Under the Great moon

Тот год выдался особо дождливым и туманным. В тот год Великий Чосон скорбел по многим и многим убитым своим солдатам, ведь в стране и за её границей творился самый настоящий хаос. Сложно было поверить, что ещё полгода назад страна процветала, успешно строила международные отношения и всеми силами опасалась конфликтов с другими государствами. Умение правильно выстроить диалог, который оставил бы обе стороны удовлетворёнными — заслуга чосонских дипломатов. Но однажды это стало проблемой. Лишь крошечный кусочек наземной границы существовал тогда между Чосоном и Китаем. В те тёмные времена в Китае царила суровая и даже жестокая диктатура, а люди волей-неволей привыкли наблюдать на улицах жестокие расправы. Страна была раздроблена на множество территорий, которые управлялись бандитами и нечистыми на руку господами, но правитель, Превосходный император Лянь, не мог отказаться от этого — сделка с совестью оказалась слишком выгодной, а его жизнь с молодой любовницей в уединённом дворце с роскошными садами и сотней прислуг оказалась счастливой. Его жадность не знала меры. Он с вожделением думал о дальних берегах Жёлтого моря, что были портами Великого Чосона, мечтал о захвате жалкого по сравнению с территориями Китая полуострова. Но Превосходный император знал, что этот лакомый кусочек он получит не так просто, и целое государство этого полуострова окажутся скупыми и несговорчивыми — каким-то образом их дипломаты всё никак не могли договориться о дальнейших совместных делах, о делении земли на востоке, что так и оставалась без хозяев, и император затаил глубокую обиду на процветающую страну. Это было началом кровопролития, грязных интриг и абсолютного безумия, покалечившего тысячи и тысячи людей и солдат обеих стран. Уже никто не мог остановиться. Началась не просто личная война императора за право обладать полуостровом. С того момента, для них наступила новая эпоха. Эпоха массивных сражений и ожесточённых войн за Восток и право на тихую жизнь и процветание.

***

Май 1749 года. Западный пост Пхенъяна на границе с Китайским Лаояном. Далёкое и тёмное ночное небо нависло надо одним из наблюдательных постов, через которые чаще всего в страну попадали вражеские войска и наёмные убийцы. Он был укреплён, и даже морская граница была обнесена дополнительными дамбами. Внутри башен, что возвышались над километрами решёток с колючей проволокой и специальными ловушками, с дремотой боролись солдаты. Их положение с каждым днём становилось всё более бедственным, несмотря на постоянную поддержку милостивого императора и правительства, а в пустых глазах находились лишь редкие отблески боевого духа и яростного стремления показать врагам их место. Война за Восток длилась уже третий год. К одной из центральных башен прилегала оружейная палата и казармы, личные покои генералов и полководцев, достопочтенных офицеров, которые охранялись усерднее, чем сама граница — прибывшие господа несли с собой важные миссии и уже не один день строили сложнейшие стратегические операции. Их усилия ценились больше прочих и не допускалось, чтобы после захода солнца кто-то из слуг или же стражей смел беспокоить их. За ними обязаны были лишь следить охранники, люди, специально выделенные из элитного отряда. Войны Южного ветра, как с почтением и благоговением их называл народ, были отличны от других, а обучали их лучшие мастера, не знавшие снисхождения к минутной слабости. Генерал и предводитель этих воинов когда-то тоже был таким. Его нрав казался деспотичным, почти жестоким и крайне сдержанным. На его лице маской нефритового война застыла немая скорбь, а в тёмных глазах — вечное подозрение ко всему, что ему незнакомо. Он не принимал нового. Все методы, что применялись на нём во времена, когда через нечеловеческие страдания и пролитую кровь воспитывался воин, он применял сам, хотя с годами нравы смягчились, а новобранцы готовились стать не только клинком императора, но и источником великой духовности. Ему было двадцать восемь лет. Складный, сильный и выносливый, он был любимцем многих, когда дело не касалось службы. Он спокойно принимал приглашения знатных мужей выпить и посмотреть на танцы молодых и изящных красавиц-танцовщиц, мог заставить себя улыбнуться, если того потребует ситуация или явный намёк во взгляде влиятельного господина. Чон Юно не смел быть другим. Не смел ослушаться тех, кто стоял выше него по статусу, но и не забывал, кем является сам. Его ценность — единственное его достижение за все эти тяжкие годы, и даже война не могла спугнуть его решительной убеждённости в своих силах. Вчера пришло сообщение, что Южный пост на побережье Жёлтого моря захватили наёмники. Они всё ближе подбирались к центру, сердцу империи, и завтра генералу Чону придётся отправиться на разведку с отрядом. Ночь перед этим он не спал, бесконечно ворочался. Воздух казался горячим и почти невыносимым, а мысли перетекали из одной беспокойной идеи в другую. В конце концов, он тяжело выдохнул и медленно открыл глаза. В темноте просторных покоев трепетали слабые языки пламени свечей. Он бесшумно встал, накинул на широкие плечи чёрную накидку из плотного, как чешуя дракона, шёлка. Ткань приятно похолодила голую кожу, позволила хоть на мгновение забыть о почти июньской жаре и согнать ленную дремоту. Генерал уже долго хранил в разуме план, который, возможно, хоть немного помог бы в военных делах, поэтому направился в ночной тишине в подполье поста. Гладкий камень под его ногами блестел от недавно прошедшего дождя, будто запечатлевал каждое движение, каждый лёгкий вздох, сделанный мужчиной. Его уверенные шаги не нарушали мирного сна этого хрупкого мира, и лишь стража, стоявшая у тяжёлых дубовых дверей, встрепенулась, зашевелилась, словно механические игрушки, и безмолвно дала генералу зайти в густую, почти тревожную тьму. Он осмотрелся, хотя приходил сюда почти ежедневно, поднял тусклый фонарь и двинулся внутрь длинного извилистого коридора. Узкое пространство приводило других генералов и офицеров в раздражительное и угнетённое настроение, и только генералу Чону было вверено это непростое, но крайне важное теперь дело. Лишь одна камера в этой темнице была занята. Она была далека от звуков внешнего мира, от той живости, что была необходимо человеческому существу, поэтому Юно был больше, чем уверен — вскоре у него навсегда исчезнет возможность различить в хитром и враждебном взгляде хоть что-то привычное или же не отталкивающее. Он невольно остановился, когда услышал знакомое пение. Нежный и низкий голос разрезал оглушительную тишину, как изящное лезвие хвандо разрезает тончайший шёлк. Но он уже не был таким сладким. В нём таилась сумрачная безрадостность, и генерал наконец шагнул во тьму. Пение прекратилось, заключённый зашевелился, явно испугавшись внезапного гостя, но в свете фонаря генерал заметил, что ни один мускул на молодом измученном лице не дрогнул. Оно было полно презрения, ледяной насмешки. Так смотрят на врагов и предателей, но всё же Юно рискнул и вставил ключ в замочную скважину скрипучей решётки. Этот сгусток несчастья, облачённый в старые одеяния наёмников, не шевелился, выжидал, будто скрупулёзно продумывая план побега. Он был дикой израненной пантерой, и лишь в его невероятно аккуратных движениях генерал угадывал настоящий и весомый страх перед смертью. Мужчина поставил фонарь в небольшую нишу в каменной стене, скрыл руки в крупных складках накидки и грациозным поворотом головы снова привлёк к себе внимание. Их взоры встретились. Пленник ненавидел, когда это происходило, так что быстро отвернулся. — Ты ведёшь себя неуважительно, — эта полная снисхождения фраза ударила по самолюбию больнее хлыста, но не пробудила желания повиноваться и исправить свою ошибку. От такой вполне ожидаемой реакции генерал Чон глухо усмехнулся. Его стремительное и резкое движение, благодаря которому он оказался совсем близко к замершему на месте пленнику, заставило прижаться спиной к холодной стене. Цепкие пальцы взяли наёмника за подбородок, до боли сжали челюсть. Наёмник сглотнул и поднял на него глаза, сверкавшие ненавистью. От этого генерал улыбнулся шире. Он упивался этим чувством. Упивался тем, что неудачник, которого послали убить его две недели назад, теперь стоял перед ним на коленях и терпел унижение. Он не дёргался, молча переносил это, потому что, похоже, успел привыкнуть. В душу генерала это вселяло странное по вкусу разочарование — веселиться с теми, кто являлся неудачником по своей сути, было невыносимо скучно. — Эй… — мужчина не сдержался и склонился к его уху. В нос сразу ударил запах влажноватой от пота кожи. — Я пришёл, чтобы кое-что обсудить с тобой. Ты отлично понимаешь, о чём пойдёт речь, не так ли? — Отодвинься от меня, — ответ был ядовитым и крайне неуважительным. Юно помнил, как в первый раз это настолько вывело его из себя, что он не поскупился на десяток ударов плетью. Когда на пойманном наёмнике стража разорвала одежду, оголив почти белую кожу, на спине генерал рассмотрел старые и загрубевшие шрамы. Наёмник стоял на коленях, явно потеряв всякую надежду на побег, и даже не подозревал, что его неудача показалась Чону интересной и… До одури привлекательной. Пусть неожиданная покорность и раздражала, но неугасающий огонь в почти чёрных глазах не переставал гореть и волновать его. — Как скажешь, — сдержанно ответил генерал, отстранившись и заставив наёмника взглянуть на его. — Теперь нам действительно стоит поговорить. Поверь, мне известно слишком много, чтобы ты продолжал играть в молчанку. — Я не предатель. — Я знаю. Ты так старательно притворяешься храбрецом, но сломать эту маску — проще простого. — Юно провёл пальцем по его нижней губе, помрачнел, когда наёмник сморщился, показав отвращение. — И я хочу сделать это, Дун Сычен. В этот момент пламя в глазах напротив погасло, сменилось неконтролируемой паникой. Наёмник резко отстранился, оттолкнул мозолистую ладонь генерала. По его виду стало очевидно, что он сам себе подписал приговор, и что даже гнев великого императора не сумеет превзойти то ощущение провала, что ему пришлось испытать из-за собственной глупости. — Я хочу помочь тебе, а не убить, — его пальцы свободно и чуть ли не нежно убирают упавшую длинную прядь тёмных волос с уничтоженного вечными лишениями лица. Это приводит в замешательство, и Сычен замирает. Генерал не слышал его судорожного и сбитого дыхания. Он внимательно наблюдал, стараясь заметить хоть какой-то проблеск осознания и принятия. Но молодой наёмник, как и все до него, кто проникал на пост для одной только миссии, больше не реагировал. Он определённо знал, ради чего генерал потревожил его и без того незавидное существование. Его слух, всегда тонкий и чуткий, точно уловил, как от скуки стража болтала об отправке отряда Восточного ветра на юг. Значит, наёмники его школы добились успеха. Он бесконечно долго размышлял, что было бы, если бы старейшина разрешил пойти с ними, а не отмахнулся от незадачливого ученика и не отправил бы на верную смерть, сказав проникнуть на самый охраняемый пост на границе. Ему не везло до последнего. От дня рождения и до нынешней ночи, в которую генерал в очередной раз загнал его в капкан. Он впервые за много лет слышал своё имя, ведь учитель никогда не давал вспомнить, что у кого-то из подопечных есть личность, своя жизнь и история. Однако это всё ещё не могло исправить плохой кармы и неудачливости, которая за двадцать семь лет полностью испортила Дун Сычену жизнь. — Помощь таким, как я, отберёт у тебя всю удачу, — хрипло заговорил наёмник, не реагируя на продолжающиеся тёплые прикосновения генерала. Они были всё такими же, почти ласковыми и чужими. — Связываться со мной — плохой знак. — Неужели? И что же тогда с тобой делать? — мужчина выгнул бровь. Послышался шелест тяжёлого шёлка, слабо переливающегося в робком пламени фонаря, высокая фигура склонилась над поникшими плечами наёмника. — Убить тебя? Слишком неразумно. Ты больше похож на дезертира, готового сделать всё ради спасения свой шкурки, чем на убийцу. — Не смей. — Ты будешь жить. Сычен поднял на него нетерпеливый, отчаянный взгляд, заставивший генерала потеряться, выйти из себя. Он не смог стерпеть, неожиданно взял за плечо и прижал к стене. Под пальцами, что сжимались всё сильнее, чувствовались тонкие и как будто ломкие, как у младенца, кости, но наёмник не показывал, что ему больно, а лишь прикусил губу, прерывисто выдохнул. — Ты не умрёшь, — на китайском повторил генерал, и слабое тело наёмника содрогнулось в попытке вырваться. Юно крепче сжал пальцы, приблизился к нему, и тогда Сычен испытал что-то совершенно необъяснимое. — Ты дождёшься моего возвращения с Юга, и тогда, надеюсь, мы поговорим снова. — Ты очень самоуверен, — грубым и низким голосом ответил Сычен. — Не ожидал, что великий и непревзойдённый генерал готов так унижаться… Он посчитал, что хуже не станет, поэтому уставился в обрамлённые аккуратной каймой ресниц глаза. Он проклял всех богов, увидев в них несгибаемую решимость, и понял, что его слова сгорели, разлетелись пеплом по ветру, так и не достигнув затуманенного сознания. Юно же видел в своём поступке нечто другое. До его сердца, недосягаемого для чужих эмоций, донеслись призрачно слабые отголоски давно забытого чувства покоя. Это было схоже с облегчением, когда удалось каким-то чудом избежать смерти и затем взять её под контроль. — Великий и непревзойдённый генерал способен на многое. Особенно когда ему бросают вызов. Мужчина отпустил его, невольно скользнул взором по губам наёмника. Развернулся, и от его быстрых движений огонёк в фонаре дрогнул, как в Сычене дрогнула убеждённость, что его идеалы — единственно правильные. Он остался один. На влажноватых губах остался щекочущий кожу холодок чёрного шёлка. Не сдержавшись, наёмник незаметно поцеловал предплечье генерала, взаимно украв у того чувство безопасности. Сычен набрал побольше воздуха в лёгкие и опустил веки, опершись затылком в стену, вновь позволил своему голосу окрепнуть. Пространство тесной темницы заполнилось негромким, заунывным пением, напоминая этому месту о его разрушительности.