьким, тётя брезговала прикасаться к грязной коже ребёнка, что она сама же и не удосужилась обмыть. Навряд ли просто положив ребёнка в тазик с тёплой водой, и подержав его там от силы минут десять можно было смыть весь слой накопившейся грязи. Но поняв что такая «забота» не помогает, и приводит лишь к лишним хлопотам, тётя начала с четырёх лет вбивать в голову Поттера, что тот должен делать всё самостоятельно, и не докучать семье. По итогу уже в четыре годика мальчик умел: самостоятельно мыться и промывать корни волос, чистить зубы, умываться, и многое другое, что для ребёнка нереальный прогресс. Когда в пять лет у него начали выпадать молочные зубы, первое что пришло в голову мальчику, «родственники не должны этого знать». Он в одиночестве пережил всю боль, думая лишь о том, что «хорошие мальчики не мешают». Все ритуалы были давно отточены и выполнялись быстро – чтобы лишний раз не получить пощёчину от тёти. Умывание, чистка зубов, расчёсывание – всё это занимало не более пяти минут. Гарри в этом доме жил словно в армии: «рота, подъём!» - это тётя, прапорщик - дядя, а наглый сослуживец - Дадли. Такие мысли хоть как‑то скрашивали тусклые дни и заставляли уголки губ подниматься, но лишь на мгновение, иначе последуют вопросы. Да, и правда, как в армии. Его лицо могло сопровождаться улыбкой крайне редко. Дома его не выносят, а если он начнёт, как однажды сказал дядя, «давить лыбу», то попросту нагонит на себя беду. Пока мальчик спускался вниз, до его ушей доносились резкие стуки посуды о стол – значит, тётя Петунья уже зла, надо пошевеливаться. У его «дорогих» родственников всегда был повод его ненавидеть: один его вид их раздражал, а когда подкидыш открывал рот, чтобы что‑нибудь спросить, пару ударов были обеспечены. Гарри давно понял, что в мире Дурслей есть свои правила, и вот одно из них: «Не задавай глупых вопросов». В тот раз, когда он спросил о своих родителях и рассказал про двух, странно знакомых ему людей во сне, его впервые серьёзно избили, оставив на ноге уродливый, продолговатый синяк, и заставим содрать колени в кровь, пока Поттер пытался хоть как-то защититься, и отползти от мучителя – а ведь мальчику было всего шесть. В углу комнаты даже сейчас можно было найти следы того побоища, запечатлённые каплями, давно засохшей детской крови. – Подкидыш, о счастье, ты решил утопиться в унитазе?! Или ты просто оглох?! – крик с первого этажа вывел Гарри из размышлений. Ну вот, сейчас ему попадёт. – Простите, тётя Петунья, я сейчас же начну готовить, – ответил Гарри. В этом доме к жителям нужно было обязательно обращаться в уважительном тоне – иначе наказание. Но почему‑то это правило распространялось только на мальчика с интересным шрамом на лбу. Гарри никогда не слышал что бы его одноклассники обращались к своим родителям на «вы». Раньше он не понимал этого, но сейчас, прожив в этом доме десяток лет, данные причуды Дурслей воспринимались как рутина, а не несправедливость. В следующий момент щёку обжёг удар ладонью – боли как таковой не было, нервные окончания закалились на подобное давно, и казалось, не знали что такое боль. Резкое прикосновение, хлопок, шлепок, но никак не удар. Дискомфорт создавали лишь длинные ноги, что царапнули по щеке, оставляя красные полосы. Дальнейшие события разворачивались словно в тумане, в состоянии полного транса. Вот он, вновь склонив голову, произносит извинения перед своей тётей, а рядом, на раскаленной сковороде, с отвратительным шипением жарится ненавистный кусок сала. (Он не мог смириться с тем, что этот сплошной, бесформенный жир называли гордым словом "бекон"). Вся семья, словно единое целое, собралась за накрытым столом, но он был чужим, не частью этого круга. Он сидел на холодном полу, прислонившись к ножке стола, с куском поджаренного до хруста хлеба в одной руке и стаканом простой воды в другой. Реальность вернулась к нему лишь в тот момент, когда он получил очередной, уже не просто шлепок, а ощутимый, болезненный удар по лицу. Мышцы его лица непроизвольно дрогнули от внезапной боли – А… – Гарри не успел что‑либо сказать, как прилетел ещё один удар – точнее, пинок ногой. – Ты там сдох, что ли?! Вот и славно! –Крупный мужчина, похожий на моржа, – это был его дядя. Видимо, он настолько ушёл в свои мысли, что даже не услышал злобный приказ Вернона об уборке кухни. Мальчик закашлялся. – Дядя Вернон, я сию минуту всё уберу и – в глазах потемнело от неожиданного удара –помою, – чуть кашляя и потихоньку вставая, произнёс Гарри. – Ах, так ты у нас заговорил?! Дрянной мальчишка! – Дядя схватил Гарри за его чёрные волосы которые тот очень берёг, и потащил по лестнице в комнату, специально выделенную под сломанные и ненужные игрушки Дадли. Та самая, в углу которой можно наблюдать последствия прошлых «оплошностей». Каждая ступень отдавалась тупой болью в спине, врезаясь твёрдой поверхностью в измученную кожу, но уже не так больно, как могло быть раньше. Его буквально, как ненужный хлам, кинули в комнату, одновременно закрывая дверь и снимая ремень с брюк. Но Гарри молчал. Он больше не молил о пощаде, не плакал, не пытался вырваться. Он давно понял, кто он в этом доме: раб, которого не жалко избить, но жалко выкинуть, как ненужную вещь, – ведь он ещё понадобится. Но скоро он станет ненужным, и будет очень хорошо, если его всего лишь сдадут в детдом. И вот опять, уже в третий раз за день, наш Гарри уходит в свои мысли, отрешается от мира и оказывается на грани между пустынной реальностью и свежим миражом. Первый удар пришёлся на спину – опять на спину, и снова. Да, сегодня на спине мальчик не поспит. Гарри не считал, но за весь этот «сеанс пыток» на его бедное тело пришлось около десяти ударов. Значит, сегодня дядя не такой уж и злой. Если считать, что пострадала лишь спина, то он ещё легко отделался, нужно завязывать с привычкой уходить из реальности – обсуждал сам с собой, в голове Поттер. В мыслях Гарри играла одна песня, которую он услышал из плеера Дадли, когда тот специально навалился на него в машине: Over and over, over and over, over and over… («Снова и снова, снова и снова…») Вот его опять тащат по лестнице вниз, удар головой о стену и две пощёчины для профилактики. – Давай, давай, работа не ждёт! За твои сегодняшние выходки ты будешь работать в саду весь день! Но сначала – кухня! Я и так из‑за тебя опаздываю на работу – наконец отпустили его. Как только в замке входной двери раздался знакомый щелчок, он мгновенно отпрянул от стены, словно обожженный. Боль в спине, которая еще минуту назад казалась невыносимой, отошла на второй план, полностью игнорируемая. Он сжался в комок, обхватив колени руками, и начал лихорадочно прокручивать в голове все произошедшее. Кадры мелькали перед глазами, один за другим, и вдруг, к его собственному удивлению, к глазам подступили слезы. Это было напоминание о том, что, несмотря на все пережитое, он все еще ребенок. Его психика была измотана до предела, избитая и истерзанная, но до слез дело обычно не доходило, они привыкли не выходить наружу, и держаться внутри тугим, болючим комом. Слезы в этом доме были под строжайшим запретом, еще один пункт в бесконечном списке того, что нельзя делать в доме Дурслей. Он знал, что слезы для семьи – это слабость, а слабость равноценна протесту, из-за чего в этом холодном, поневоле родным для него мире, была равносильна приговору. Каждый всхлип, каждый звук, вырывающийся из груди, мог стать сигналом для очередного наказания, для новой серии унижений. Он старался дышать ровно, втягивая воздух через стиснутые зубы, но это лишь усиливало давящее чувство в груди. На протяжении стольких лет, в стенах дома номер четыре по Тисовой улице, его воля была неустанно подавляема, его самые сокровенные желания обрубались на корню, а все его эмоции безжалостно садились на строгий карантин. Но, как будто в насмешку над его страданиями, всё это время его не отрывали от реального мира, оставляя ему доступ к его суровой правде. Они, те, кто держал его в плену, наивно полагали, что знания, которые он черпал из этого мира, для него, "мальца", ничего не стоят, что они лишь пустой звук, и что он слишком туп, для понимания этой информации. Однако, на самом деле, эти знания служили для него лишь горьким подтверждением его собственного положения. Они были для него наглядным доказательством того, что он, подобно дохлой собаке, привязанной на цепь, обречён сидеть в своей клетке, бессильный вырваться на свободу. Конечно, ведь он всё ещё, самый обычный, одинокий, и никому не нужный ребёнок.