Пойман с поличным

      Сквозь неравномерные струи едва теплой воды из душа до Галфа донесся тяжелый металлический хлопок двери, ведущей в раздевалку. Он криво улыбнулся, предвкушая победу, и вылил на мокрые волосы шампунь, яростно намыливаясь, как всегда, — словно пытаясь перекроить себя заново.       «Злодей успешно повержен», — в голосе молодого футболиста слышалась пустота, когда он поздравлял себя.       «Если не можешь вынести жару, убирайся из кухни» — это было одно из любимых наставлений Мэй. Оно как нельзя лучше подходило к событиям, которые там разворачивались: Галф повысил температуру, и наследник Джончевиватов выскочил из пламени, прежде чем его дорогой костюм успел хоть немного подгореть.       Галф знал, кто он такой. Узнал его в тот же миг, как тот ввалился в комнату с напыщенными альфа-приставами и позерскими позами из Инстаграм. Неужели он думал, что его не опознают?       Галф был тайцем, а не англичанином. Он видел заголовки о Суппасите Джончевивате и его связях с другой семьей, которую обычные люди в их стране не осмеливались упоминать. Исчезающие члены семьи, перестрелки, о которых ходили слухи, дела, связанные с наркотиками. Этот человек был гребаной мафией. Вероятно, все Джончевиваты являлись таковыми. В союзе с этой безымянной династией страха — внезапная дрожь пронзила тело Галфа, когда его пальцы бессознательно коснулись внутренней стороны бедра, нащупывая…       Так что, как бы Галф ни хотел, чтобы его швырнули на плитку в душевой и безжалостно взяли сзади, — потому что, боже мой, он был настоящим Адонисом, и он это прекрасно знал, — мафиозный папочка не входил в его список дел.       Ведь разве не из-за семьи Джончевиват он вообще оказался в Лондоне? Галф с горечью покачал головой, вспомнив об этом, и наклонился, чтобы выплюнуть приторную пену от шампуня, попавшую ему в рот. Он со зловещим удовольствием наблюдал, как она беспомощно исчезает в сливе душа, кружась в неудержимом, тошнотворном водовороте. Да, это все их вина — этого клана. Он был там один, под гнетом знакомой, давящей, удушающей тяжести, которая, казалось, легла на его плечи всем миром. Как и всегда.       Он был Атласом из числа титанов, которому было суждено вечно держать на своих плечах небо и землю — ведь жизнь так легко сравнить с мелодрамой из греческой мифологии.       Именно из-за этой потрепанной, выцветшей, волшебной старой книги с мифами и легендами Галф был так очарован — книги, которую его папа с любовью перелистывал перед сном вместе с ним и его старшей сестрой Боу. По крайней мере, таким он помнил это сейчас, сквозь розовые очки ностальгии, пока смывал с длинных блестящих конечностей пену от геля для душа с ароматом цветущей сакуры.       Далекие воспоминания о том, как они были вместе: папа, мама, Боу и Галф. На ферме, под теплыми лучами тайского утреннего солнца, перед поездкой на велосипедах в школу, бабочки порхают туда-сюда по окрестным горным лугам, усеянным нежными ароматными полевыми цветами. Четыре пары глаз смотрят на аистово гнездо на крыше сарая, восхищаясь грациозной элегантностью величественных бело-серых птиц — их новых соседей.       Это воспоминание снова и снова всплывало в памяти Галфа. Мучительная кинематографическая петля. Его сердце переполнялось счастьем маленького мальчика, которым он когда-то был. Но воспоминания об этой радости и невинности причиняли боль и терзали его душу. Они предполагали, что так будет всегда: они вчетвером, в безопасности, на земле своих предков, под танцующими, пятнистыми золотыми лучами, наблюдают, как аисты собирают ветки, чтобы построить свой семейный дом.       Год спустя неразлучники вернулись, как обычно возвращаются аисты, и обнаружили, что все их труды пошли прахом. Не осталось ни гнезда, которое нужно было бы восстанавливать, ни сарая, ни фермы, ни семьи — ничего, кроме обугленного, черного, безмолвного леса, который уродовал печальные поля.       И именно за эти двенадцать коротких месяцев Галф невольно превратился в Атласа — бога из живых рассказов от папы и тех неземных иллюстраций. Человека, несущего на своих плечах весь мир.

//

      Мью запрокинул голову, подставляя лицо под струю теплой воды, которая успокаивающе стекала с насадки для тропического душа в ванной комнате его квартиры. Он хотел принять не душ, а…       Каждая клеточка его тела напряглась, когда он последовал за футболистом, за сопляком Канавутом, в раздевалку команды. Когда тот уходил, его задница… что ж, Мью мог бы пойти на войну ради такой задницы. С губ сорвался тихий вздох разочарования.       Он вдруг вспомнил о Елене Троянской — «лице, которое спустила на воду тысячу кораблей», как выразился Марлоу. Хотя в данном случае именно задница, а не лицо, разжигала войны в любимых с детства эпических сказаниях греческой мифологии.       Хотя это казалось уместным. Бахус — или, может быть, Дионис? — одобрил бы это, — лукаво блеснул глазами Мью.       И дело было не только в заднице — еще и в уверенности. В напористости. В дерзости. Это так соблазняло. Мью хотел его. А Мью Суппасит был человеком, который привык получать то, чего желало его сердце или член.       Но он не мог пойти за ним, не так ли? Он уже видел это: «Знак Ланга». Они заклеймили мальчика — метка была прямо на внутренней стороне гладкого бедра. Не татуировка, а клеймо на коже, напоминающее хозяину, что мальчик… принадлежит Лангам.       Поэтому Мью сдержался, хотя в груди у него слегка сжалось от незнакомого, мимолетного чувства — сопереживания. Он понял, что Галф Канавут, несомненно, каким-то образом оказался в ловушке, в липкой, запутанной, ядовитой паутине этой семьи.       Но это была не битва Мью, предупредил он себя — ему нужно было выбраться из собственной паутины. И он должен был думать о Пайтуне. Все он делал ради Пайтуна.       Руки скользили по скользкой коже, пока он принимал душ, яростно натирая себя губкой — ему всегда нужно было смыть все это: грязь прошлого, стыд за эту грязь, боль прошлого. Мью ахнул, когда мочалка задела шрамы — знакомый электрический разряд от блестящих белых следов, оставленных двумя пулями, которые впились в плоть его левого плеча.       И осознание — когда он нежно провел указательным пальцем по шрамам, чтобы вновь ощутить эту почти приятную боль, — что и он, и Канавут были по-своему отмечены Лангами.       Мысленно возвращаясь к незнакомому мужчине, Мью позволил руке скользнуть вниз. По рельефным влажным мышцам груди, мимо подтянутого живота и намека на паховую складку, вниз, вниз, пока он не добрался до своей нетерпеливо твердеющей эрекции.       Может, он и не сможет принять душ с Галфом Канавутом, но что мешает ему призвать эти губы, чтобы они немного ему помогли? Макс был прав: они чертовски хорошо смотрелись бы на его…       Мью закрыл глаза, откинулся на прохладную плитку цвета слоновой кости, облизал губы, почувствовав трепетное предвкушение, и начал играть.