Теснота

«The mercury sank in the mouth of the dying day»

— Wystan Hugh Auden

Стеснённый жёсткими границами ночи и кровати, я был погружен в сонную бредоту. Мне снилось то, о чём нельзя здесь упоминать, вперемешку с прозаическими отрывками сочинений Бродского, что довелось мне прочесть в последние часы своего бодрствования. Наконец, теснота и жар бредовых моих сновидений сделались настолько невыносимыми, настолько истомили меня, что я неизбежно проснулся. Но даже проснувшись, я как недавно тонувший, а теперь выброшенный на берег, не мог выйти из оцепенения. Море Морфея выталкивало, выплевывало меня из себя, а я отчаянно пытался плавать в этом солёном плевке дремлющих мыслей. Отчаянно нуждавшийся в глотках свежего бодрствования, я продолжал цепляться, однако, за убийственную, не принимающую меня стихию. Но в конце концов цепи сна окончательно были разорваны. И я начал мучительно приходить в себя. Не имея возможности ни включить свет, ни встать с кровати с правой или левой ноги, я был вынужден сползать к низу кровати, словно застрявший в тесном пространстве пещеры. Всё это походило на бесхитростный лабиринт, с отсутствующими развилками, но с множеством тупиков. Наконец, я сполз к низу кровати и встал на холодный пол босыми ногами, затем я стал пробовать нащупать какие-то пространственные ориентиры. Небезуспешно. Коленом я уперся в твёрдую скалу низкого, увесистого журнального столика. Он не слишком сильно поцеловался с моим коленом, все-таки я был весьма аккуратен, но само его присутствие вызвало во мне бурю достаточно сильных, болезненных чувств. Столик тот был очень длинным и продолжал стеснять меня в пространстве. Но это был последний рубеж окутавшей меня тесноты, обогнув который, я смог добраться до своего дневника и источника света. Затем я сделал эту запись. Во сне же, пускай и в огненном бреду, я сочинял что-то гениальное, очень складную, зарифмованную эпическую поэму, с множеством философских вставок. Но проснувшись я забыл решительно всё, и теперь был не в состоянии не то что припомнить ни строчки, теперь я не смог бы даже сказать, о чем был тот стих надиктованный мне сном. Возможно это было лучшее, что я когда-либо мог бы сочинить. Придя в себя окончательно, я погрузился в иные рассуждения о вещах, которые тут нельзя называть, они тоже присутствовали в моём сне, они присутствовали в каждом из них. И их я помнил отчётливо, я каждый раз всё отчетливо помнил, всё, что было связано с этим.