Слышите? Кап-кап... Так умирает любовь.

***

      Из центра ладони, из открытой раны, походящей на разорванный бабочкой кокон, лилась кровь. Капли алой жидкости разбивались об пол, тем самым напоминая звук поломанного крана в ночной тиши. Пальцы непроизвольно подрагивают, пытаясь справиться с болевыми ощущениями, которые с каждой секундой нарастают в геометоической прогрессии. Казалось, он делает все, чтобы продлить страдания. Не хватает лишь костра под ногами, какой разжигали в период инквизиции, и плети, ложащейся на спину.       Начиналось все, впрочем, спокойно. Выдохните, пожалуйста.       Ин-Хо находился в своих покоях, но не в покое. Со стороны тот напоминал задумчивую аквариумную рыбку, которая в свою очередь походила на ту, что пекут бабушки своим внукам . Мужчина не просто сверлил стену, а просвечивал ее насквозь, как это делает рентгеновский аппарат в больнице. Комната была идеально убрана, а в голове — все полки свернуты. Миниатюрный ведущий, живущий на улочках мозга, сминал в руках личное дело Хи-Суна — офицера, носящего черный комбинезон. Заводить собственную игру без ведома распорядителя — опрометчивое решение. Ин-Хо испытывает все чувства от «а» до «я», будто некто быстро-быстро переключает каналы, щелкая пультом . Гнев, брошенность, даже оттенок ревности.       Взгляд мужчины опускается на рацию, что, даю Вам слово, задрожала от страха быть убитой в сию секунду. «Офицер. Зайдите» — слова вылетают вместе с паром изо рта — до того холодно они прозвучали.       Хи-Сун выходит из комнаты наблюдения совершенно спокойно, никак не ожидая того, что на него скоро обрушится кара в виде рояля из старых мультиков. Он не боялся Ин-Хо, но и голову в пасть льва сунуть не был готов. Проще говоря, на работе офицер не перегибал с неформальным общением, добавлял его в миску в меру, как муку, — строго по рецепту. — Господин Хван, чем могу быть полезен? — Снимите маску и подойдите ко мне, — не «ближе», не «сюда». Ко мне.       Офицер избавляется от анонимности, кладет предмет гардероба на тумбу и решительно подходит к Ин-Хо. Он смотрел надменно, точно уличный торговец на попрошайку. Ведущий упивается возможностью распоряжаться временем и действиями подчиненного. — Господин Пак, теперь избавьтесь от перчатки. Любой.       В голове офицера проскочила мысль швырнуть эту перчатку на колени распорядителя в качестве вызова, как это делали перед дуэлями раньше. «Не молчите! И не ходите вокруг да около!». Однако эта идея упала вниз, ударяясь о горло, сдавленное испугом. Всякие, всякие мысли полетели в направлении сердца и легких, как оборванные лифты небоскребов.       Ин-Хо привлекательным, еще не запачканным отпечатками пальцев и брызгами крови кинжалом оставляет след на раскрытой, словно объятия, руке. Он делает это со скоростью рыси, прыгнувшей на зайца. Офицер стискивает челюсти, будто захлопывает сундук. — Вы очень доверчивы и слишком исполнительны, Хи-Сун. Чем шире объятия, тем легче распять . Слышали о таком? Но распял не я Вас, а наоборот. Видимо, я слишком избаловал Вас властью. Будьте тише. И улыбнитесь. Мне доводилось убивать и за меньшее неповиновение.       Хи-Сун пытается отвлечь свое внимание разглядыванием плитки и складок костюма. Резкая боль вынуждает его осесть на пол, пока наручник ладони все еще сдавливает запястье. — Вам не хватало денег, офицер? Не молчите. — Хватало, господин Хван. Это наиболее рациональное использование тел. Они ничего не принесли в этот мир при жизни… так пусть сделают это посмертно… — голос, словно тряпка, пропитан сожалением. — Вам стоило посоветоваться со мной, Хи-Сун, разве я не прав?       Ведущий склоняется над офицером и нащупывает на его костюме застежку. Изо рта кармана выскакивает портсигар с изображением трех фигур — небольшой сувенир, подаренный Ин-Хо при вступлении Хи-Суна в должность. Тот поджигает сигарету и подносит ее к губам мужчины. — Так горды, что не примите мой дар? — Пак отворачивается, пряча слабость. — Никотин может вызвать кратковременный обезболивающий эффект, но как поже… Верное решение.       Хи-Сун прикусывает сигарету и делает затяжку. Он напоминает утопающего пловца с трубкой, жалостливо пьющего воздух. — Вы очень красивы, когда курите. Может, мне стоит заставить Вас выкурить всю пачку? Так, наверное, сделал бы мой отец. Если бы я его знал — это раз, если бы я таскал сигареты домой — два.       Офицер дрожит телом. Ведущий дрожит душой. Предательство со стороны Хи-Суна незамедлительно включает проектор воспоминаний, на котором запущены десятки других ситуаций с похожим сюжетом. Ин-Хо просто не может позволить хоть кому-то (а тем более родственной душе, как говорила рыжеволосая девочка из мезонинов ) обращаться с собой подобным образом. Чтобы Вы почувствовали это, давайте представим… Вы приходите на экзамен. Друг или подруга уверяет Вас, что ничего не учил (-а). Но далее Вы наблюдаете то, как он (-а) дает безупречный ответ! И так на каждом зачете. Масштаб уменьшила намеренно, однако суть ясна.       Кровь пачкает руки, пол и совесть. А впоследствии, кстати, еще кое-что. — Хи-Сун, как думаете, я могу доверять Вам после этого?       Офицер трясет головой, точно лошадь, отгоняющая от себя мух. — Ошибаетесь. Могу. Но не потому что я прощаю все обиды, а потому что я не допускаю повторений. Встаньте, — командует Ин-Хо.       Хи-Сун готов поклясться, что он видит, как в глубине глаз мужчины танцуют черти. Ведущий не отводит взгляд ни на секунду, словно в его зрачки встроены прицелы. Ин-Хо поднимается с кресла, чтобы оказаться в одной системе координат с офицером, и ведет его к барной стойке. На позвоночнике стойки стоит пара бокалов с виски, а еще… лежит какая-то бумага. — Подпишите. — Что это? — Наша небольшая договоренность, — улыбается распорядитель, туша сигарету. — Еще один крупный прокол с Вашей стороны, и я буду вынужден подвесить Ваше тело в качестве отрицательного примера для всех остальных. Вы не взяли с собой ручку? Не беда.       Ин-Хо сдавливает рану на ладони, и Хи-Сун обхватывает его пальцы собственными. Ох, какая ностальгия! Они так же держались за руки в Большом сеульском парке на свидании! Кровь полилась активнее, попадая прямо на место крестика, какой можно найти на картах с кладом. Мужчина дергается, пытаясь избавиться от хватки, но ведущий ожидал такого маневра. — Сейчас я Вас отпущу, но сначала позабочусь о том, чтобы не пошло заражение крови.       Ведущий целует офицера в скулу , поглаживает его руку, то ли смеясь, то ли давая себя последнюю возможность проявить тепло перед долгой зимой в их отношениях. …Видимо, все-таки второе. Поверьте, Ин-Хо умеет любить! Он может быть безукоризненно нежным, как облако в штанах . Но это лишь в нерабочее время. А на играх мужчина — олицетворение честности, требовательности и правопорядка.       Он отстраняется и ощущает на губах соль. Слезы. Их не так много, но сейчас будет больше в ра-А-А… зы. — А! Черт, черт, — ругается Хи-Сун, свободной рукой вгрызаясь в мрамор барной стойки, чтобы унять боль, как когда-то в бедра Ин-Хо, чтобы контролировать его.       Уж лучше бы ведущий опустил его руку в чан с кислотой. Или всего туда закинул, как парочку из фильма про каких-то самоубийц . Тогда наказание было бы менее унизительным. — Все кончилось, Хи-Сун. В некоторой степени я даже не разочарован, что нанял Вас. Другой бы уже попытался дать заведомо проигрышный отпор. Умеете думать наперед. Пусть будет Вам уроком. — Что с... остальными? — Я Вам расскажу, ведь поведать мой план так называемым остальным Вы уже не сможете — договор подписан. Не стану марать руки в очередной раз. Я сделаю так, что каждый из участников твоей игры будет подозревать другого в прекращении работы операционного стола. Они быстрее поубивают друг друга, чем это смогу сделать я. — Изощренно, господин. — Для тебя — просто Ин-Хо, Хи-Сун. Омой лицо холодной водой и перебинтуй рану. Мне стоит тебе говорить о том, что сегодня ни о каком ночном свидании и речи не может идти? — Даже если бы я зарезал всех VIP-персон, ты бы все равно позволил касаться тебя, — раздраженно кидает офицер и уходит в ванную, где висит его полотенце, стоит его зубная щетка, лежит его бритва…       Ин-Хо уже не слушает. Ни шум воды, ни скулящее шипение Хи-Суна не может перебить бунт, образованный новой очередью мыслей: каждая кричит что-то, плакаты в воздух тянет. Нужно расставить все на места в своей голове. И на время убрать с прикроватной тумбы их совместную фотографию с рыбалки.       Любить — больно , но оба переживут это. Вы ведь не думали, что их любовь — розовые зайцы, ласки на рассвете и румянец на щеках? О, не смешите мои подковы! То есть... клавиши. Мы же люди в конце концов...

***