Ни коней, ни героев

Бывший, — всегда напоминал ему Ин Хо, едва Ги Хун называл его по должности, на которой того больше не было, и говорил Ин Хо это не с гневом или раздражением, а с… небольшим стеснением, с такой застенчивостью, которую можно было описать только как детскую. И которая совершенно не вязалась с образом Фронтмена. Ну… бывшего, как настаивал Ин Хо. Время больше не имело значения. Очень долго казалось, что ничего не имеет значения. Ги Хун принял своё решение, сделал свой выбор на той колонне. Игры продолжатся, с Ин Хо или без, с островом или без него, но единственное, что в тот момент именно значение, было жизнью — маленькой и хрупкой, которую убаюкивали в залитых кровью толстовках: одна принадлежала Ги Хуну, а вторая — её матери. 456 и 222. Он сделал свой выбор, самый главный в его жизни. Она будет жить, малышка Джун Хи. А они все — VIP-ы, Ён Иль, — они все увидят, что ошибались, Ги Хун докажет это. Пошли они нахуй. Пусть увидят — пускай Ён Иль попытается и провалится в своей попытке испортить его, превратить в ещё одно бездушное чудовище. Он не сделает этого — Ги Хун не сдастся. Он принял своё поражение, свою смерть, да, но он бы никогда не принял тот путь, по которому Ён Иль пытался его вести. Он окутал её теплом и безопасностью, эту маленькую жизнь, которую поклялся защитить. Мы не кони. Мы люди. За его спиной воздух холодный, и он раскидывает руки в стороны, делая один шаг назад, другой, пока земля под его ногами не исчезает, а гравитация не потянула вниз. И всё было так спокойно, плавно; падение до самого конца, свободное падение. Спокойствие и свобода. Он, может, и не смог остановить игру в конце, но зато он стал свободным. Больше никакой боли. Никакого горя. Он ошибался. Каким-то образом. Ги Хун не знает как. Может, это неимоверная удача. Может, чудо. Или, может, это были призраки всех Игроков, погибших на острове: Чон Бэ, Сэ Бёк, Сан Ву, Хён Джу, Гым Джа, Джун Хи — решившие, что его история ещё не закончена, что его душа не заслужила быть навечно запертой в месте, которое только брало, и брало, и брало, в месте, которое из раза в раз калечило и меняло его. Может, это милосердие (не украденная у него возможность умереть, а шанс упокоиться не на острове) или, возможно, его друзья-призраки не имели к этому никакого отношения и это — то, что он выбрался оттуда живым — было проклятьем. Жестокой шуткой. Ещё одной неудачной попыткой суицида. Ги Хун никогда не узнает. Единственное, что он знал наверняка, — он жив. Вопреки всему. Вопреки его желанию. И Фронтмен — нет, не Фронтмен, не Ён Иль — Ин Хо. Ин Хо был тут. Жил вместе с ним в Мотеле «Pink».

***

Ярость Ги Хуна с самого начала должна была быть направлена на Ин Хо. Не Дэ Хо. Парнишка был плутом и лжецом, но он не был чудовищем. Не таким, как Фронтмен (Фронтмен, маска, не Ин Хо). Не таким, как VIP-ы. Но хоть он и был поглощён кипящей яростью, в тот миг, когда он проснулся в больнице, уже на материке, с Ён Ильем у его постели, Ги Хун был… в основном опустошен. Раненый. Физически, конечно, но почему-то Ги Хун считал, что его сломанные кости и внутричерепное кровоизлияние не были самыми серьезными травмами, после которых он смог как-то выжить. Не совсем так. Он полагал… большая часть него была мертва — а, может, и весь он — ещё с 2021 года. После смерти Сэ Бёк. После того как Сан Ву воткнул себе в яремную вену нож. То, чем он был, было слишком уставшим, чтобы выдернуть капельницу из руки и сжать крепкий, удушающий кулак вокруг шеи Ён Иля. Ён Иль… Меня зовут Хван Ин Хо, не Ён Иль — Ин Хо, рассказывал он ему в больнице, пока Ги Хун смотрел на него со своего места, где голова покоилась на больничной подушке, вся обмотанная многочисленными слоями бинта. По его горлу спускалась трубка, а рядом стоял кардиомонитор, который бешено пищал, из-за, как полагал Ги Хун, присутствия Ин Хо. Мои поздравления. Вы справились. Знаю, у вас много вопросов, господин Сон Ги Хун, и я обещаю, что отвечу на них все, когда вы почувствуете себя лучше. Ин Хо сдержал своё обещание. Когда Ги Хун-таки восстановил достаточно свои здоровье и силу. Опять-таки, против своей воли. И Ги Хун смог сдержать себя: он не накинулся на убийцу Чон Бэ (не то чтобы у него были на то хоть какие-то силы, пока что не было, но он всё равно похвалил себя, что ничего ему не сделал). Ты не один, сказал тогда Ин Хо. Я понимаю. Я знаю, как ты себя чувствуешь. Я проходил через то же, что и ты. И Ги Хун поверил. Удивившись самому себе, он поверил словам Ин Хо, поверил в его прошлое. Игрок 132. Больная беременная жена не была выдуманной, а Ин Хо оказался такой же жертвой, как и Ги Хун. Ин Хо говорил правду. Ги Хун не знал, откуда он знал это, или почему продолжал верить словам, выходящим изо рта этого человека после всего, но он верил. Может, он совсем глупый, может, совсем ничему не учится. Слишком наивный. Но боль в глазах Ин Хо не могла быть не настоящей. Почему ты просто не дал мне там умереть? — спросил Ги Хун, когда трубку вытащили из его горла. Я не знаю, ответил Ин Хо. Снова правда. Я просто не мог. А ребёнок? опять вылетает вопрос из его грязного рта. Она в безопасности. Подходящая семья удочерила её. У неё будет хорошая жизнь благодаря тебе, твоему глупому, но бескорыстному и благородному поступку. И она не будет помнить случившегося. Игр. Не будет, подтверждает Ин Хо, сидя рядом с больничной кроватью Ги Хуна. Это было хорошо. Стало немного легче. Ги Хун никогда не хотел, чтобы она помнила его или его жертву, никогда не хотел, чтобы она помнила зверство этих игр. Он желал ей лишь помнить её мать, не смерть Джун Хи, а её тепло, её материнскую любовь, хотя они так мало времени провели вместе. Но это было к лучшему: теперь она вдали от игр и воспоминаний о всём том ужасе, произошедшем там. Вдали от него. Ги Хун не хотел растить ребёнка, даже если бы он выбрался оттуда вместе с ней. Он знал это. Отцовство — это не про него, как бы не было разрушительно это осознание. Он уже подвёл одну дочь. Он подвёл уже достаточно людей. Острова больше нет, так сказал Ин Хо. И опять, у Ги Хуна не было выбора, кроме как поверить. Однако, как бы шокирующие это не было, он действительно поверил Ин Хо. Не обращая внимания на все маленькие шепотки в своей голове: ты также доверял Ён Илью. Помнишь, чем это кончилось? Он ожидал, что Ин Хо уйдёт во время его госпитализации. Ин Хо так и не ушёл. По какой-то причине. Ги Хун провёл в коме три месяца, и его медсестре совершенно не было смысла лгать, когда она рассказывала, что этот «джентльмен», который в тот момент находился вне зоны слышимости, сидел с ним всё время, пока он был в коме, оплатил все его медицинские счёта и покрыл все сложные операции, нужные Ги Хуну, чтобы выжить. Это не имело никакого смысла. Почему Ин Хо остался. Почему он помог. Несмотря на враждебность Ги Хуна. Несмотря на то, что он рычал и скалился на него, как бешеная собака, требуя, чтоб он отъебался от него. Ин Хо остался. У тебя никого не осталось, холодно, без единой эмоции на лице сказал Ин Хо. И какое тебе дело? Какое. Действительно. Мысли Ги Хуна вернулись к разоблачению чужой личности, к короткому разговору с Фронтменом в его апартаментах на острове. Нож, который ему дали. Возьми этот нож с собой и избавься от мусора, который хочет убить тебя и ребёнка. Они крепко спят после еды и выпивки. Перережь им глотки по одному. Никто не заметит. Тогда Ги Хун решил, что Фронтмен просто пытается развратить его. Манипулировать им и ебать ему мозги своими играми. Хочешь убить меня? спросил Фронтмен. Вперёд. Здесь только ты и я. Никто не сможет тебя остановить. Но моя смерть ничего не изменит. Кто-то другой займёт моё место, и завтрашние игры продолжатся. И в этой игре тебе придётся драться с мусором, который будет пытаться убить тебя и ребёнка. Как только ты убьешь их всех, ты и ребёнок останетесь единственными Игроками. В следующей игре не могут играть двое. А после, согласно правилам, игра на этом закончится. Ты и ребёнок выйдете отсюда живыми. Даю тебе слово. Завтра они попытаются убить тебя и ребёнка, вспомнил Ги Хун слова Фронтмена — Ин Хо. Несмотря на все его травмы. Несмотря на кому. Каким-то образом эти слова остались в его голове, в той части его мозга, которая чудом осталась цела, звуча громко и чётко. И там не только слова Ин Хо. Ги Хун помнил слёзы в глазах Ин Хо, безмолвную мольбу, искреннюю и отчаянную, в его взгляде. Убей их первым. Это наилучшее, что ты можешь сейчас сделать. Тогда он этого не понял. Ги Хун ненавидел, что лишь сейчас понял истинные намерения Ин Хо, что он на самом деле пытался сделать. Я искренне надеюсь, что у тебя будет хорошая жизнь. Ин Хо пытался помочь. Своим собственным извращённым способом, единственным способом, который он знал и понимал, проведя года под влиянием игр и идеологией, которая теперь текла по его венам, словно чума, убеждения, сформировавшиеся под влиянием травмы, несправедливости и крови, — в конечном счёте это привело к его падению в пропасть, в ту яму, в которую Ги Хун отказался прыгать. Но несмотря на это, попытки Ин Хо были искренними. Не знал, что ты так заботишься обо мне, Ги Хун не произнёс это вслух, в основном потому что знал, что они были уже лишены сарказма. Почему? спросил он вместо этого. Почему ты пытаешься помочь мне? Почему ты вообще помогаешь мне? Почему ты до сих пор здесь. Возможно, я смотрю на тебя и вижу себя, ответил Ин Хо. Возможно, ты единственный человек во всём мире, который понимает, каково это. И я единственный человек во всем мире, который понимает, каково это. То, через что мы с тобой прошли. Никто из живых больше не поймёт, Ги Хун. Только мы. Только мы, сказал Ин Хо. И со временем Ги Хун устал от попыток заставить его уйти. В самом-то деле, что он мог сделать, прикованный к постели и с шейным ортезом на себе. Со временем он перестал противиться присутствию Ин Хо, принимая его помощь, чтобы сесть во время физиотерапии.

***

Он думал, Ин Хо оставит его, когда его выпишут. Он ошибался. Снова. Как оказалось, Ги Хун и умершая жена Ин Хо были не единственными такими же упёртыми. Ведь, отвезя Ги Хуна до мотеля, Ин Хо заявил, что остаётся. Тебе не стоит оставаться одному, сказал Ин Хо. Ты прошёл через операцию на мозг, Ги Хун. И спустя шесть месяцев в больнице, во время которых Ин Хо не отлипал от него ни на секунду, Ги Хун с прискорбием осознал, что избавиться от Ин Хо можно только прикончив его. А ещё он знал, что не сделал бы этого, не причинил бы Ин Хо боли. Ги Хун не мог сказать почему или же был слишком напуган, чтобы признаться. А ведь он убивал других и за меньшие преступления. Дэ Хо никак не был причастен к смерти Чон Бэ. Этот бедный ребёнок был в полном ужасе. Щибаль, что же я наделал? Горечь осталась. Да. Но если он отказался от возможности убить Фронтмена в тот день, когда он передал ему кинжал, то он уж точно не собирался теперь убивать Ин Хо. Или прогонять. Даже учитывая тот факт, что Ги Хун не понимал самого себя. Больше не понимал. Он позволил Ин Хо открыть для него входную дверь, а потом подождал около входа, пока он зайдёт следом за Ги Хуном.

***

Больше всего Ги Хуна, размышлял тот, удивляло не то, что он выжил после падения. Вопреки всем ожиданиям об обратном. А что же… Ги Хун, спустя полгода после финальной игры и госпитализации, поворачивает голову и тяжело вздыхает. Волосы Ин Хо немного щекотали ему нос. Но духу отодвинуть его ему не хватало. Не тогда же, когда Ин Хо спал и издавал эти тихие звуки из своих приоткрытых губ. Что удивляло Ги Хуна больше всего, так это его новая жизнь, которую он теперь делил вместе с Ин Хо. Бывшим Фронтменом. Вот что его удивляло больше всего. А ещё то, насколько прилипчивым — просто невероятно прилипчивым — оказался Ин Хо. Не таким контролирующим или собственническим, как когда он руководил играми. Просто прилипчивый. Детская и безобидная прилипчивость. Как у щенка. И Ги Хун просто не мог заставить себя наорать на Ин Хо или оттолкнуть его от себя, когда тот вторгался в его личное пространство (что, откровенно говоря, случалось постоянно), уж точно не тогда, когда Ин Хо выглядел точно как потерянный щеночек, спасенный из ледяной реки в середине декабря. Он не хотел. Не хотел забывать, кем был этот человек, сколько крови у него на руках. Кровь Чон Бэ. Но прямо сейчас он смотрел на что-то другое, не на маску, на кого-то, кто не был Фронтменом. Ги Хун смотрел на Ин Хо. Потерявшись и сбитый с толку ребёнок, перепуганный и травмированный. Ин Хо ещё спал, уютно устроив голову под подбородком Ги Хуна. Так, словно знал, что был в полной безопасности впервые за долгое время. Десять лет, посчитал в уме Ги Хун. Из того, что рассказал ему Ин Хо. Его первые игры прошли в 2015 году. С того момента прошло десять лет. С того момента он изменился, искалеченный точно также, как и Ги Хун, прошедший через ту же травму, что и Ги Хун, если не… хуже. Как Фронтмен, я старался сделать игры максимально справедливыми, дать каждому игроку возможность сразиться, победить честно и по правилам, сказал как-то Ин Хо, когда Ги Хун ещё лежал в больнице. Потому что они были хуже. Намного хуже. Игры Ин Хо в 2015. Персонал брал взятки, оружие контрабандой приносилось Игрокам в общежитие, еду и воду намеренно не давали, или давали, но недостаточно, с единственной целью — заставить людей убивать друг друга, прибегать к каннибализму как каких-то одичавших зверей. А потом его встретил пустой дом. Ин Хо прошёл через всё это зря. В конечном счёте он не смог спасти её. Слишком поздно. Пустой дом. Мёртвая жена и мёртвый ребёнок. Ги Хун прошёл через всё это зря. В конечном счёте он не смог спасти её. Слишком поздно. Дом с трупом его собственной матери. Ты единственный, кто понимает меня. А я единственный, кто понимает тебя. Ги Хун не хотел признавать, что Ин Хо был прав, когда сказал это неделю назад. Даже сейчас он не хотел признавать это. Но Ин Хо был прав. Какой бы не была отвратительной эта правда. (А разве правда не была отвратительной всю твою жизнь?) Ин Хо рядом с ним двигается, лишь немного, но этого оказывается достаточно, чтобы его тело практически легло на колени Ги Хуну. Игрок 456, мстительный и охваченный яростью, оттолкнул бы прочь Ин Хо. Сон Ги Хун, добрый и невероятно всепрощающий (мог ли он на самом деле простить Ин Хо — уже другая история), мягко обнимает Ин Хо одной рукой, даже не осознавая, что делает. Это было инстинктивно, из чувства защиты и чего-то похожего на нежность. Любовь. Любовь, её было так много. Ги Хун, наверное, просто задохнулся бы, если бы разрешил себе задуматься об этом ещё на секунду: кем он стал, во что их отношения превратились за последние месяцы. Или не просто месяцы. Ещё с того момента, когда их жизни пересеклись в первый раз, — четыре года назад. Правда, размышляет Ги Хун, в том, что он больше не Игрок 456. А Ин Хо больше не Фронтмен. Ин Хо больше не Игрок 132. И в этом месте, в этом доме — их доме — были только Ги Хун и Ин Хо. Здесь только ты и я, сказал Ин Хо тогда, на острове, в апартаментах Фронтмена. Ги Хун тогда тихо вздохнул: не сколько из-за обиды или поражения, а сколько от спокойствия, от того, как расслабляются мышцы, напряженные, окаменевшие за последние четыре года. Всегда на грани. Всегда пытаясь догнать призраков. Острова больше не было. Но всегда найдется другой остров, другое изолированное место в Корее, в котором могут и проведут следующую игру. Ги Хун знал это. Наша битва окончена. Ги Хун, прошу тебя, сказал Ин Хо ещё на первой неделе их совместной жизни в мотеле Ги Хуна. Мы можем не выбраться из игр живыми, если вернемся. Ги Хун уже был готов спорить, но, открыв рот, из него вышла только тишина. Он увидел, как Ин Хо смотрит на него — точно также, как он смотрел на него в покоях Фронтмена, когда раскрыл свою личность. Единственная разница лишь в том, что тогда, на острове, Ги Хун был ослеплён чувством ярости, боли и предательства, чтобы видеть дальше лжи, смерти и ненависти. Он не… ему хотелось верить, что он по-прежнему охвачен яростью и болью, по-прежнему предан, потому что только это казалось правильным: продолжать страдать, злиться, ожесточаться ради памяти о Чон Бэ, Джун Хи, Сэ Бёк, Сан Ву и жизни всех остальных, чья кровь окрашивала руки Ин Хо. Но если Ги Хун и так был измотан играми, то игра в то, что он до сих пор ненавидит Хван Ин Хо, вымотает его ещё больше. Даже если этот долгий путь к дружбе или чему-то более интимному с Ин Хо был для Ги Хуна как плевок в лицо… каждому, кто погиб из-за игр, из-за Фронтмена. Прощение имело связь намного глубже, чем любовь. Возможно, всю свою жизнь Ги Хун проведёт в бессознательных попытках простить Ин Хо. Но он бы мог — и он боялся — полюбить этого человека, на поиски которого он потратил последние четыре года. Я не могу снова пройти через это, Ин Хо никогда не говорил этого вслух, но его глаза говорили за него. Я не могу снова пройти через игры, но я пройду, если это то, чего ты хочешь. Я умру вместе с тобой, Ги Хун. И это было доверие, настолько безусловное и уязвимое, как доверие ребёнка. Как доверие собаки. Я не верю в людей, не произнося вслух сказал Ин Хо, не отрывая взгляда от Ги Хуна, но я верю в тебя. Ну так что, Сон Ги Хун, ты будешь продолжать пытаться уничтожить игры? Или мы просто будем самыми собой? Никаких лошадей. Никаких героев. Лишь мы. Ги Хун отвечает Ин Хо своим смягчившимся взглядом. Как всегда его взгляд смягчался, когда он смотрел на Ён Иля ещё в игровом общежитие. Хорошо, вслух говорит он, больше никакой борьбы, в которой мы не можем победить. Мы просто будем собой. Не конями. Не героями. Собой. К огромному удивлению Ги Хуна, это не было похоже на поражение, не было похоже но то, что он сдался. Ги Хун сделал достаточно, он боролся изо всех сил. Это было похоже на покой, на это негласное есть только ты и я и наша с тобой новая совместная жизнь.

***

Прилипчивость Ин Хо со временем никуда не делась. Если Ин Хо хвостиком ходил за Ги Хуном по Розовому мотелю — их дому, их дому, даже если никто из них не скажет этого вслух — словно потерянный щенок в первый день, когда Ги Хун вернулся туда, то по сегодняшний день он абсолютно точно также вплотную следовал за ним по всюду. Если не ближе. Если не чаще. Тень. Человек, нуждающийся в своём спасителе. Собака. Он не отойдёт от Ги Хуна ни на шаг, как и в прямом, так и в переносном смысле. — Ин Хо. — Ги Хун перестал идти и обернулся, но его слова не звучали грубо. У него был вежливый тон. Год назад он бы сказал, что чуткость — не то, что заслужил Хван Ин Хо, но за этот год многое изменилось (Ги Хун не мог бы сказать, что именно, или же слишком боялся дать название происходящему), суть в том, что он произнёс это — имя Ин Хо — мягко и с доброй (хотя и немного кривой) улыбкой. Ин Хо был уже… ну, здесь. Близко. Очень близко. В личном пространстве Ги Хуна. В ту секунду, когда Ги Хун повернулся, Ин Хо чуть не врезался в него. И да, Ги Хун уже давно привык к этому, к этой детской прилипчивости Ин Хо, к мужчине, ниже него, который не переставал следовать за ним по пятам буквально двадцать четыре на семь, но что ж… Он думал, особенно долго ему придётся привыкать к другому. К глазам Ин Хо, смотрящего на него, которые были слишком яркими, слишком наивными, слишком невинным. Не осталось и следа от Фронтмена, холодного, жестокого. Что только усложняло задачу выгнать Ин Хо. Не из их дома. Не из его жизни. Просто… — Что такое, Ги Хун-щи? — Просто… как бы, — Ги Хун тихонько смеётся, но как-то безрадостно и неловко. — Мне правда надо в туалет. Ин Хо кивнул. И смотрел. Ждал, пока Ги Хун скажет, что не так. — И ну… ты не можешь пойти со мной в туалет, когда я, ну знаешь, делаю свои… дела? Ин Хо моргнул. Щибаль. Это, очевидно, происходило не в первые. Легче… никогда не становится. Почему-то Ин Хо никак не мог… запомнить. А Ги Хун жестоким быть не хотел. Нет, Ин Хо — не Фронтмен. Он больше не человек, которым был в прошлом. Это был мальчик, травмированный, потерянный и прилипчивый. А Ги Хун был… Он понятия не имел, кем он был для Ин Хо. Ги Хун знал лишь то, что мог увидеть, а прямо сейчас он видел взгляд, которым Ин Хо смотрел на него: смотрел так, словно Ги Хун украсил ночное небо звёздами, словно он повесил Луну над их домом и заставил солнце вставать каждое утро с нежным поцелуем солнечного света на щеке Ин Хо, когда Ин Хо открывал глаза и первое, что он делал, это смотрел на Ги Хуна. Как он всегда это делал, ещё с первых дней этого нового начала. Вот… Вот как Ин Хо смотрел на него. Каждый раз. Ещё со времён игр, ещё с тех дней, когда Ги Хун просыпался в больнице. — Вот. — Он мягко ведёт Ин Хо к креслу, одна рука обернулась вокруг плеча Ин Хо. — Подожди здесь, хорошо? — Кресло не просто так уже стояло лицом к дверям ванной. Как-никак, Ги Хун проделывает это не впервой. Он посадил Ин Хо, задержавшись руками на плечах Ин Хо на секунду дольше необходимого — просто чтобы убедиться, что Ин Хо останется на месте. — Но Ги Хун… — Я буду здесь, прямо за этой дверью, — обещает Ги Хун, — я скоро вернусь. — Он говорил это снова и снова, каждый раз, когда ему нужно было в ванную. Это ПТСР, одним вечером предположил Джун Хо, когда зашёл проведаться (обычно он приходил увидеть и проверить Ин Хо). Он и Ги Хун тогда сидели выпивали, пока Ин Хо спал, отклеившись от Ги Хуна (редкое событие); Ги Хун пил соджу, а Джун Хо безалкогольное пиво. Мелочи, напоминающие, что Джун Хо перенёс трансплантацию почки, бескорыстный акт любви Ин Хо в юности. Он почти потерял вас на острове, господин Сон, сказал Джун Хо в тот вечер, а Ги Хун всё время ему напоминал с мягкой улыбкой на лице, можно просто Ги Хун. Что-то в моём брате умерло в тот, когда он потерял свою жену, так сказал Джун Хо. Ги Хун даже пьяный помнил это ясно как день. Ин Хо тяжело открываться другим людям и заботиться о ком-то. Он оберегал её так сильно, а потом потерял вместе с ребёнком. Он правда заботится о вас, господин Сон. Ги Хун. Он думал, что потерял и тебя, когда вы лежали на полу весь в крови после последней игры. Но вы вернулись. И сейчас он до ужаса боится мыслей, что потеряет ещё кого-то, что когда-нибудь снова потеряет вас. Вот почему он… Такой прилипчивый. Горе. Страх. Травма. Ин Хо стоял и смотрел, как Ги Хун падает, как гравитация забирает его. Всё ниже, и ниже, и ниже. Он смотрел, как лицо Ги Хуна исчезает с экрана, как на его место приходит тьма. Игрок 456 выбыл. Ещё одна потеря. Тогда Ги Хун не понимал, почему Ин Хо заботился о нём. Возможно, он до сих пор не понимает. Не до конца. Но он понимал скорбь, понимал страх потерять любимого человека. Месяцы назад он бы сказал, что Ин Хо не имеет никаких прав бояться потерять его. Но сейчас… — Я никуда не денусь, — мягко, с нежностью сказал он. Ин Хо, послушно сидевший в кресле, взглянул на него, как потерявшийся мальчишка. Как будто Ги Хун вот-вот исчезнет и никогда больше не вернется. Но Ин Хо слушался, насколько бы он не был эмоционально зависимым, когда Ги Хун приказывал ему. Но Ги Хун никогда не делал этого с приказным тоном, а скорее с мягкостью и нежными глазами. Он машинально успокаивающе сжимает плечи Ин Хо, даря ещё одну ободряющую улыбку, прежде чем отступить в ванную. Когда он вернулся спустя некоторое время, взгляд Ин Хо был прикован к двери, потом он перевёл его на Ги Хуна; и Ин Хо посмотрел на него так, словно видел перед собой Бога, словно он думал, что Ги Хун бросит его, но теперь Ги Хун был здесь. Словно дверь в ванную была райскими вратами, которые вновь открылись, чтобы вернуть Ги Хуна к нему. Это было… забавно, в некотором роде, мило и по-детски, но ещё немного… грустно. Что Ин Хо живёт каждую секунду в страхе. Страх пройти через ещё одну утрату. Страх потерять его. Ги Хуну всё ещё было сложно привыкнуть к тому, как много он значит для Ин Хо, к реальности, в которой бывший Фронтмен нуждался в нём — словно потерянный ребёнок, маленький и ранимый, которому нужен его родитель. Он подошёл и взъерошил Ин Хо волосы. Это вышло само по себе. Постоянно крепнувшие близость и привязанность сделали это действие каким-то естественным. Прежде чем он понял, что делает, его пальцы уже зарылись в волосы Ин Хо, пока тот, словно домашний кот, счастливо закрыл глаза и потянулся головой вверх, прося больше ласки.

***

— Щибаль. — Ги Хун понял слишком поздно, чтобы успеть остановиться. Раздался испуганный крик, и его рука вместе со всем передом Ин Хо оказываются залиты горячим кофе. Он подумал, что… должен был знать. Конечно, Ин Хо ведь всегда был рядом. Только потому что Ги Хун немного задумался, пока делал себе чашку кофе, а Ин Хо молча стоял за ним, не означало, что его не было тут. В его личном пространстве. И в тот миг, когда Ги Хун повернулся. — Прости, — произнёс Ин Хо. Ги Хун поставил кружку на место и взглянул на Ин Хо. И в самом-то деле, он не собирался ругаться, и уж тем более кричать. Потому что это Ин Хо был весь в горячем кофе и Ин Хо выглядел немного слишком похожим на щеночка, которого пнули ногой и который готовился, что на него сейчас накричат: взгляд смотрит в пол, голова опущена, крепко сжатая челюсть подрагивала, а губы слабо дрожат. Он выглядел так, словно действительно считал, что Ги Хун будет злиться на него. Кофе было горячим и оно всё оказалось на руке Ги Хуна, вот, пожалуй, что сейчас происходило в голове Ин Хо. То немногое, что попало на руку Ги Хуна, было ничем по сравнению с беспорядком на рубашке Ин Хо. Ну, технически на рубашке Ги Хуна. Он купил Ин Хо новую одежду, но почему-то у того была это привычка — носить одежду Ги Хуна, которая была слишком большой на нём. Из-за этого он выглядел до нелепого… мило. И Ги Хун ненавидел признавать это.

***

Со временем спать стало спокойнее. Ин Хо был всё таким же прилипчивым, если не хуже. Но… всё стало немного спокойнее. В первый раз, когда он и Ин Хо спали вместе… ну, Ги Хун не совсем прямым предложил Ин Хо залезть к нему в постель, когда он вернулся в Розовый Мотель с людским эквивалентом бродячего кота. Первая ночь… Ги Хун помнил их первую ночь. Ин Хо уже тогда был очень прилипчивым, но он не запрыгнул Ги Хуну в кровать как только сам Ги Хун залез в неё. Это было неловко, мучительно неловко, поскольку Ги Хун предложил Ин Хо отдельную комнату (это чертов мотель в конце концов), но Ин Хо всё ёрзал и медлил. Ещё он не избегал смотреть Ги Хуну в глаза. Просто… Ги Хун знал, что это был за взгляд. У Га Ён был тот же страх в глазах, когда она, такая крошечна и маленькая, прокрадывалась в его комнату после кошмара, вырвавшего её изо сна; это было уже больше десяти лет назад. Ин Хо, конечно, не ребёнок, по крайней мере физически. Но… У Ги Хуна никогда не получалось отвернуться от людей, нуждающихся в помощи, нуждающихся в нём. Бывший Фронтмен не был исключением. Иди сюда, сказал он в первую ночь, давая Ин Хо устроиться на его простынях, свернувшись в крошечный клубочек рядом с ним и удобно уткнувшись головой в изгиб шеи Ги Хуна. Как ни странно (и пугающе), нахождение кого-то рядом впервые за… такое дорогое время, ещё с времён его развода, помогло уснуть быстрее. Несмотря на воспоминания про игры, несмотря на жестокость и скорбь, несмотря на то, что это был Ин Хо. Следующим утром Ги Хун никак не упомянул об этом. Как и Ин Хо. Но он подвинулся, давая место, давая Ин Хо крепко обнимать его следующей ночью, и ночью после этой, и ночью после. И стало лучше. Со временем стало спокойнее. Не успел Ги Хун опомниться, как он уже не знал, как спать без Ин Хо, оплетавшего его своим руками. Впрочем, кошмары всё равно не были чем-то необычным. Ги Хун проснулся от тихого хныканья и слабого шевеления рядом. Когда он раскрыл глаза, комнате стояла темнота. Воздух был холодный, нетронутый утренним ветром, которому ещё только предстоит подняться. Ин Хо в его руках морщился, стонал неразборчивый шёпот. Ги Хун боялся, что точно знал, что преследовало Ин Хо в его кошмаре. Мы не кони. Мы люди. А люди… Ги Хун не был уверен, хотел ли Ин Хо сохранить это в секрете в тот первый раз, когда он разбудил его от кошмара. Ин Хо действительно просто ужасно пережил первую ночь: проснулся весь в слезах, дрожащий, вцепившись в рукав Ги Хуна. Ги Хун тогда решил, что у Ин Хо и не было выбора, когда он был настолько травмирован. Он сказал, — признался — что этот кошмар был о последней игре Ги Хуна. Высотная платформа. Взрослые мужчины, которые пытаются убить ребёнка. И Игрок 456. Я думал, что потерял тебя, сказал Ин Хо тогда. В ту самую ночь. Ги Хун посмотрел на него. Он не сказал ничего в ответ, рана была ещё слишком свежей (причём даже сейчас Ги Хун не знал, смог бы ли признаться самому себе, что он и Ин Хо наконец-то начали исцеляться. Часть Ги Хуна, охваченная чувством вины и мучительной боль, расценила бы попытку вылечиться как предательство. Ты не имеешь права на исцеление, когда они все мертвы: Чон Бэ, Сэ Бёк, Сан Ву — все). Но он выводит успокаивающе круги по спине Ин Хо и даёт ему прижаться к его груди ближе, несмотря ни на что. Возможно, исцеление никогда не спрашивает, не спрашивает хочет этого Ги Хун или нет. Не спрашивает, хочет этого Ин Хо или нет. Потому что стало лучше. Ин Хо всё ещё снились кошмары, да, но не так часто, как раньше. Не такие плохие, предположил Ги Хун, потому что он уже не плакал или метался во сне, как раньше. — Ин Хо. — Он легонько потряс его за плечо. Нежно. Его голос был таким же ласковым. — Ин Хо, это просто сон. Ты в порядке. Я… Я в порядке. В основном его кошмары были связаны с Ги Хуном. С падением. Самопожертвованием Ги Хуна. Попыткой суицида. Если бы у Ги Хуна или Ин Хо хватало смелости называть вещи своими именами. Ведь разве это можно было назвать жертвой, когда он пытался убить себя после придушенного восстания? Ребёнок был всего лишь… предлогом для Ги Хуна, чтобы осуществить задуманное. То, что Ги Хун не умер, не означало, что он не пытался. То, что он выжил, не означало… Он не мученик, вот что Ги Хун знал. И он не… пытался умереть. Теперь нет. Иногда это пугало его — мысли о исцелении, хотел он его или нет. Это было гротескно или, может, поэтично — как Ин Хо, тот же человек, что ранил и изувечил его, был единственной причиной, по которой он снова хотел жить. Это поразило Ги Хуна. Потому что если бы он снова оказался на той колонне, с ребенком на руках, с тем, что у него теперь был Ин Хо, он боялся, что не принял бы того же решение, что и в тот день. Ин Хо вернул ему желание жить. Ин Хо исцеляет его, медленно, но верно. Хван Ин Хо помог ему найти причину улыбнуться вновь и прямо сейчас Хвану Ин Хо снился кошмар о том дне, когда Ги Хун почти умер. — Ин Хо, — ещё раз позвал он его. Также нежно. — Милый, всё хорошо, это просто плохой сон, — короткая пауза, и потом звучит: — Я тут. Со мной всё хорошо. Ин Хо моргнул. Он заметно растерян и дезориентирован, хотя свет не включён. В его глазах стояли слёзы и страх. Но секунду спустя его взгляд падает на Ги Хуна и… Страх ушёл. На его смену пришло что-то другое: облегчение, вина. — Я не остановил её, — произносит Ин Хо. Но это было что-то новое. Ин Хо раньше ничего такого не говорил, когда Ги Хун будил его от кошмаров. — Что ты не остановил? — вопрос Ги Хуна был всё таким же мягким, таким же терпеливым и нежным. — Игру, — надломлено ответил Ин Хо. — Я не остановил её. Я… — Он всхлипнул, его тело всё затряслось — не из-за кошмара, а, как показалось Ги Хуну, спрятанного глубоко внутрь чувства вины. — Я просто стоял там и смотрел, Ги Хун. Я не остановил тебя. Не остановил игры. Мне, — ещё один всхлип, — мне очень, очень жаль. — Я здесь, — после короткой паузы говорит Ги Хун. Неизменно мягко. Неизменно нежно. — Ты мог умереть. — Ин Хо посмотрел на него, по-прежнему окруженный руками Ги Хуна. В темноте, в глазах Ин Хо Ги Хун слышал это — не произнесённое, молчаливое Я мог потерять тебя. — Но я не умер, — сказал Ги Хун и добавил: — Ты не потерял меня, Ин Хо. — Эти слова вырвались из него быстрее, чем он успел бы проглотить их назад. Ты не потерял меня. — Ты… — продолжил Ги Хун, не в состоянии сейчас остановиться, — ты никогда не потеряешь меня. Ин Хо смотрит на него. Ин Хо выглядел… таким же шокированным, как и Ги Хун. Ты никогда не потеряешь меня. Это был тот же человек, что убил Чон Бэ, тот же человек, который разрешил новорожденному ребенку участвовать в играх на смерть, человек, который ответственен за насилие и смерти тысяч людей. Но в то же время это был не Фронтмен. И даже не Ён Иль. Это Ин Хо. Просто Ин Хо. И ты больше не Игрок 456. Ты Ги Хун. Ги Хун поддался вперед и коснулся своими губами губ Ин Хо. Мягко. Нежно. Осторожно. Ин Хо не отстранился, и поцелуй продолжился. Губы Ги Хуна прижались к губам Ин Хо, и тот ответил на поцелуй. Столь же мягко. Столь же нежно. И всё — впервые за много лет — было на своём месте. Жизнь вновь была на своём месте. Прямо сейчас, вот так. Здесь только ты и я, вспомнил Ги Хун слова Ин Хо, сказанные тогда, ещё в апартаментах Фронтмена. Он вспомнили желание перерезать горло Фронтмену, но слова Фронтмена были правдивы тогда — и они были правдой до сих пор. Только ты и я. Может, не Игрок 456 и не Фронтмен. Не герой и чудовище. Не конь и беттер. Просто… Просто мы. Ин Хо и Ги Хун. Да, подумал про себя Ги Хун, углубляя поцелуй. Мы. Ему нравилось, как это звучит.